Глава 8 Купечество

Глава 8

Купечество

Разумеется, в городах, как центрах торговли и промышленности, немаловажную роль играло «торговое сословие». Численность его, при торговом характере города и количестве торговых заведений, была огромна. На 1900 г. в Петербурге торговлей занимались 15 тыс. человек; только лоточную торговлю вразнос вели в столице в 1902 г. 12 тыс. человек. Однако необходимо подчеркнуть, что это не обязательно были купцы. Вопреки распространенному мнению, купцом был не тот, кто торговал (торговым сословием купечество было чисто номинально), а тот, кто входил в купеческую гильдию, платя гильдейские сборы. Торговать мог и крестьянин, и мещанин, и цеховой, и дворянин – достаточно было взять торговое свидетельство. А вот пользоваться купеческими правами, имея звание купца, мог только плательщик гильдейских сборов. К XIX в. гильдейское купечество было уже привилегированным городским сословием, свободным от подушной подати, телесных наказаний и рекрутской повинности. А не уплатил раз в год сборы в размере 1 % от объявленного, потребного для вступления в ту или иную гильдию, капитала – будешь обращен в «первобытное состояние» – в мещане или крестьяне. А значит, будут тебя пороть (это бы еще ничего, шкура не купленная), и сыновья твои пойдут в рекруты. Могли быть и иные причины вступления в гильдию. Отец известного русского историка искусства Н. П. Кондакова был хотя и крепостным князей Трубецких, но главноуправляющим всех их имений: «Отец, – вспоминал Кондаков, – поставил своею задачею дать образование детям, проведя их через гимназию и университет, и, собственно, поэтому его освободили от крепости и он записался в купцы 3-й гильдии…» (90; 37).

Купец. Конец XVIII в.

В XVIII в. гильдейское купечество в количественном отношении было более или менее стабильным. А в XIX в., главным образом после Отечественной войны 1812 г., нанесшей колоссальный удар по народному хозяйству, и заграничных походов, начинается его упадок и вытеснение торгующим крестьянством. За 1816–1822 гг. число гильдейских свидетельств по империи сократилось почти на четверть, и на столько же увеличилось количество крестьянских промысловых свидетельств. В Тульской губернии, которая среди центральных губерний занимала по количеству купцов среднее место, с 1816-го по 1824 г. число торгующих крестьян возросло в 17 раз, а количество купеческих свидетельств сократилось на треть. В 1800 г. здесь на 100 душ мещан и оружейников приходилось 20,5 купца; к 1808 г. – до 30 купцов. А затем начался спад: в 1816 на 100 мещан – 13,2 купца, в 1824 г. – 10,1 купца. Правда, позже наметился некоторый рост: в 1854 г. на 100 мещан приходилось 17,4 купца, но прежнего места купечество никогда более уже не занимало. Это и понятно: Великие реформы 60 – 70-х гг. XIX в., нанесшие сильный удар сословному строю, сделали ненужными гильдейские привилегии.

Купеческие права распространялись не только на самого купца с семьей, но и на его братьев, и племянников, и в паспорте так и писалось: «купеческий племянник». Потому все, кто мог, правдами и неправдами старались записаться в гильдию, хотя бы в 3-ю, и столько было по русским городам купцов, которые в конце года чуть не по миру ходили, лишь бы заплатить гильдейские! Подлинных же, ведших большой торг или занимавшихся промышленностью, купцов, если не 1-й, то хотя бы 2-й гильдии, было немного, а в иных уездных городках первогильдейских и вовсе не бывало отродясь. В торговом Рыбинске из почти 300 купцов мужского пола первогильдейских (с включением почетных граждан, то есть выходцев преимущественно из купеческого сословия) было два человека!

Страстный поборник регламентации и «партизан», как говорили в ту пору, служения всех и вся государству, Петр I обязал государственной службой и купечество, которому даже было запрещено переходить в другие сословия. Купцы являлись как бы финансовыми агентами правительства (собственно, такое положение «гостей» было свойственно и временам царя Алексея Михайловича), а кроме того, были обязаны участвовать в городском самоуправлении: это должно было обезопасить торгово-промышленное население от хищников-воевод и прочей приказной саранчи. Прежде всего, речь шла о раскладке и сборе податей.

Но, так или иначе, купечество, как торговое сословие, играло огромную роль в городской жизни, и его собственный образ жизни в той или иной мере накладывал отпечаток на жизнь всего города. Несколько богатейших купцов порой ворочали не только городской торговлей и промышленностью, но и владели… администрацией, заставляя ее плясать под свою дудку. Уже говорилось о богатейшем нижегородском мучном торговце (на его водяных и паровых мельницах перемалывалось более 3 млн пудов хлеба в год), миллионере Н. А. Бугрове, поднесшем губернатору на блюде груду надорванных губернаторских векселей. Мог ли такой губернатор-должник не «потрафлять» своему кредитору? Старообрядец-беспоповец Бугров не только устроил Филипповский, Малиновский, Городецкий и другие раскольничьи скиты, но и обеспечил их спокойное существование в эпоху нового всплеска гонений на староверов. Достаточно было всучить обер-прокурору Синода К. П. Победоносцеву деньги на устройство при Великом сибирском пути передвижных вагонов-церквей.

В свое время променял Бугров помещику Турчанинову свой огромный родительский дом на лесное имение. Позже дом перешел к городу, и в нем был устроен театр. Бугров, не желавший, чтобы там, где жили его родители, «голые бабы через голых мужиков прыгали», выкупил дом у города, а через неделю подал в городскую думу бумагу: «Желая в мере сил моих придти на помощь Нижегородскому Городскому Общественному управлению в удовлетворении особых городских нужд, имею честь предложить Городской думе приобретенное мною здание на Благовещенской площади бывшего театра гг. Турчанинова и Фигнера в полное распоряжение Городского Управления безмездно с тем, чтобы в этом здании впредь никогда не допускалось устройство какого-либо театра или увеселительного заведения» (163; 493).

Вот и возьми его «за рупь за сорок», ежели он и синодские церквипередвижки по Сибирскому пути устраивает, и дома городу дарит…

Все более или менее представляют себе облик купца так: окладистая борода, длиннополый кафтан нараспашку на объемистом чреве, с жилеткой и рубахой-косовороткой в горошек навыпуск, лаковые сапоги… Но современник-петербуржец писал в 1900 г. о столичных торговцах: «Торговцы в парадных, роскошных магазинах на Невском проспекте, Морской и кое-где на прилегающих улицах… одеты по последней моде; их своеобразная галантность роднит их с их собратьями в столичных магазинах Западной Европы. В своей частной жизни они стараются не отставать от петербургских чиновников: те же театры, клубы, рестораны и кафе. Последние годы… наложили свой отпечаток и на эту группу лиц, заставив их интересоваться политическими, общественными и профессиональными вопросами» (Цит. по: 75; 234). Так что время и место делали свое дело. Конечно, здесь речь идет, скорее всего, о приказчиках, которые всегда были галантнее своих хозяев, но все же…

Однако это – к началу ХХ в., когда следует говорить не столько о купечестве, сколько о предпринимателях, ворочавших огромными миллионами и нередко даже юридически бывшими уже не купцами. Прежний купец был индивидуалистом, ведшим дела на свой страх и риск и норовившим «вывернуть шубу», «пригласить на чашку чая», облапошить, объегорить, надуть своего же брата-купца, с которым только что в трактире сидел за «парой чая» или обмывал в «растеряцыи» сделку «холодненьким». А к рубежу веков появились и укоренились понятия «торговый дом», «товарищество», «акционерное общество».

Откуда появлялись купцы? Вот род петербургских купцов Лейкиных, из которых последний, Н. А. Лейкин, выйдя из купечества, стал известным в свое время писателем. Прадед – крестьянин Ярославской губернии, приехал в Петербург, торговал пирогами, записался в ораниенбаумское купечество пирожного торга. Дед уже записался в петербургские купцы, имел лавку в Гостином дворе по Суровской линии, торгуя кружевами, лентами и т. п. Отец, ввиду плохого состояния дел в лавке, поступил приказчиком в контору Герике, торговавших иностранными товарами в Гостином дворе. Сам мемуарист, окончивший Реформатское училище, также сидел в кладовых с приказчиками, стал описывать гостинодворские нравы и так «вышел в писатели».

Был когда-то у графов Шереметевых садовник Петр Елисеев (а отец его, скорее всего, был просто – Елисей). То ли за успехи в выведении на редкость крупной земляники, то ли за иные заслуги, но году в 1812 г. получил он «вольную». В 1813 г. открыл он на Невском проспекте в Петербурге скромную торговлю винами и колониальными товарами, а уже к 1821 г. снял под иностранные вина помещение в Санкт-Петербургской таможне. После его смерти в 1825 г. делами занималась вдова, Марья Гавриловна, с помощью сыновей Сергея, Григория и Степана. Как и какими винами они торговали – достоверно сказать трудно, но в 1843 г. появилась фирма «Братья Елисеевы» с капиталом ни много ни мало – 8 млн руб. Уже через два года фирма закупила в Голландии три собственных корабля, а в Бордо, Хересе, Опорто и Мадейре были заложены собственные винные погреба. Были годы, когда фирма скупала на корню урожай целых винодельческих районов Франции! Этого показалось мало: в 1864 г. Григорий Елисеев совместно с финансистом Брандтом основал частный коммерческий банк и стал первым председателем его правления. Тут вскоре и кончилась купеческая династия Елисеевых: Григорий Петрович получил личное дворянство. С 1892 г. дела перешли в руки следующего поколения Елисеевых, а с 1896 г. Григорий Григорьевич стал управлять делом единолично и создал акционерное товарищество на 600 паев с капиталом в 3 млн руб. Товарищество теперь владело не только винными погребами, пароходами, конными обозами, но имело свои кондитерские и рыбные цеха, крымские виноградники, конные заводы и 117 доходных домов в Петербурге. Оборот товарищества за 15 последующих лет составил более 396 млн руб., а ежегодная чистая прибыль составляла до 250 тыс. руб. А в начале ХХ в. Г. Г. Елисеев приобрел и радикально перестроил выстроенный некогда Казаковым для золотопромышленницы Козицкой огромный дом на Тверской и такие же роскошные дома-магазины выстроил на Невском проспекте и в Киеве. Москвичи и петербуржцы нескольких поколений знавали «Елисеевские»… В 1910 г. Григорию Елисееву было пожаловано потомственное дворянство. Купцы? Дворяне? Предприниматели!

Н. Д. Мыльников. Портрет ярославского купца Соболева. 1830-е гг.

Или вот Н. Г. Чумаков. Макарьевский мещанин, он имел небольшой кирпичный завод, доходы от которого даже не покрывали потребностей семьи, включавшей семерых детей. Сын его, И. Н. Чумаков, уехал в Кострому и поступил приказчиком в табачную лавку. Через семь лет он открыл собственную табачную торговлю, взяв туда своего брата. Табак братья по дешевке закупали в Малороссии, куда ездили по очереди. Через три года, в 1839 г., Чумаков снял помещение и устроил табачную фабрику, точнее кустарную мастерскую, где сам работал мастером. Тут уж пришлось записаться в купцы 3-й гильдии. В 1843 г. был уже куплен дом, куда перевели фабрику, выпускавшую курительный и нюхательный табак и сигары. Привод на фабрике был конский. Затем был куплены лабаз на Нижегородской ярмарке и земля в Костроме, построен двухэтажный дом на каменном подклете. В 1863 г. трое братьев становятся купцами уже 2-й гильдии и учреждают товарищество «Торговый дом Ивана, Макара и Михаила Чумаковых». В 1866 г. фабрика расширена, в 1868 г. куплен пароход, в 1872 г. – еще один дом, к которому пристроен фабричный корпус, уже с паровой машиной. Впоследствии куплен еще дом с землей, где устроены склады и типография для печатания этикеток со станком (!) для разрезывания акцизных бандеролей. «К 1917 г. ежедневно махорки выпускалось четыреста ящиков по пятьдесят фунтов… нюхательного табаку около двухсот ящиков (по одному пуду), а также небольшое количество табаку «листового», который шел в калмыцкие степи не для курения, а закладывался в рот за щеку и пережевывался. Кроме того, выпускалось в год около десяти – пятнадцати пудов высшего сорта нюхательного табака, который употреблялся состоятельными людьми… Эти табаки изготовлялись каждый раз по особому заказу, чтобы были свежи. Для раздушки употреблялись дорогие естественные духи: розовое масло, бергамотное и т. д. ‹…› Высшие сорта шли за границу – во Францию и Германию… мятное масло поставлялось японской фирмой Кабояжи (Нагасаки)». Мало того, по жалобе соседки на отравление воздуха при расширении фабрики были поставлены воздушные насосы, фильтры и высокие вытяжные трубы (вот когда началась охрана окружающей среды! – Л. Б.). Для нового трехэтажного корпуса был куплен двухцилиндровый дизель и построено машинное отделение, оборудование куплено было частично в Петербурге, у фирмы Сан-Галли, а частично в Германии, в Кельне. Но кроме того, с 1855 г. Чумаковы занялись торговлей хлебом. Была приобретена лавка в Мучном ряду, а в 1872 г. куплена земля и выстроены малая (четырехэтажная) и большая (шестиэтажная) паровые мельницы. Для обоих корпусов была заказана двухцилиндровая паровая машина, а оборудование закупалось в Цюрихе (94; 20–38).

Вот откуда начиналось предпринимательство в России. С малого. Не одни мещане и купцы становились предпринимателями. Уроженец Чухломского уезда Ф. В. Чижов был дворянином, хотя его отец всего-то служил учителем в Костроме. Побывал Чижов за границей и за связь с революционной эмиграцией даже посидел в Петропавловской крепости, занимался распространением шелкопрядного червяка, а там и организовал постройку железной дороги от Москвы до Троице-Сергиева Посада, выкупил казенную убыточную Курскую железную дорогу и сделал ее доходной, играл большую роль в торгово-промышленных и банковских кругах Москвы. Нажил миллионное состояние. И завещал все его на создание промышленных училищ в Костромской губернии. На эти деньги в Костроме были построены и содержались механико-техническое и химико-технологическое училища, в Кологриве и Чухломе – сельскохозяйственные, в Макарьеве – ремесленное училище, а, кроме того, в Костроме – родовспомогательное заведение.

Таких предпринимателей немало появилось в России к рубежу веков. Вот хотя бы Адольф Юльевич Ротштейн, выходец из Берлина, ставший к концу жизни директором правления Петербургского Международного банка, «серым кардиналом» и правой рукой министра финансов С. Ю. Витте. Делец скользкий: Н. А. Варенцов в подробностях поведал о попытках Ротштейна вовлечь нескольких богатейших московских тузов в аферу с добычей железной руды в Олонецком крае; тузы устояли перед соблазном, да и с купеческой хваткой смогли выяснить подлинную ценность месторождения, а вот великий князь Петр Николаевич, чьим именем прикрывался Ротштейн, – попался на удочку, приобретя 70 % акций. И поделом ему: он деньги не зарабатывал. К богатейшим людям страны принадлежали Поляковы – династия «железнодорожных королей». Основание капиталам заложил винными откупами Самуил Самуилович Поляков, служивший управляющим имений министра почт и телеграфов графа Д. И. Толстого (который ему небескорыстно и покровительствовал). Деньги от торговли водкой вложил он в первые железные дороги, каменноугольную и металлургическую промышленность Юга России. Делец это был беззастенчивый: именно на его дороге, «сшитой» на живую нитку, потерпел крушение царский поезд у станции Борки. Но дело замяли, зато банкирский дом Поляковых в 1903 г. имел более 53 млн руб. активов. А еще в 1897 г. племянник Самуила Полякова, Владимир, получил потомственное дворянство. После смерти С. С. Полякова движимого и недвижимого имущества (например, знаменитый дом Лаваля на Английской набережной, купленный затем правительством у наследников для расширения Сената) осталось на 32 млн, хотя наличными – менее 9 тыс. руб.

Таким же богатейшим дельцом стал петербургский купец 1-й гильдии, а затем барон и действительный статский советник Гораций Осипович Гинцбург, создатель крупного банкирского дома, председатель правления Ленского золотопромышленного общества (с 1908 г. – англо-русского общества «Лена-Голдфилдс»), крупнейший пайщик Алтайского общества «Асташев и Ко», в котором вместе с Гинцбургом участвовали графы И. И. Воронцов-Дашков, Н. В. и В. В. Левашовы, П. А. Шувалов, П. П. Дурново. Недурная компания…

Предприниматели? Ну и жулики тоже… Владелец банкирского дома «Захарий Жданов и K°» (не все же Самуилу, Лазарю или Якову Поляковым или Гинцбургу банковскими делами заниматься) и учредитель банкирской конторы «Деньги» был типичным биржевым игроком, в частности, спекулировавшим акциями того же Ленского золотопромышленного общества и даже просто занимавшимся, с помощью своего партнера Филиппова и через журнал «Деньги», прямым шантажом финансовых учреждений. В 1912 г. в Петербурге появилась банкирская контора «Киреев, Петровский и K°» – специально для игры на бирже, а через месяц лопнула, оставив вкладчиков ни с чем (минимальный вклад был 200 руб.). Почти одновременно лопнул банк и некоего Толстопятова (типичная купеческая фамилия), а вскоре компаньон Киреева Петровский и бывший управляющий делами Толстопятова начали новое «дело» в банкирской конторе А. П. Кропотова… И опять нашлись доверчивые вкладчики: ведь о «твердом купеческом слове» и тогда без устали твердили журналисты.

Но все же мы будем вести речь не об этих скороспелых прыщах.

Богатые купеческие особняки, заказывавшиеся известным архитекторам или покупавшиеся у разоряющегося дворянства, практически ничем не отличались от дворянских. Различие могло быть разве что в б?льшем количестве икон в жилых покоях: нередко у купечества были специальные молельни (моленные) с обширными божницами, аналоями и собранием церковных книг. Так, в знаменитом особняке Рябушинского на Малой Никитской, выстроенном в стиле модерн (там сейчас дом-музей М. Горького) на самом верху была небольшая молельня. Впрочем, образные могли быть и в домах старого барства. От барского практически не отличался и быт богатого просвещенного купечества – те же балы, обеды, гости, гувернеры и гувернантки для детей; тот же европейский костюм и та же обстановка в комнатах, вплоть до коллекционирования диковинок, картин, гравюр и создания обширных и ценных библиотек. От беззаботного барства крупное купечество отличалось лишь тем, что должно было вести свое «дело», но и дело это было крупным, европейского типа, и велось в конторах и на бирже, а отнюдь не в лавке или лабазе.

На барский, «иностранный манер», был поставлен дом богатейшего торговца бакалейными товарами А. В. Андреева, отца будущей жены поэта Бальмонта. Дом этот стоял в самом центре тогдашней Москвы, в выходившем на Тверскую Брюсовом переулке: «С увеличением нашей семьи к дому пристраивались комнаты, во дворе возводили флигеля и службы: конюшни, коровник, прачечную и кладовые. Большая часть двора была крыта огромным железным навесом. Под ним складывались товары, что свозились для магазина. Около ворот было двухэтажное каменное помещение, где хранились более деликатные товары: чай, доставленный из Китая, зашитый в мешки из буйволовой кожи. В «фабрике», как назывался этот дом, в первом этаже была паровая машина, приводящая в движение разные мелкие машины, что пилили сахар. Во втором этаже сахарные головы оборачивали в синюю бумагу или наколотый сахар укладывали в пакеты. Там же сортировали, развешивали и убирали чай в деревянные ящики на два, четыре и больше фунтов. В таком виде они отправлялись в провинцию. Главная клиентура отца, кроме москвичей, конечно, были помещики. Они выписывали по отпечатанному прейскуранту в свои поместья запасы товаров на целый год. Для этого и предназначалась особая упаковка товаров, которой и был занят большой штат служащих.

Машину и всякие приспособления отец выписывал из-за границы, куда сам ездил осматривать новые изобретения по этой части…

К весне, как только солнце начинало пригревать и лужи подсыхали, на камни нашего двора расстилали новые ярко-желтые рогожи, и на них высыпали для просушки целые кучи зеленого горошка, бобов, изюма, чернослива, сахарных стручков…

Совсем напротив нашей детской находились службы: коровник, каретный сарай, дальше – конюшни, над ними сеновал…

Купец. 1820-е гг.

В середине двора стоял наш двухэтажный изящный особняк… Из тесной передней поднимались по широкой лестнице светлого полированного дерева, устланной цветистым ковром, в парадные комнаты. Из приемной с резными шкафчиками и стульями светлого дуба вели две двери: одна в кабинет отца, другая – красного дерева с матовыми узорными стеклами – в залу. Кабинет отца – маленькая комнатка с вычурным лепным потолком, изображавшим голубое море, из волн которого выглядывали наяды и тритоны… Между окон кабинета помещался большой письменный стол, за которым никто никогда не писал. На столе стояла тяжелая бронзовая чернильница без чернил, бювар с бронзовой крышкой без бумаг, бронзовый прорезной нож, ручки, которые не употреблялись. Над диваном висела итальянская картина «Смерть святой Цецилии» из мозаики…

Зала была самой большой комнатой в доме. Три больших зеркальных окна, с которых спускались прекрасные атласные занавеси. В простенках два зеркала. На подзеркальниках большие голубые фарфоровые вазы в золоченой бронзовой оправе с крышками. По стенам зала высокие стулья орехового дерева, обитые красным бархатом. В углу – рояль Бехштейн, шкафчик с пюпитром для нот. Жардиньерка с искусственными цветами, которые, по настоянию подросших сестер, были заменены живыми. Золоченой бронзы часы – земной шар, поддерживаемый двумя амурами, – стояли на деревянной подставке. По углам залы четыре канделябра той же золоченой бронзы со стеариновыми свечами, такая же люстра посреди потолка, свечи, обмотанные нитками, от которых должны были зажигаться фитили свечей, и никогда не загоравшиеся, когда к ним подносили спичку.

Гостиная была черного дерева, обитая синим шелковым штофом, стены затянуты тем же шелком… Столы черного дерева покрыты плюшевыми скатертями, бахрома которых спускалась до пола. Пол затянут сплошь светло-серым ковром, на подзеркальнике часы розового фарфора с изображением пышных дам в широкополых соломенных шляпах. Около них стояли безделушки из того же фарфора – какие-то тарелочки, вазочки неизвестно для какого употребления. Освещалась эта гостиная канделябрами и люстрами такого же розового фарфора.

За гостиной, отделенной тяжелыми портьерами на шелковой подкладке, – будуар. Кретоновая мягкая мебель, золоченые стульчики, небольшие шифоньерки. В углу – мраморный камин. На нем часы совсем необычайные: в них двигался циферблат, а неподвижная золотая стрелка показывала время. На шкафиках и полках стояли китайские вазы и разные китайские безделушки.

Убранство всех наших парадных комнат носило французский характер. Меблировал их месье Паскаль – известный в Москве драпировщик. Бронза во всех комнатах была выписана матерью из Парижа (через магазин Шнейдера на Кузнецком мосту). В каждой комнате был свой стиль. Предметы из одной комнаты не переносились в другую. Каждая мелочь всю жизнь стояла на своем месте. Во всех комнатах в углу висели небольшие иконы в изящных окладах.

За этим будуаром – две небольшие комнаты, спальни моих родителей. Затем проходная комната, из которой несколько ступеней вели вниз в пристройку: столовую и классную. Из нее через буфет лестница наверх в детскую и лестница вниз в первый этаж, где в небольших и низких комнатах размещались старшие братья и сестры со своими гувернантками.

Меблировка в этих комнатах везде была одинаковая: кровать, покрытая белым пикейным покрывалом, перед кроватью коврик. Мраморный умывальник, в который наливалась вода сверху, она текла в таз при нажимании педали. Шкафик для белья. Письменный стол и этажерка для книг…

Эти три этажа соединялись между собой узкими лестницами полированного дерева…

В самом низу, в полуподвальном этаже, были людская и комнаты для прислуги. Комнаты горничной, портнихи и экономки мало отличались от комнат моих сестер. На окнах белые занавески, та же кровать, только без пружинного матраца, покрытая белым пикейным одеялом, гора подушек, вместо шкафа – сундучки, у каждой свой; иконы с венками из бумажных цветов. На стенах олеографии, фотографии в дешевых рамочках.

И во всем доме, во всех углах его ни соринки, ни пылинки, всюду порядок и чистота, за которыми следила моя мать.

И были все эти три этажа отдельными царствами, мало соприкасавшимися между собой. В них царила моя мать, управляя жизнью каждого из нас с одинаковой бдительностью и строгостью» (6; 29–30).

Похожа на этот, поставленный на барскую ногу дом, обширная квартира другого богатого купца, Харузина; правда, семейная обстановка и отношения с прислугой попроще, на купеческий лад: «Мы переселились на Большую Ордынку, в дом Синицына… Вход был со двора, мощенного булыжником, с дорожкой из плитняка, ведущей от калитки при железных с фигурной решеткой воротах к главному подъезду самого владельца. Наш подъезд был крыт двухскатной пологой железной крышей… Со двора надо было ступить по невысоким ступенькам на мощные гранитные плиты подъезда… Стоило дернуть медный звонок… и уже слышны были торопливые шаги сбегавшей вниз по лестнице горничной. Внизу была небольшая прихожая, но холодная, и раздевались поэтому наверху, в большой передней. Лестница, выкрашенная в желтую масляную краску, с перилами из балясин, выкрашенных в белый цвет, широкая и пологая, делала красивый поворот.

С лестницы в дверь входили в переднюю, оклеенную желтыми, под ясень, обоями, с ясеневой же тяжелой мебелью – диваном и несколькими стульями, с зеркалом в ясеневой раме с подстольем в простенке между двумя окнами, уставленными зелеными растениями. Из передней одна дверь вела в две следующие друг за другом небольшие узкие комнаты (одну из них занимала сестра моя Лена с гувернанткой, другую – тетя наша Александра Ивановна)… Другая дверь в передней вела в комнату, называвшуюся «приемной», в сущности почти всегда остававшуюся пустой, но которой нельзя было дать другого назначения потому, что она была проходной, связывавшей залу и гостиную. В этой комнате мебель была обита кретоном…

Зала была, как говорили тогда, «барская» – большая, в четыре окна с долевой стороны и в три окна с поперечной. Стены белые, «под мрамор», широкие подоконники, паркет – превосходной мозаичной работы с красивым рисунком. Маминым вкусом сюда были внесены: бронзовая изящная люстра, два относящихся к ней канделябра на подстольях двух узких и длинных зеркал, занимавших простенки между окнами долевой стороны, бронзовые же бра в несколько свечей на стенах, массивный ореховый стол, раздвигавшийся на две половины, которые стояли обыкновенно у двух противоположных стен и сдвигались посреди залы под люстрой для чайного и обеденного стола, когда бывали приемы, ореховые же стулья по стенам со сквозными спинками и камышовым переплетом на сиденье, рояль и горка для нот в углу и растения на окнах (из них помню кактусы… хибискус – его называли «китайским розаном», олеандры, илекс, восковое дерево)…

Комнаты тети и сестры Лены примыкали к долевой стене залы. В Лениной комнате мое внимание привлекали только два предмета. Это была, во-первых, висевшая над кроватью сестры тетина икона Казанской Божьей Матери… Другой предмет – письменный стол… характерный для 60-х годов: ореховый полированный, на изящно изогнутых и крепких ножках, с зеркалом против сидящего за столом, с красивыми полочками по обеим сторонам зеркала…

Ее (тетина. – Л. Б.) комната, по ее понятию, не должна была напоминать спальню – иначе, по понятиям того времени, нельзя было принимать в ней гостей. Тетя поэтому спала не на кровати, но на кожаном диване, в нижнюю часть которого она каждое утро убирала свои подушки с простыми наволочками и ситцевое стеганое одеяло с простынями. Этот диван с зеленой обивкой, ореховым ободком спинки, несколько дешевых деревянных стульев, столы ломберный и маленький круглый, покрытые белыми вязаными салфетками, горка и киот – вот и все убранство… На окнах – «цветы»…

В. А. Тропинин. Портрет шуйского купца Киселева. 1830-е гг.

«Мамина комната»… – небольшая удлиненная комната в одно окно. Перед окном стоит стол, покрытый бархатной скатертью. В углу между окном и дверью в гостиную – кушетка… За дверью в гостиную по той же стене – широкий диван; у противоположной ему стены и вокруг стола – мягкие стулья… Вся мебель очень удобна, располагающая к покою…

За «маминой комнатой» следует спальня папы и мамы, и ею заканчивается анфилада комнат… Эта комната была ширмами перегорожена на две части. Задняя составляла собственно спальню, с двумя орехового дерева кроватями… с мраморным умывальником с педалью, с красивым двухстворчатым киотом, перед которым горела лампада. В передней части комнаты между окнами стояли орехового дерева письменный стол папы, горка с хранившимися на память вызолоченными солонками и прочим и мамин комод с приделанным к нему зеркалом.

Другая половина квартиры примыкала к только что описанной под прямым углом. В ней помещались столовая и две детские окнами во двор и отделенная от них коридором большая комната, слывшая под названием «папин кабинет» и предназначавшаяся для его занятий. Красивая комната с камином и расписными потолками, но оказавшаяся такой холодной, что ее превратили в кладовую… Из коридора же вели двери в небольшие комнаты, занимаемые одна – мальчиком, служившим у папы в приказчиках, другая – нашей экономкой, Ольгой Ивановной.

Столовая наша оставила на меня малое впечатление. Но, помню, в ней висел киот, перед которым я часто застаивалась. В нем были две иконы: вверху – непонятная мне по символичности своей «Живоносный источник» и внизу – святой Алексий Божий человек… а по сторонам – четыре святителя московских. Перед этим киотом, помещавшимся в углу, стоял на высокой белой, «под мрамор», говорили тогда, алебастровой подставке предмет… На постаменте, украшенном мелкими ракушками… была утверждена стоймя большая морская раковина, и в ее полости стояло небольшое Распятие: бронзовая фигура Христа на перламутровом кресте. В нижний край раковины была вделана изящная круглая лампадочка. В столовой же висел большой портрет бабушки Елены Афанасьевны, матери папы…

Детских было две. Одна – наша с Колей. Две деревянные кроватки с деревянными же долевыми стенками стояли параллельно друг другу и так близко, что между ними помещался всего один стул… С нами спала няня. Две печи выступали вперед, срезая внутренние углы комнаты. Два окна, обращенные на юг, освещали ее.

В другой детской, смежной с нашей и со столовой, жили Миша, Алеша – и с ними Дунечка» (187; 22–30).

В 1876 г. Харузин, удачно ведший дела и богатевший, купил собственный дом – в «дворянской» части Москвы, в районе Арбата. Дом находился на углу Борисоглебского и Кречетниковского переулков, на знаменитой и, увы, исчезнувшей после превращения первопрестольной столицы в город «коммунистического завтра», «образцовый социалистический город», Собачьей площадке: «Дом был построен после пожара 1812 года архитектором Бове… В трех парадных комнатах потолки имели красивый бордюр лепной работы с изображениями и завитками в классическом стиле, и стены залы… были отделаны под мрамор… Он был модернизирован, и к нему с задней стороны была сделана пристройка… Но спереди он со своим мезонином в пять окон… обращенный девятью окнами на фасаде на юг, представлял собой легкое стройное здание. К нему принадлежал деревянный флигель, отдельно стоящее деревянное здание для кухни, прачечной и дворницкой… кирпичное здание с конюшней, сараями и погребом для дома, деревянное низенькое строение с погребами и сарайчиками для верхней и нижней квартиры во флигеле… коровник и небольшие сараюшки. Дом был обставлен весьма хозяйственно: под домом шел обширный, прекрасно устроенный подвал; в нижнем каменном этаже флигеля имеется прочная кладовая за железной дверью с массивным старинным замком…

Начну свое описание с передней. Парадная дверь примыкала к ней сбоку, и от входа надо было подниматься к ней по нескольким ступеням, защищенным ковровой дорожкой, протянутой дальше через всю переднюю вплоть до двери в зал. По обеим сторонам лестницы на деревянных подставках… стояли зеленые растения из неприхотливых, не требующих много света и тепла, а внизу у входа стояла большая деревянная кадка с воткнутыми в нее длинными палками, по которым вился так называемый дикий виноград… Передняя, вытянувшаяся по переднему фасаду дома, узкая, но светлая, в два окна, перерезана была посередине аркой, опиравшейся на две дорические полуколонны. В эту арку была ввинчена красивая бронзовая лампа с конусообразным колпаком из белого матового стекла. Обои в передней были белые с глянцем; мебель – наша прежняя: фундаментальный диван и стулья с прямыми высокими спинками из ясеневого дерева.

Из передней и прилегающего к ней коридора две двери вели в залу. Это были замечательные двери; ими восхищались все бывавшие у нас в доме. Двустворчатые, стеклянные, с бронзовыми и хрустальными ручками и бронзовыми узорными замками. В изящный переплет из светлокоричневого дерева красивой полировки были вставлены прямоугольные и ромбоидальные расписные стекла. В одной двери на стеклах яркими сочными красками были вписаны букеты цветов. В другой – на больших стеклах бледными тонами были исполнены разные китайские виды: башни, дома, беседки, а на маленьких стеклах по углам каждой большой картины по золотистой звезде на синем фоне. Зала была в шесть окон… Обои – белые с золотом, потолок с лепным бордюром, окрашенный в белый цвет; мебель – стулья из цельного ореха со сквозными спинками, с сиденьями, обитыми алой штофной материей. Занавеси из такой же материи спускались по обеим сторонам каждого окна… Через несколько лет мебель в зале пришлось перебить, и тогда алая штофная материя была заменена полушелковой цвета гри перль… С потолка свешивалась большая люстра из золоченой бронзы с хрустальными фигурными подвесками, а в стены были ввинчены бра тоже из золоченой бронзы. Стояла прекрасная бехштейновская рояль… На окнах и у окон стояли «цветы»… то есть зеленые растения: высокие филодендроны, фикусы, латания, позднее пышно разросшийся панданус, финиковая пальма, кинтии и др.

Открытая, без створ дверь, с косяками из красного дерева, прикрытыми с одной стороны зальными, с другой – гостиными занавесями, вела из залы в гостиную. Гостиная была глубокая комната в три окна…

Обои в гостиной были успокоительного серо-коричневого тона со скромным позолоченным багетом, и на них красиво выделялись отдушники из золоченой бронзы двух печей, поставленных вкось и срезавших два внутренних угла комнаты… Мебель из цельного орехового дерева, тяжелая, точно литая, красивой и прочной полировки… была обита тяжелым лимонно-желтым штофом; из того же штофа занавеси спускались тяжелыми складками по обеим сторонам каждого окна и двух дверей гостиной, подхваченные толстыми шнурами басонной работы с тяжелыми кистями. Один большой диван вдоль глубинной стены между обеими печками, и перед ним большой массивный ореховый стол с прямоугольной доской и правильно размещенными вокруг него двумя креслами… и тремя стульями. У каждой из боковых стен – диван меньших размеров, и перед каждым из них меньшей величины стол с многоугольной доской, и вокруг него два… кресла и между ними один стул. Над средним, большим диваном должно было висеть большое продолговатое зеркало в ореховой раме; но зеркала над диваном в гостиной выходили тогда из моды, и над диванами были повешены три картины из нашей прежней гостиной в массивных золоченых рамах. В простенках между окнами висели узкие длинные зеркала в рамах из орехового дерева, и при них из такого же дерева подстолья, на которых стояли бронзовые канделябры. Между этими двумя зеркалами, перед средним окном, стояли на прежней нашей подставке под черное дерево наши большие бронзовые часы с заснувшей Ночью и пробуждающимся Днем, а принадлежавшие к ним канделябры с малютками Временами года были поставлены на соответствующих подставках пред печками по обе стороны среднего дивана. Перед двумя другими окнами стояли парные севрские вазы на столиках-подставках с тремя изогнутыми ножками, связанными между собой фарфоровыми двумя тарелками в деревянной черной с бронзой оправе. Вазы, или скорее большие кашпо, – в них помещались всегда зеленые растения – были круглые, голубого цвета с двумя медальонами с передней и задней стороны: в передних медальонах были изображены сцены в стиле Ватто, на задних по охапке веселых нарядных цветов… Сцены в стиле Ватто были также выписаны на тарелках подставок, из которых верхняя тарелка служила доской для столика, а нижняя связывала его ножки. У одного из боковых диванов стояла развалистая, большая, тоже севрская ваза – тарелка для визитных карточек в бронзовой оправе и на высокой бронзовой ножке. Она была тоже голубая по краям с тонко выписанной по голубому фону гирляндой из розово-палевых мелких роз, и этот голубой бордюр обрамлял медальон в стиле Ватто. Потолок с его лепным бордюром был окрашен в белую краску, так же как и рамы оконные и подоконники… с потолка свешивалась наша прежде зальная люстра, и она в этой высокой и глубокой комнате не казалась давящей. Пол в гостиной почти целиком был закрыт ковром цвета гри перль с продолговатыми крупными медальонами, в которых нежно и умело проступала голубая и темно-красная расцветка…

Б. М. Кустодиев. Купчиха с зеркалом

Следующая за гостиной комната, тоже в три окна… была так называемая «мамина комната»… Комната эта по длине была разделена на две неравные части двумя колоннами и двумя пилястрами у стен, алебастровыми, с коринфскими капителями. Между колоннами и пилястрами свешивались темно-красные штофные занавеси… Колоннами и занавесями отделялась, таким образом, приблизительно треть комнаты в глубинной ее части, и в этом полутемном помещении, с двумя хорошенькими из темного полированного дерева с бронзовыми ручками парными дверцами, из которых одна вела в коридор, а другая – в соседнюю… «папину комнату», была устроена спальня мамы. Прежний двухстворчатый мамин киот, поставленный углом к стене и занавеси, один только перешел сюда из прежней спальни. Тяжелая орехового дерева кровать заменена была легкой металлической под красивой покрышкой, вязанной сквозным узором, на темно-красной шелковой подкладке. Такие же накидки, вязанные крючком тем же сквозным узором, на темно-красном канаусе, днем прикрывали подушки. Спинки кровати были накрыты стегаными чехлами из темно-красного атласа. Возле постели был поставлен туалетный стол, обитый темно-красным шелковым чехлом, служащим подкладкой чехлу, вязанному крючком тем же узором, как и покрышка на кровати. На столе стояли зеркало в овальной деревянной раме и туалетный прибор, раньше белый хрустальный, позднее – баккара красный с белым, также флаконы с духами… Массивный мраморный умывальник-стол с красивым умывальным прибором. Новостью в спальне был массивный зеркальный шкап, заменивший собой комод с туалетным зеркалом. С потолка в этой части комнаты свешивался красивый круглый фонарь, стеклянный, с расписанными по белому матовому фону цветами.

В остальной, большей части комнаты, в пространстве между окнами и колоннами, была устроена мамина специальная гостиная… Обои в маминой комнате были темные, серо-зеленого тона, красиво сочетавшиеся с темно-красной штофной обивкой мебели и с такими же занавесями у окон и дверей. В простенках – два узких зеркала с подстольями из прежней нашей залы, у среднего окна – изящный дамский письменный стол с деревянной инкрустацией, обтянутый темно-красным сукном, в небольших ящичках которого… хранились ее счетные книжки и пачки сохранявшихся ею писем… У стены – книжный шкаф буль…

В углу между колоннами и примыкающей к гостиной стене стоял большой круглый стол, окруженный мягкими креслами и стульями из прежней нашей гостиной с ореховыми ободками спинных подушек… А в противоположном углу стоял небольшой тоже круглый стол, на котором разложены были альбомы и художественные издания, за ним небольшой мягкий диванчик, а по бокам два мягких разлапистых кресла… В самом углу, за диванчиком, стояли небольшие часы из золоченой бронзы на подставке из темно-красного атласа…

К «маминой комнате» примыкала под углом «папина комната». Небольших размеров, квадратная, не очень светлая с тех пор, как вместо прежней маленькой терраски папа построил большую террасу, на которую выходили два окна его комнаты… Стены и потолок были сплошь затянуты в складку… бумажным кашемиром с индийским рисунком. Из такой же материи были сделаны портьеры у двух противолежащих друг другу дверей и на окнах, также покрышка на кровать, и той же материей обиты были два средних размеров «турецких» дивана с валиками, поставленные у окон, и два маленьких диванчика с прямыми спинками, стоящие у окон, и пуф посреди комнаты…

За папиной комнатой была проходная с выходом в коридор и на террасу, а за ней две комнаты в пристройке, выходившей в сад и во двор, с более низкими потолками и окнами меньших размеров… В первой из них был устроен кабинет папы, а во второй по приезде в дом стала жить тетя…

Из залы по коридору был ход в столовую… Это была длинная узкая комната в три окна с двумя высокими дверями: арка и в коридор, приятная для глаз темно-коричневым цветом портьер и занавесей у окон из солидной шерстяной материи рогожкой, подхваченных на обе стороны толстыми шнурами с тяжелыми кистями басонной работы. Мебель была наша прежняя, зальная: ореховый массивный раздвижной стол, теперь сдвинутый, посередине, а вдоль стен ореховые стулья с округлыми сквозными спинками и плетеным из камыша сиденьем. Часы восьмиугольной формы с маятником внутри висели на одной из поперечных стен, а над столом была ввинчена в потолок висячая бронзовая лампа с конусообразным колпаком из матового белого стекла. Главную, пожалуй, прелесть столовой придавал камин, вделанный в белую кафельную печь, выступавшую вперед между обеими дверьми. Камин этот красивого, но простого устройства, с узкой доской из белого мрамора, отапливался тогда дровами.

Две комнаты еще внизу, у обоих концов коридора, одна, маленькая и светлая, – в распоряжении нашей экономки, другая, большая, – буфетная с выходом на черное крыльцо – вот и весь низ. По широкой массивной лестнице из полированного ясеневого дерева с изящным витым балясником поднимаешься наверх…

Верх – это было царство наше, детей… Средняя большая комната была отведена под «классную»… Здесь стояла наша прежняя рояль… Из двух смежных с классной комнат левую, узкую, занимала мадемуазель, а правую, более поместительную – Лена… Коле было устроено спальное помещение в глубине классной… Я со своей старенькой деревянной кроваткой помещалась в одной из комнат, выходивших на север, занимаемой Юлией Андреевной. В соседней комнате жила Дунечка, деля ее с горничной…» (187; 188–200).

Но это – столичное богатое купечество, образованное, тянувшееся за дворянством. Купеческие капиталы еще не определяли стиля купеческой жизни. Дело было в ином, и даже очень богатые купцы могли жить не столь стильно: «Обстановка наших комнат очень отличалась от обстановки всех купеческих домов, которые мы знали. Там парадные комнаты – как у нашего дедушки – имели нежилой вид. Да в них по будням никто и не входил, разве прислуга, чтобы смахнуть пыль и полить растения, что стояли на окнах и на полу в огромных деревянных кадках. Тяжелая мебель в чехлах стояла, как прикованная, по стенкам. Шторы на окнах были спущены, чтобы вещи не выгорали от солнца. И все предметы в этих комнатах были громоздки, аляповаты и, главное, разнокалиберны. Золоченой бронзы огромные подсвечники стояли на картонных подносах, отделанных связанными из шерсти цветами. Рядом цинковая лампа. В стеклянных полосатых вазах восковые цветы. Столы в гостиных были покрыты белыми нитяными салфетками, так же как комоды в спальнях. На этих комодах ставились шкатулки и фотографические карточки в рамках из соломы или раковин. В горках за стеклом громоздились серебряные или золотые вещи: чашки, стаканчики, ложки, золотые пасхальные яйца на пестрых атласных ленточках, букет фарфоровых цветов. Во всех комнатах в красных углах висели огромные иконы с оправленными, но не зажженными лампадками.

Так же отличалась и сервировка их столов. У них даже в парадных случаях прекрасные чашки Попова или Гарднера ставились на стол вперемешку с дешевыми чашками, разными по форме и размеру, со стаканами в мельхиоровых подстаканниках, чашками с надписями: «Дарю на память», «В день ангела», «Пей на здоровье». Чайник от другого сервиза, сливочники то стеклянные, то фаянсовые. Молоко часто подавали прямо в глиняном горшке, из которого круглыми деревянными ложками наливали его в чашки. Варенье подавалось в больших сосудах, похожих на суповые миски. Сахарницы то серебряные, то фарфоровые, иногда с отбитой ручкой, без щипцов, сахар клал пальцами в чашки тот, кто разливал чай.

Если на закуску подавали сыр или сливочное масло, то огромным куском во много фунтов, и резали его столовыми ножами толстыми кусками. Ножи и вилки обыкновенно были железные и лежали беспорядочной грудой в середине стола. Салфетки не для всех.

Несколько салфеток лежали на столе, и ими пользовались больше мужчины, чтобы вытирать усы. Остальные вытирали рты и руки носовыми платками. Стаканы и рюмки стояли около бутылок» (6; 30–31).

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 4

Из книги Природа Фильма. Реабилитация физической реальности автора Кракауэр Зигфрид

Глава 4 Природные склонностиЕсли фотография продолжает жить в кинематографе, то у него, видимо, должны проявляться те же специфические склонности. Во всяком случае, четыре из пяти склонностей, характерных для кино, совпадают с фотографическими. Тем не менее их следует


Глава IX

Из книги Повседневная жизнь греческих богов автора Сисс Джулия

Глава IX Когда боги Олимпа получают гражданство Однажды, прекрасным ветреным днем, бог Борей стал гражданином города Туриори, нового Сибариса в Великой Греции. Дело было так. В 379 году до н. э. Денис Сиракузский, воевавший с Карфагеном, отправил морем экспедицию против


Глава X

Из книги Семь столпов мудрости автора Лоуренс Томас Эдвард

Глава X


Глава XI

Из книги Моя шокирующая жизнь автора Скиапарелли Эльза

Глава XI Связи с богами Некогда, во времена, предшествовавшие появлению богов-граждан, боги частенько покидали Олимп. Они давали себе отдых от текущих дел и каждодневных забот на своих собраниях. Они уезжали на край света, к Океану, по направлению к стране эфиопов, то к


Глава XII

Из книги Краткая история быта и частной жизни автора Брайсон Билл

Глава XII От алтаря к местности: обиталища божественных сил Город Колофон в Малой Азии, расположенный между Смирной и Эфесом, в самом конце IV века до н. э. вновь получает свободу, благодаря Александру и особенно Антигону, и решает присоединить к себе «старый город», от


Глава XIV

Из книги автора

Глава XIV Сила женщин. Гера, Афина и их близкие Посейдон метался в поисках города и края, которые признали бы его верховную власть. Бог морей оказался в незавидном положении: всюду ему отказывали, тогда как, судя по некоторым чертам его божественного характера, он лучше,


Глава XV

Из книги автора

Глава XV Фаллос для Диониса В политеистической Греции боги входили в некое сообщество, были организованы, каждому из них предоставлялось поле для деятельности, привилегии, почитаемые остальными; они располагали знаниями, властью, ограничиваемой либо соседями, либо


Глава 12 Сад

Из книги автора

Глава 12 Сад IВ 1730 году королева Каролина Ансбахская, супруга короля Георга II и сторонница прогресса, сделала весьма рискованную вещь. Она приказала отклонить русло маленькой лондонской речки Уэстборн, чтобы создать большой пруд в центре Гайд-парка. Пруд, названный