13. Moira, Hybris и Dike

13. Moira, Hybris и Dike

Как мы видим, Эсхил во всех своих произведениях делает акцент на поиске справедливости, на понимании процессов, происходящих в космосе и в человеке, на тех силах и духах, которые управляют жизнью. На неумолимой Судьбе, которая преследует нас, подобно тени в солнечный день. Весьма возможно, что благодаря Мистериям он познакомился с трудами досократиков, сегодня почти полностью утраченными, а также с могучей мыслью Солона, утверждавшего, что всякое явление обусловлено. Повторяя размышления Солона о невзгодах человека, Эсхил говорит, что тот, кто обладает многим, жаждет вдвое большего; что безмерность аппетитов ведет к греху чрезмерности ( hybris), а чрезмерность – к разрушению, гибели прежде всего через at?(слепоту), которая сбрасывает человека в пропасть, разверстую его собственными вожделениями. У Эсхила эта слепота становится подлинным пафосом, роковой страстью, фатальностью, которая влечет смертных к катастрофе, отчаянию и невыносимым страданиям.

Бесполезно искать, особенно в сохранившихся фрагментах произведений Эсхила, точное значение понятий moira, hybrisи dik?. Более того, не исключено, что такая неясность была намеренной: возможно, великий трагик что-то скрыл, словно загадал величайшую загадку, а общие идеи приспособил к требованиям «сюжетов» и «персонажей».

Однако, скромно довольствуясь хоть сколь-нибудь достоверными результатами, мы попробуем сделать основной анализ того, что хотел сказать Эсхил.

Мойра ( moira) – это Рок, темная и таинственная Сила, о которой люди не должны задавать слишком много вопросов… хотя они и не могут избежать их. Это одновременно и Божественная Воля, и воля каждого персонажа или, по крайней мере, главного героя. Это Судьба, и Эсхил устами Прометея ставит ее выше самого Зевса.

Чтобы избежать присущего нашему веку искаженного восприятия так называемой «греческой мифологии», будет уместно пояснить, что для греков классической эпохи Зевс не был богом-Абсолютом, а был похож на бога-творца из иудейского Ветхого завета, Иегову, и, следовательно, был подвержен соблазну мести, гнева и милосердия. Зевс-Зен у греков или Адонаи («Господин непроизносимого имени») у иудеев гораздо выше всего этого. Только с приходом христианства и его развитием во II и III веках Иегова стал идентифицироваться с Абсолютным Богом, единым и триединым одновременно.

Мойра указывает каждому человеку его долю счастья и несчастья, она одновременно и надежда, и предостережение. Когда человек выходит за пределы назначенного ему Мойрой, он впадает в hybris, неумеренность, разновидность «греха».

И тогда на виновного падает вся тяжесть Дике – закона справедливости и воздаяния, устанавливающего очистительное наказание, которое должно восстановить моральную экосистему… «Да свершится со свершившими».

Немезида иногда выступает как «божественное возмездие», а иногда как негодование или порицание греха. Это то, что преследует нарушившего Справедливость – Божественную Гармонию, которая поддерживает Космос и человечество в движении к своему предназначению – совершенству.

Таинственным образом, благодаря скрытым законам, которые Эсхил не объясняет, это уравновешивающее возмездие может пасть на виновного либо немедленно, либо по прошествии некоторого времени (в другой жизни?) и даже на его потомка, который несет ответственность как за добрые, так и за дурные поступки предков.

Три ипостаси Судьбы – Мойры: Клото (рождение), Лахесис (жизнь) и Атропос (смерть)

У Эсхила важную роль играет дух мщения Аластор, который подталкивает потомка виновного к преступлению… «Кровь взывает к крови». Или, как сказали бы позже: «Взявшие меч мечом и погибнут». Это своеобразная природная, родовая память. Для Эсхила человек тесно связан с семьей, погружен в нее, и все члены одной семьи разделяют между собой и добро, и зло. Никто добровольно не стремится к преступлению, к нему влечет лишь страсть, аt?, демон слепоты, который овладевает человеком, когда дурные действия, желания или мысли ослабляют его. Отсюда проблема ответственности и вопрос: свободен ли человек, свободны ли боги и высшие силы?

Немезида

Из тех произведений, которые есть в нашем распоряжении, мы можем сделать вывод, что для трагиков в целом и для Эсхила в частности свобода и судьба сосуществуют, уживаются вместе, причем свобода обусловлена судьбой. Более того, без определенной доли свободы и ее осознания – Света Прометея – не могло бы существовать никакого трагического очищения и силы Немезиды нельзя было бы применить из-за отсутствия гибриса.

Николя-Себастьян Адам (1705–1778) Прометей прикованный

(Лувр, Париж)

Прометей, подарив человеку свет-огонь Разума, принес ему одновременно и добро, и зло. Он сделал его активно действующим участником Космоса, что кто-то счел слишком поспешным. Этот дар был обретен слишком рано, но если бы он был получен естественным путем, без «похищения», то не стал бы достоянием человечества на нынешнем его этапе. Греческий Прометей подобен Манасапутрам* из индийского эзотеризма, поскольку дал человеку, блуждавшему в потемках инстинктов, свет понимания и возможность освободиться от «роботоподобного» механизма формального аспекта Природы.

В театре Мистерий Эсхила Прометей – «великий бунтарь», подобный Люциферу гностиков. Другие персонажи, такие как Клитемнестра, Ксеркс, Орест, Этеокл, фактически не бунтуют, они влекомы силами Природы. Но даже в этих случаях индивидуальная свобода связана с Космической Свободой. На самом деле противоречия здесь нет.

Меллер отмечает разницу между этими и последующими, христианскими представлениями. Например, Клитемнестра и Агамемнон в одно и то же время и виновны, и невиновны, поскольку в основе их поступков лежит влекущее их иррациональное (для людей) начало, и, следовательно, они на самом деле не греха совершают. Тяжесть неизбежного преступления нависает над домом Атридов и над потомками Тиндарея.

Прощение Ореста не разрешает проблему ответственности человека. Орест в действительности не оправдан, поскольку он не объявлен невиновным. Просто Милосердие прерывает (на время?) цепь преступлений. Основываясь на мнении Меллера, мы можем сказать, что боги как бы выжидают, когда человек проявит слабость и сделается таким образом жертвой at?, слепоты.

Вместе с Меллером и Пэги* мы могли бы сделать вывод, что «греки не имели тех богов, которых заслуживали». Но этот вывод был бы анахронизмом и к тому же следствием пристрастного взгляда. Нельзя судить о какой-либо форме религиозных, политических или социальных представлений с позиции другой, особенно сам с ней связан, да еще и с расстояния в несколько столетий. Так говорить о «греческой мифологии» и «священной истории христианства» значит заблуждаться. Они обе – «мифологии» и «священные истории»… Как минимум, для исследователя-философа, который честно ищет истину, не считая, что она может принадлежать ему или какому-то «избранному народу», – это племенное представление никак не поможет нам понять себе подобных, независимо от того, живут ли они в этом столетии или жили в прошлые века.

Слова Сократа: «Я знаю лишь то, что ничего не знаю» продолжают светить нам, подобно маяку скромности, человечности и глубокой мудрости.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >