Глава 4. Три стихотворения

Глава 4. Три стихотворения

Поэт

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботы суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы...

А.С. Пушкин (1827)

Шекспир

Извозчичий двор и встающий из вод

В уступах – преступный и пасмурный Тауэр,

И звонкость подков, и простуженный звон

Вестминстера, глыбы, закутанной в траур.

И тесные улицы; стены, как хмель,

Копящие сырость в разросшихся бревнах,

Угрюмых, как копоть, и бражных, как эль,

Как Лондон, холодных, как поступь, неровных.

Спиралями, мешкотно падает снег,

Уже запирали, когда он, обрюзгший,

Как сползший набрюшник, пошел в полусне

Валить, засыпая уснувшую пустошь.

Оконце и зерна лиловой слюды

В свинцовых ободьях – “Смотря по погоде.

А впрочем... А впрочем, соснем на свободе.

А впрочем – на бочку! Цирюльник, воды!”

И бреясь, гогочет, держась за бока

Словам остряка, не уставшего с пира

Цедить сквозь приросший мундштук чубука

Убийственный вздор.

А меж тем у Шекспира

Острить пропадает охота. Сонет,

Написанный ночью с огнем, без помарок,

За тем вон столом, где подкисший ранет

Ныряет, обнявшись с клешнею омара,

Сонет говорит ему:

“Я признаю

Способности ваши, но, гений и мастер,

Сдается, как вам, и тому, на краю

Бочонка, с намыленной мордой, что мастью

Весь в молнию я, то есть выше по касте,

Чем люди, – короче, что я обдаю

Огнем, как на нюх мой, зловоньем ваш кнастер?

Простите, отец мой, за мой скептицизм

Сыновний, но сэр, но, милорд, мы – в трактире.

Что мне в вашем круге? Что ваши птенцы

Пред плещущей чернью? Мне хочется шири!

Прочтите вот этому. Сэр, почему ж?

Во имя всех гильдий и биллей! Пять ярдов

– И вы с ним в бильярдной, и там – не пойму,

Чем вам не успех популярность в бильярдной?

– Ему?! Ты сбесился? – И кличет слугу,

И нервно играя малаговой веткой,

Считает: полпинты, французский рагу –

И в дверь, запустив в привиденье салфеткой.

Б.Л. Пастернак (1919)

Третий стих будет чуть ниже, а пока проведите эксперимент: прочтите стихотворение Пушкина, затем – Пастернака.

Если стих Пастернака будет непонятен, то перечтите стих Пушкина, но уже с сознанием, что Пушкин объяснит для нас Пастернака, ибо с классической ясностью он говорит о том же.

Мне уже не раз удавалось помочь тем, для кого поэзия – важная часть жизни, пользуясь прозрачным пушкинским стихом, понять невероятно сложный по стилистике стих Пастернака.

И каждый раз происходит чудо: пастернаковский стих внезапно сам приобретает прозрачность и совершенно классическую ясность. И чем больше мы будем вчитываться в пастернаковский стих, тем больше мы почувствуем стилистику не только этого конкретного стиха, но и пастернаковской поэзии, да и современной поэзии вообще.

Более того, я хочу высказать мысль, которая может показаться в начале странной:

стих пастернаковский – это пушкинский стих через сто лет. И написан он как реминисценция пушкинского. Единственное, чего я не осмелюсь определить, это – сознательная или подсознательная реминисценция у Пастернака.

Но

сейчас

я совершу

один ужасный

эксперимент:

я прозаически передам содержание обоих стихов в одновременном рассказе.

Почему это ужасно?

Да потому что сам нарушаю мое убежденное согласие с гениальным утверждением Осипа Мандельштама о том, что подлинная поэзия несовместима с пересказом. А там, где совместима, “там простыни не смяты, там поэзия не ночевала”. Единственное, что может меня оправдать – мой экзерсис – не пересказ, а еще более необычный эксперимент.

А вдруг бы он понравился Осипу Эмильевичу?

...Ладно!

Семь бед – один ответ

(Но, быть может... в этом что-то есть?)

Итак, закрыв глаза, бросаюсь в пропасть.

Эпизод из жизни У. Шекспира.

(Здесь выделяю фразы и образы, заимствованные из стиха Пастернака, а курсивом то же – из стихотворения Пушкина.)

Шекспир сидел за столом в грязной таверне в трущобном районе Лондона, где тесные улицы, где даже угрюмые закопченные стены пропахли хмелем, среди бражных бродяг, пил хмельное пиво и рассказывал им скабрезные анекдоты.

Бродяги громко хохотали, и больше всех один с намыленной мордой, который, заслушавшись остряка-Шекспира, никак не мог добриться и заодно решить, где он и остальные бродяги будут сегодня спать. Соснуть на улице (или, как они это обычно называют, “на свободе”).

А, может, и на лавке в кабаке.

Смотря по погоде.

Если будет падать этот мешкотный, обрюзгший снег, то придется пренебречь  свободой и остаться в этом накуренном кабаке.

А Шекспир дымит не переставая, да так, что кажется, мундштук прирос к его рту навсегда.

Но что делает Шекспир здесь, в этом кабаке, среди людей, которые и понятия не имеют, что перед ними – величайший из когда-либо существовавших творцов?

Зачем он цедит этот бессмысленный вздор?

Дело в том, что его контакт с Аполлоном закончился. Результатом стал сонет, написанный ночью с огнем без помарок за дальним столом.

А затем его святая лира замолчала.

К тому же после контакта с небом Шекспир безмерно устал (ведь Бог требует поэта к священной жертве).

И Шекспиру захотелось расслабиться в кругу бродяг.

И здесь наш гений смалодушничал, он не просто подошел к бродягам, но ему вдруг почему-то понадобилось оказаться в центре их внимания.

Ведь лира его молчала, и он почувствовал себя в состоянии хладного сна, то есть таком же состоянии, в котором часто пребывают лондонские бродяги.

Им плевать на проблемы мироздания, и они этим счастливы.

Им бы выпить, погоготать, выспаться всласть, а затем вдоволь похмелиться.

И Шекспир словно стал одним из них. Постороннему могло бы даже показаться, что меж детей ничтожных мира он, может быть, ничтожней всех.

И вдруг в разгар гогота чуткий слух Шекспира уловил звук, который исходил из угла со стороны дальнего стола, где он в стороне от всех, всего несколько часов тому назад создавал свой сонет.

Тогда он не слышал ни гогота, ни грязных ругательств, но, лишь коснувшийся его слуха божественный глагол.

И вот этот звук Шекспир слышит вновь!

Поэт затосковал в забавах – ему стало не по себе.

И у Шекспира тут же пропала охота острить.

В следующее мгновение он бросился к дальнему столу.

И остолбенел!

Сонет говорит ему!!! Это Вы написали меня ночью, с огнем,

без помарок, но, Гений и мастер!

Почему Вы здесь?

Что Вы здесь делаете?

Что мне в вашем круге?

...Шекспир словно проснулся ото сна.

Что делает он, Поэт, здесь и этот ли бродяга на краю бочонка, с намыленной мордой, его друг?

Как может он, Шекспир, общаться с теми, кому он не осмелится прочитать своего сонета?

Как могут его уста извергать слова, которые столь же грязны и вонючи, как этот прокисший ранет в обнимку с клешней недоеденного омара.

Да вдобавок ко всему еще и – вонючий кнастер (этот мерзкий дешевый табак!)

Но у сонета есть необычное и весьма странное предложение. Может быть, Шекспиру стоит попробовать рискнуть пойти вместе с этим, который с намыленной мордой, в бильярдную и попробовать прочитать ему сонет?

Может быть, этот поймет небесность происхождения поэзии? (сонет ведь весь в молнию, то есть выше по касте, чем люди)

– Ему?

Безумие!!!

Чистейшее безумие!!!

Шекспир вдруг мгновенно почувствовал, как тоскует он в забавах мира, как ему чужда эта примитивная молва. Он лихорадочно считает, сколько он должен заплатить, и, как безумец, выскакивает в дверь.

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков, и смятенья полн.

Ибо божественный глагол коснулся чуткого слуха.

И по пути запустил прилипшую к рукам салфетку в какое-то пьяное привидение

последнее препятствие в виде одного из ничтожных детей этого ничтожного мира, стоявшее на его пути к берегам пустынных волн, в широкошумные дубровы...

Вот, такой странный эксперимент.

Но настало время для третьего стихотворения.

Оно здорово усложнит нам нашу уже кажется достаточно ясную картину. Хотя оно на ту же тему, что и два предыдущих.

Это стихотворение Александра Блока, как и Пастернаковский “Шекспир”, тоже выросло из пушкинского “Пока не требует поэта”.

Причем из нескольких его строчек.

Но именно оно написанное за одиннадцать лет до пастернаковского стиха, в свою очередь, повлияло на него.

Нам предстоит понять, что стих Пастернака – реминисценция как пушкинского, так и блоковского стихов, что все три стиха кровно связаны друг с другом.

Итак, стихотворение Блока

Поэты

За городом вырос пустынный квартал

На почве болотной и зыбкой.

Там жили поэты, – и каждый встречал

Другого надменной улыбкой.

Напрасно и день светозарный вставал

Над этим печальным болотом:

Его обитатель свой день посвящал

Вину и усердным работам.

Когда напивались, то в дружбе клялись,

Болтали цинично и пряно.

Под утро их рвало. Потом, заперлись,

Работали тупо и рьяно.

Потом вылезали из будок, как псы,

Смотрели, как море горело,

И золотом каждой прохожей косы

Пленялись со знанием дела.

Разнежась, мечтали о веке златом,

Ругали издателей дружно,

И плакали горько над малым цветком,

Над маленькой тучкой жемчужной...

Так жили поэты. Читатель и друг!

Ты думаешь, может быть, – хуже

Твоих ежедневных бессильных потуг,

Твоей обывательской лужи?

Нет, милый читатель, мой критик слепой!

По крайности есть у поэта

И косы, и тучки, и век золотой,

Тебе ж недоступно все это!..

Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцей,

А вот у поэта – всемирный запой,

И мало ему конституций!

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала, –

Я верю: то бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!

А. Блок (1908)

Прочтя этот стих, можно сделать вывод о том, что его автор, поэт Александр Блок (или его лирический герой), бездомный пьяница, считающий к тому же, что настоящая жизнь не у того, кто “доволен собой и женой”, а у человека свободного ото всех условностей мира и поэтому одинокого.

Что он живет в будке, как пес.

Что он клянется в дружбе, лишь, когда напивается.

Вместо еды – вино.

Утром вместо того, чтобы радостно идти на работу, как на подвиг, он запирается в своей будке!

По утрам его рвет!

Великолепная жизнь!

А переспектива в ее окончании – “умереть под забором, как пес”.

Разве не ужасное стихотворение? И этого пьяницу, человеконенавистника, лицемера читают как великого державного поэта? Прекрасный образец для подражания и воспитания.

А знатоки и любители поэзии Блока с полным к тому основанием, рассердятся на меня: ведь я мог выбрать из сотен его стихов совершенно иные мотивы. Одно только хрестоматийное “Девушка пела в церковном хоре” чего стоит.

Или

“О, я хочу безумно жить”.

Или вспомнить, что умирая, Блок полз не к забору, как пес, а отправился прощаться к Пушкинскому дому:

“Вот зачем, в часы заката,

Уходя в ночную тьму,

С белой площади Сената ...

Тихо кланяюсь ему”.

Я же выбрал весьма специальный и совсем не характерный для Блока стих. Да еще предлагаю всем читателям этой книги обратить на него особое внимание.

Стоит ли он такого внимания?

Так вот, во-первых, вы не могли не заметить, что тема стихотворения Блока перекликается с пушкинским стихом и, безусловно, оказало влияние на стих Пастернака. И здесь, в этом стихе, принципы того, что Мандельштам называет орудийностью, доведены до совершенства.

До такого совершенства, что стих скрывает в себе прямо противоположный смысл.

Уже первая его строчка ведет непосредственно к Пушкину.

“За городом вырос пустынный квартал”.

Что же здесь пушкинское?

Все! Но только не впрямую.

Например, слово “пустынный” – очень часто встречающееся у Пушкина слово. И означает оно “одинокий”.

Помните это – “свободы сеятель пустынный”?

Или “пустынная звезда”?

Или “на берегу пустынных волн"?

После Пушкина никто не употреблял в поэзии этого слова. И вдруг это делает Блок, да еще через сто лет после Пушкина.

Зачем?

Да ведь ясно зачем!

Это ни что иное, как тайное посвящение Пушкину, намек на преемственность не только в поэзии вообще, но и в конкретном стихотворении.

Ведь пишет же Блок в своем предсмертном обращении к Пушкину:

“Пушкин, тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги внемой борьбе!”

Вот почему посвящение Пушкину в стихотворении “Поэты” скрыто в одном слове! Ибо речь идет о “тайной свободе”, а борьба “немая”.

Но почему квартал в стихотворении у Блока одинокий, и к тому же “вырос за городом”? Ведь поэты жили не за городом, а в городе. К тому же из второй строчки становится ясно, о каком городе идет речь.

“Квартал вырос

На почве болотной и зыбкой”.

Ясно, что речь идет о Петербурге. И здесь снова – тайная связь с Пушкиным, а конкретно, – с его поэмой (или, как Пушкин сам ее называет, “Петербургская повесть”) “Медный всадник”.

И первая строчка этой повести звучит, как известно, так:

“На берегу пустынных (!!!) волн...” (и далее мысль Петра о создании города).

А через несколько строк:

“По мшистым, топким берегам(то, что видел Петр на месте, где будет построен Петербург)

Темнели избы здесь и там...

Дальше у Пушкина появляется и “болото”:

“Прошло сто лет, и юный град, (Петербург построен)

Полнощных стран краса и диво

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво...”

Итак:

у Блока – “почва, болотная и зыбкая,

у Пушкина – “мшистые, топкие берега” и “топь блат”.

У Пушкина – “пустынные волны”,

а у Блока – “пустынный квартал”.

Но опять тот же вопрос: почему квартал вырос “за городом”?

И здесь опять – метафора,

ибо “за городом” – не географическое местоположение где жили поэты, а духовное.

Поэты жили не там, где все, не в городе, а в своем мире, “за городом”.

Далее:

“Там жили поэты, – и каждый встречал

Другого надменной улыбкой”.

Это уж совсем непонятно: почему поэты, собратья по духу, так странно относятся друг к другу?

В строчке о “надменной улыбке” Блок зашифровал одно из самых интересных явлений искусства: поэт, художник, композитор, писатель создает свой, настолько глубокий мир, что часто не способен воспринимать иные миры, другие возможные формы гениальности.

Так, Чайковский не любил музыки Брамса, Мусоргский смеялся над Дебюсси, а музыку Чайковского называл “квашней”, “сахарином”, “патокой”. Лев Толстой считал, что Шекспир – ничтожество.

В свою очередь, величайший профессор скрипки и один из крупнейших скрипачей мира Леопольд Ауэр не понял посвященного ему скрипичного концерта Чайковского и никогда не играл его. (В это трудно поверить, ибо уже через короткое время и поныне этот концерт самый исполняемый из всех скрипичных концертов.)

Два крупнейших поэта России Блок и Белый ненавидели друг друга, и дело чуть не дошло до дуэли.

Когда состоялась премьера оперы Жоржа Бизе “Кармен”, которая оказалась страшнейшим в истории музыки провалом, сведшим в могилу ее создателя (Бизе умер через три месяца после фиаско) и газеты набросились на ее автора, то ни Камилл Сен-Санс, ни Шарль Гуно не вступились за своего коллегу, не написали ни одного слова в газеты, чтобы поддержать своего друга.

Во всех этих (и многих других) случаях то, что Блок называет “надменной улыбкой” – это поведение не результат зависти или недоброжелательства одного творца к другому. Здесь, скорее, просто-напросто – элементарная невозможность одного выйти за пределы той невиданной глубины, которая создана им, и осознать столь же великую глубину другого.

Такое поведение я склонен называть ЗАЩИТНЫМ ПОЛЕМ ГЕНИЯ.

Ведь важнейшее условие существования гения – это прежде всего его глубокая вера в свою правоту.

А дальше в стихотворении – потрясающая провокация: описание жизни поэта с точки зрения обывателя – невероятный поэтический прием, цель которого – подать слухи как истину, шокировать мещанина, противопоставить ему творца. Но есть здесь и еще одно измерение, которое можно сформулировать так:

ДОПУСТИМ, ЧТО ВСЕ ЭТО ПРАВДА: и пьянство, и бродяжничество, и нелепость быта поэтов, НО ДАЖЕ И В ЭТОМ СЛУЧАЕ ПОЭТ ПРАВ,

ИБО ЕГО ЦЕЛЬ – СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ КОНСТИТУЦИИ ЛЖИ, ФАЛЬШИ, ПРИТВОРСТВА, ОТ МЕЩАНСКОГО ДОВОЛЬСТВА, ОТ САМОДОВОЛЬСТВА.

Потому что взамен устроенности и бытовых удобств у поэта есть “и косы, и тучки, и век золотой”, у поэта – контакт со всемирностью (“всемирный запой”),

с Богом,

с тучами,

снегами,

цветами.

Кстати, знаете что такое ВСЕМИРНЫЙ ЗАПОЙ? Я думаю, что буду первым, кто откроет эту блоковскую тайну.

Фраза “всемирный запой” имеет два смысла.

Первый – это то, что вычитывается на бытовом уровне мещанина: алкоголик всемирного масштаба.

А вот второй (а на самом деле главный) – происходит от словосочетания поэт-певец.

Поэт поет на весь мир. И в этом случае ЗАПОЙ – феноменальное порождение блоковской поэзии. (Так же как гениальное блоковское – “озеру – красавице”, где озеро вдруг теряет свой средний род, которым это слово обозначено в русском языке, и становится женщиной).

А если вернуться к первому смыслу стиха не с точки зрения обывателя, то в стихе очень четко можно проследить обращение к еще одному поэту.

Великому персу Хафизу, в поэзии которого прославляется любовь и вино. Вот откуда в небольшом стихотворении дважды разговор идет о косе.

“И золотом каждой прохожей косы

Пленялись со знанием дела”

Или:

“По крайности есть у поэта

И косы, и тучки, и век золотой”.

Но что это за тучки? Помните у Лермонтова?

“Тучки небесные – вечные странники

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники”.

Или:

“Ночевала тучка золотая

На груди утеса-великана”.

Смотрите, что получается: |

стихотворение Блока – не об абстрактных поэтах только, но о весьма конкретных, в числе которых Лермонтов, Хафиз, Пушкин.

Это Лермонтов, плачущий над тучкой.

Это Хафиз, воспевающий и распивающий вино.

Это Пушкин, “пленяющийся со знанием дела” “золотом каждой прохожей косы”.

Ну и наконец,

весь стих Блока – перифраз на первые восемь строк из пушкинского стихотворения.

Поэт отличается от всего остального мира “лишь” одним:

У него – контакт с Богом.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Георгий Оболдуев. Стихотворения. Поэма. Данила Давыдов

Из книги Критическая Масса, 2006, № 1 автора Журнал «Критическая Масса»

Георгий Оболдуев. Стихотворения. Поэма. Данила Давыдов Сост. А. Д. Благинина; подгот. текста И. А. Ахметьева; вступ. ст. В. Глоцера. М.: Виртуальная галерея, 2005. 608 с. Тираж 1000 экз.Настоящее издание — третье и наиболее полное собрание стихотворений Георгия Николаевича Оболдуева


Виктор Соснора. Стихотворения. Александр Скидан

Из книги Критическая Масса, 2006, № 3 автора Журнал «Критическая Масса»

Виктор Соснора. Стихотворения. Александр Скидан Сост. С. Степанова. СПб.: Амфора, 2006. 870 с. Тираж 1000 экз.К семидесятилетию легендарного поэта “Амфора” преподнесла ему — и всем нам — долгожданный подарок: полное собрание его стихотворений. Это замечательно, поздравляю


История одного стихотворения

Из книги Исторические байки автора Налбандян Карен Эдуардович

История одного стихотворения История рейда Леандера Старра Джеймсона в Трансвааль сильно напоминает историю с новогодним штурмом Грозного, имевшим место, кстати, день в день через 98 лет.Итак, 1895 год. В Трансваале угнетают англичан. Угнетают не просто так, а по принципу


III. Стихотворения «Антологии»

Из книги Сексуальная жизнь в Древней Греции автора Лихт Ганс

III. Стихотворения «Антологии» Нам уже столь часто приходилось цитировать в качестве свидетельств отрывки из тысяч эпиграмм Палатинского кодекса, что в данном очерке гомосексуальной литературы следует привести лишь те эпиграммы, которые сообщают нечто особенно


"ПОХОРОНЫ БОБО" И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Из книги Иосиф Бродский: Американский дневник автора Глазунова Ольга

"ПОХОРОНЫ БОБО" И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ 4 июня 1972 года самолет с Иосифом Бродским на борту приземлился в Вене. В аэропорту его встретил Карл Проффер — известный ученый-славист, основатель американского издательства "Ардис". Бродский вспоминает об этом в интервью, данном


Глава 1

Из книги Ружья, микробы и сталь [Судьбы человеческих обществ] автора Даймонд Джаред


Глава 2

Из книги Погаснет жизнь, но я останусь: Собрание сочинений автора Глинка Глеб Александрович


СТИХОТВОРЕНИЯ

Из книги Семь столпов мудрости автора Лоуренс Томас Эдвард

СТИХОТВОРЕНИЯ ИСТОКИ В поэзии я знаю толк, Но не судья своим твореньям. В словесных дебрях старый волк Чутьем находит вдохновенье. Лететь ли в бездну или ввысь — Суть, разумеется, не в этом. Без мастерства не обойтись Ни акробату, ни поэту. В стихах вне ритма


Глава CI

Из книги Мертвое «да» автора Штейгер Анатолий Сергеевич


Глава CIV

Из книги История и повествование [ML] автора Зорин Андрей Леонидович


Глава CV

Из книги Алогичная культурология автора Франк Илья


Татьяна Смолярова «Явись! И бысть». Оптика истории в лирике позднего Державина (К 200-летию стихотворения «Фонарь»)

Из книги автора

Татьяна Смолярова «Явись! И бысть». Оптика истории в лирике позднего Державина (К 200-летию стихотворения «Фонарь») Этот мир — эти горы, долины, моря — Как волшебный фонарь. Словно лампа — заря. Жизнь твоя — на стекле нанесенный рисунок, Неподвижно застывший внутри


Невидимая рама Некоторые стихотворения,[13] 1985—2012

Из книги автора

Невидимая рама Некоторые стихотворения,[13] 1985—2012 «Когда подступит смерть, как ветер…» Когда подступит смерть, как ветер С горчащим привкусом травы, Вдруг, забывая всё на свете, Ты вспомнишь кружево листвы, Увидишь: лиственные тени Живой пронизывает свет… Спроси о