«Трель соловья в оправе Фаберже». О маме

«Трель соловья в оправе Фаберже». О маме

Моя мама была русской актрисой. России, ее театру и Москве она посвятила всю свою прекрасную, поэтичную жизнь. Мама родилась в 1924 году в Белоруссии, в Гомельском крае, где ее родители отдыхали на даче — дед был страстным охотником. С младенчества и до четырехлетнего возраста мама жила в Гомеле, где ее мама работала врачом в родильном доме. Затем училась в Москве и отдала этому городу свою жизнь.

Она была неудержимым жизнелюбом. А в жизни нашей, суетной и банальной, быту она предпочла Высокое. И этим Высоким было для нее искусство, театр — храм, которому она служила, который она боготворила, жрицей, весталкой которого она была.

Бабушка моя Мария Рылова родилась в 1892 году в деревне Карачи Вятской губернии. Шести недель от роду она потеряла своего отца и была отдана на воспитание в семью адвоката Игнатовича. Окончила двухклассное сельское училище, а затем училась в женской гимназии в городе Малмыже Вятской губернии. По окончании гимназии в 1911 году бабушка проработала год учительницей в сельской школе. Затем, в 1913 году, поступила на медицинский факультет Высших женских курсов в Москве. В Первую мировую войну бабушка ушла сестрой милосердия на фронт. У мамы сохранились фотографии — бабушка в платье сестры милосердия с красным крестом на фартуке. В 1919 году бабушка служила врачом эвакогоспиталя, а уже в мирное время поступила в аспирантуру. Будучи доктором-гинекологом, Мария Григорьевна служила старшим инспектором управления родильных домов и женских консультаций Министерства здравоохранения и принимала участие в создании в СССР первых женских консультаций, за что получила ордена Ленина и «Знак почета».

Дедушка, инженер лесного ведомства, Илья Герасимович Гулевич был родом из Молодечно в Западной Белоруссии. Дворянский род Гулевичей происходит из Великого княжества Литовского, откуда в начале XVI века они переселились на Волынщину. В 1980-х годах, встретив своих родственников во французском городке Монталимар, мама узнала подробнее об общих предках. Так, в XIX веке один из Гулевичей, генерал-майор, был помещиком на Брянщине, владельцем замечательного ампирного дворца в Мирковых Утах, доныне сохранившегося. Другой Гулевич отличился в Отечественную войну 1812 года, и его портрет висит в галерее героев в Эрмитаже. Одна из очень дальних маминых родственниц, графиня Толстая, урожденная Гулевич, была даже гостьей на знаменитом балу 1903 года в Зимнем дворце, где все костюмы — императора и императрицы включая — были боярскими. Герб рода Гулевичей — щит с вилами, над которым расположена рыцарская нога, создан, очевидно, в XVI веке.

Дед мой по маме, Илья Герасимович, — потомок бедной ветви этого старинного шляхетского рода. Его родители имели четырех детей и жили скромно, но сумели дать им хорошее образование.

Часть семьи Гулевичей, не вынеся невзгод большевистской революции, подалась на Восток, в Сибирь, затем в Благовещенск. Оттуда в Харбин, Шанхай и в Австралию, где до сих пор у нас несколько десятков родственников, причем некоторые на маму и внешне похожи. Я встречал их во время моей работы на этом континенте, а мама, увы, никого из них не видала, только слыхом слыхивала о них.

Дед Илья Герасимович вырос в Вильно, где его старший брат Митя был инженером, а потом и казначеем железной дороги. Вместе построили дом в предместье Вильно Павильнисе. Оно располагается напротив горы Бельмонт, окрещенной так Наполеоном во время кампании 1812 года, когда его армия разбила там бивуак. Выбрали братья Гулевичи для дома просторное имение помещика Миллера, называвшееся «Кривой погурек», купили частями землю и стали строить деревянную усадьбу в стиле классических дач чеховского времени — с большим вишневым садом. Двухэтажный дом с застекленной верандой, воздушным мостиком на второй этаж, уютной ковровой и бамбуковой мебелью, с кружевными ламбрекенами, с Брокгаузом и Ефроном, с печками, одну из которой Гулевичи прозвали «Черной Салли» из-за темных ее изразцов в стиле сецессион, был построен между 1906 и 1912 годами. Может, из этого дома произросло пристрастие мамы к стилю модерн, которому она оставалась верна всю свою жизнь. В духе начала века она предпочитала сиреневый, серый, фисташковый и коричневый цвета, даже носила особенную прическу с пучком на затылке, как тогда было модно.

Супруга брата дедушки, Мария Андреевна Ященко-Гулевич, была преподавательницей женской гимназии в Ковно. Тетя Маруся стала для мамы любимой тетушкой, а для меня — единственной из бабушек, которую я знал. Она пекла хворост, пироги с брусникой и раскладывала пасьянсы — особенно «Могилу Наполеона», глядя при этом занятии через окна низенькой верандочки в цветах на наполеоновскую гору Бельмонт. И мама полюбила на всю жизнь пасьянсы, предпочитая всему их множеству ту же «Могилу Наполеона», а также «Шифрованную телеграмму» и «Дам в плену».

Проводя мои летние месяцы в детстве с мамой в фамильном имении в Литве, я наслушался преданий о прошлом, вошел в уклад стародавней жизни с прислугой и садом, ощутил всю прелесть старинного поместья, чудом сохранившегося в советскую эпоху, вероятно, оттого, что поздно Виленский край вошел в состав громадного СССР.

Мой дед учился в Варшавском военном училище, был офицером императорской армии и служил в 1910-е годы в Майкопе на Северном Кавказе по лесному ведомству. Во время Первой мировой войны дедушка встретил на фронте мою бабушку, и в канун революции они обвенчались и очутились в Москве, где воспитывалась моя бабушка.

После революции, когда Виленский край отошел к Польше, нашим соседом по имению был маршал Пилсудский. Рядом же, в имении Маркучай, до 1906 года жил младший сын великого русского поэта Григорий Александрович Пушкин со своей супругой, виленской помещицей Варварой Мельниковой. Григорий и Варвара Пушкины часто принимали в своем просторном доме маминого дядю Дмитрия Гулевича с супругой. Подумать только — мама моя находилась на расстоянии двух рукопожатий от самого Пушкина. Это наложило на всю ее жизнь поэтический отпечаток: поэзию она обожествляла, Пушкина знала наизусть. Мне трудно оценить, что же больше всего мама любила — цветы или поэзию?

Наше имение в Павильнисе, законно возвращенное ныне семье Гулевичей, славилось лучшими розами в крае. Дом и сейчас, как прежде, утопает в зарослях столетней сирени и жасмина. Огромные липы создают живую изгородь нижнему саду. Свою версию зимнего сада мама пыталась создать и в московской квартире на Фрунзенской набережной, выращивая всевозможные сорта южноафриканских фиалок, восковой плющ и замечательные вьющиеся растения.

После революции у дедушки и бабушки Гулевичей родился первый ребенок — Дима, старший на несколько лет брат мамы. Он стал полковником, большим спортсменом, судьей и тренером ЦСКА по дзюдо. Единственная дочь его, Елена Хлевинская, — академик и хозяйка Школы бизнеса и экономики.

Дедушка Илья Герасимович Гулевич очень тяготился большевистским режимом и дважды пытался бежать из Страны Советов в Польшу — то северным путем, то через Маньчжурию. Правда, из этого ничего не вышло.

Мама жила маленькой девочкой в Москве 1920-х годов в Лефортове. Она часто бегала с подружками в деревянный «мамзалей» на Красной площади, пока не построили нынешний из камня. Была честной советской пионеркой 1930-х годов. Училась в школе вместе с Юрием Никулиным, играла в теннис с Николаем Озеровым, занималась в танцевальном кружке Дома пионеров с Мартой Цифринович, ставшей ее подругой на всю жизнь. Война застала маму в Артеке, который вместе с отдыхавшими в нем детьми был эвакуирован на Алтай, в Белокуриху. Ныне это знаменитый горный курорт, славящийся воздухом, водами, кизилом и ежевикой. Дружбу с теми пионерками мама сохранила на всю жизнь.

После снятия осады Москвы мама вернулась в столицу и, желая служить Родине верой и правдой, решила стать авиатором и поступила в Московский авиационный институт — МАИ. Модно тогда это было! Но сердце ее, увы, не лежало к этому. Театр влек ее неутолимой жаждой большого искусства.

Как раз в военное время в Москве единственный из двух живых основателей Художественного театра Владимир Иванович Немирович-Данченко в своей гостиной в тихом переулке между улицами Горького и Пушкинской задумал создать Студию Художественного театра. Идея эта была для МХТ не новой — еще в начале века Художественный театр создавал актерские студии, откуда вышли и Михаил Чехов, и Ольга Бакланова, и Григорий Хмара.

Ко времени войны Художественный театр остро нуждался в молодняке, и вот почему в историческом здании в проезде Художественного театра (ныне снова Камергерский, как при Станиславском и Чехове), дом 3а, открылась Школа-студия МХАТ, руководителем которого стал бывший секретарь К. С. Станиславского Вениамин Захарович Радомысленский.

Учеба в Школе-студии была для мамы манной небесной. Общение с замечательными актерами старой школы — Качаловым, Лиговцевой, Тархановым и Москвиным дало этому первому выпуску 1947 года особую закваску, которую теперь уже не повторить, потому что словами объяснить ее невозможно. Материальную культуру маме преподавал бывший директор Эрмитажа Сергей Тройницкий, манеры — княжна Волконская, историю театра — Дживелегов. Именно в стенах Школы-студии, своей альма-матер, мама познакомилась с будущим первым мужем, однокурсником Виктором Карловичем Франке-Монюковым. Впоследствии он стал не только режиссером, но и замечательным педагогом Школы-студии МХАТ, создателем Нового драматического театра в Москве, взрастившего целую плеяду знаменитых московских актеров.

По окончании Студии диплом маме, как и всем другим девушкам, подписала сама Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Но получила мама распределение не во МХАТ, как многие из ее соучеников, а в Центральный детский театр, бывший театр Незлобина, что располагался слева от Большого театра, если смотреть с Театральной площади. Вместе с ней в тот театр пришли и другие выпускники Школы-студии — Ольга Фрид и Лера Меньковская, бывшие закадычными подругами мамы всю жизнь, Теша Печников, Нелли Шеффер.

Мама попала в замечательную гримерную писаных красавиц послевоенной Москвы. Помню все в этой гримерной — тройные зеркала и лампочки, мамин грим, накладные ресницы, парики, «драгоценности» и костюмы…. И массивное театральное зеркало в золоченой раме, в которое, наверное, смотрелась сама Жихарева, прима театра Незлобина в 1900-е годы.

Мамины роли первых лет были под стать ее красоте и возрасту. Первым спектаклем стал «Город мастеров» — в красном платье и итальянской шапочке кватроченто она осталась на акварельном портрете кисти актера ЦДТ Перова, хранящемся в нашей коллекции. Мама вышивает крестиком на этом портрете — страсть к вышиванию она сохраняла, пока глаза ее были молодыми. Потом мама играла Николь в «Мещанине во дворянстве», Софью в «Горе от ума», Мэри в «Снежке», Галю в «Где-то в Сибири». Ее известной ролью стала китайская девушка Сяо Лань в «Волшебном цветке» — в паре с Олегом Анофриевым, который играл Ма Ланьхуа, в постановке Марии Осиповны Кнебель. Потом индийская царевна Сита в знаменитом эпосе «Рамаяна» — в паре с Гешей Печниковым в роли принца Рама. Далее — Царь-девица в «Коньке-горбунке» — в паре с Олегом Ефремовым в роли Ивана. Мама играла положительных героинь и красавиц, но при этом была скромной женщиной и не была амбициозной актрисой. Одно время она также участвовала вместе со своей подругой Сусанной Серовой в спектаклях театра «Современник», тогда только лишь образовавшегося. Не все спектакли остались, увы, в моей детской памяти. Моя сестра, дочь Виктора Монюкова Наташа старше меня на несколько лет, она больше знает о маминых успехах 1950-х годов.

Бабушке отдавили в московском трамвае родинку на ноге, начался рак с метастазами. Сперва ампутировали ступню, потом ногу до колена. А затем уже, третьей операцией — до бедра. Она ходила на костылях и скончалась до моего рождения, в 1955 году.

Жизнь с первым мужем не заладилась, и мама познакомилась еще в конце 1940-х годов с моим папой, одно время также работавшим в ЦДТ, Александром Павловичем Васильевым. Он был уже тогда знаменитым театральным художником. Мама полюбила папу беззаветной любовью и писала ему стихи.

Мой папа работал поначалу в провинциальных театрах, а потом, во время войны, стал главным художником фронтовых театров ВТО, а после войны — главным художником Московского театра имени Ермоловой. Во время гастролей Центрального детского театра в Киеве образовался я, единственный сын их. Я родился в Москве 8 декабря 1958 года и, сколько себя помню, всегда был в кулисах театра. В то время мой папа работал уже со знаменитым московским режиссером Юрием Александровичем Завадским, став главным художником Театра имени Моссовета. Папа реже брал меня в театр, нежели мама. Все же я с детства помню встречи с Любовью Орловой, Фаиной Раневской и Верой Марецкой — ведущими актрисами театра, которым папа создавал костюмы и декорации. Мама с папой бывали в гостях на даче у Орловой и Александрова; Любовь Петровна подарила маме рецепт фаршированного сыром красного перчика.

В Детский театр, особенно когда нянек не было, меня брали чаще. Я помню себя в кулисах на маленькой табуретке — мама занята в спектакле «Один страшный день». Потом — «Забытый блиндаж», единственная ее маленькая отрицательная роль — немецкой шпионки. Изумрудно-зеленый «английский костюм» и белая кожаная шляпа — мама сидит в кресле в баре и курит! Курила она лишь в этой роли и только на сцене. Роли в «Питере Пене», «Сказках Пушкина», «Хижине дяди Тома», «Традиционном сборе», «Одолень-траве». Забытые названия, некогда гремевшие по Москве театральной.

Мама работала вместе с Георгием Товстоноговым, Марией Кнебель, Сергеем Михалковым, Виктором Розовым, но часто уступала свои роли другим артисткам. Славы земной она не жаждала никогда. И в партию ни мама, ни папа никогда не вступали, а тогда это очень вредило карьере.

Внешняя и внутренняя красота мамы привлекали к ней художников и скульпторов. Ее фотографировал Наппельбаум; кроме ее собственного супруга, маму писали Татлин, Ромадин и Булгаков, лепили Никогосян и Яблонская.

Еще в 1960-е годы мама стала сниматься на телевидении и играть на радио, особенно в поэтических композициях. Помню ее в роли матери Герцена в телефильме «Былое и думы», большую роль в телеспектакле «Тещины языки», радиопостановки с режиссером Мариной Турчинович. Мама же и привела меня на телевидение — там я дебютировал в восьмилетнем возрасте в передачах «Театра «Колокольчик», потом в качестве ведущего воскресного «Будильника» — с маминой приятельницей и коллегой по детскому театру Надеждой Румянцевой.

Но маму уже тогда преподавание влекло больше актерства. В середине 1960-х годов она вернулась в Школу-студию МХАТ, будучи еще актрисой театра, и поступила в аспирантуру к своему любимому профессору сценической речи, немке из Эстонии Елизавете Федоровне Сарычевой. Отыграв на сцене ЦДТ двадцать пять сезонов, мама с радостью и легкостью исполненного долга в 1972 году ушла на пенсию, чтобы стать педагогом кафедры сценической речи в своей альма-матер, где в конце жизни была уже профессором. Со временем она стала преподавать сценическую речь и в цыганском театре «Ромен», в кукольном театре и в театре «Камерная сцена».

Еще один поворот судьбы — и в те же годы маму приглашают в Хореографическое училище Большого театра. Мама становится педагогом актерского мастерства вместе с такими корифеями театральной педагогики, как Македонская и Недзвецкий. Много, ох как много замечательных русских балетных артистов училось у мамы. Приведу лишь неполный звездный список: Алла Михальченко, Владимир Деревянко, Нина Ананиашвили, Андрис и Ильзе Лиепа, Николай Цискаридзе…. Балет в ее жизни — волшебное искусство. В 1940-е и в 1990-е годы мама была знакома через одноклассниц сестер Щербининых с Майей Плисецкой, нашей соседкой по имению в Литве. Мой папа работал трижды над декорациями и костюмами Большого театра; им были оформлены «Лесная песня», «Мазепа» и «Снегурочка». А мамины ученики блистали на сцене Большого долго, блистают и теперь, когда ее уже нет.

Студия МХАТ была для мамы родным домом. С радостью шла она на занятия. Всегда приветливая, веселая, элегантная. Мода немного значила для мамы, но стиль одежды — все. Как она умела носить шляпы, подбирать тона блузок и шалей, закалывать старинные камеи, оттенять овал лица жемчужным ожерельем, подчеркивать тонкость удивительного профиля бирюзовых в серебряной филиграни серег. Мама была человеком утонченного вкуса, чуть-чуть старинного, но совсем русского и незыблемо классического, которого теперь в Москве начала XXI века и днем с огнем не сыскать. Она была запоздалым цветком Серебряного века — убежденной монархисткой, портреты августейшего семейства стояли в ее уютной спальне. Почитала поэтическое слово и сама писала стихи. Мама боготворила Марину Цветаеву, сердцем чувствовала ее дар и ее трагедию. Обожала Анну Ахматову; встречалась с ней самой в 1944 году и читала в студии ей же ее стихи. Дружила с Михаилом Светловым, Николаем Асеевым, Наумом Коржавиным и Кариной Филипповой, сказавшей о ней: «Трель соловья в оправе Фаберже».

Как-то Михаил Светлов написал:

Что делать нам с Бибиком

в участи девичьей —

Поменьше бы в жизни

встречать нам Гулевичей!

Мама хоть и была Раком по гороскопу, но очень любила путешествовать. Особенно поездом. Ей нравилось мерное чередование пейзажей за окном — тогда она мечтала, тогда она молилась. Мы много ездили по стране, бывали в Закарпатье, в Крыму, на Днепре, в Ленинграде. Всегда мама хотела подарить нам, своим детям, Наташе и Сане, самое доброе и прекрасное, радостное и светлое, и ощущение счастливого детства было ее рук делом. Мама говаривала: «Сколько в детей вложишь, столько тебе и вернется!» И мы всегда старались вернуть свой долг сторицей. После моей эмиграции во Францию, более двадцати лет назад, я долго не мог встречаться с мамой: письма и телефон — все, что было между нами. Сестра тогда тоже жила с мужем журналистом Андреем Толкуновым и сыном Митей в Нью-Йорке. Так что в 1980-е годы мама оказалась в разлуке с детьми, хотя и с любимым мужем, которым восхищалась. Но как только ей позволили уже в эпоху Горбачева приезжать в Париж, она смогла часто бывать в прекрасной Франции и полюбила ее. До того она была там лишь однажды, в мае 1965 года, во время гастролей Театра имени Моссовета. Мама побывала и в Германии, и в Англии, и в Югославии, и в Чехии, а уже из Парижа нам удавались поездки в Андалузию, в Монте-Карло, в Бельгию, в Голландию и Италию.

С первого взгляда мама влюбилась в Константинополь — Стамбул, когда ездила на премьеру моего «Щелкунчика» в Анкаре. И всегда обожала Литву, родной Павильнис.

В Париже у мамы сложились замечательные, доверительные отношения с русской эмиграцией. Она любила и умела дружить как никто. Одаривала всех, словно добрая фея, и заботой, и теплотой. Во время увлекательных летних поездок во Францию мама познакомилась с замечательными женщинами: Натальей Петровной Бологовской — портнихой и актрисой, с балеринами «Ballet Russe» — Ольгой Старк, Татьяной Лесковой, Ксенией Трипполитовой, с певицей кабаре Людмилой Лопато, с хористкой «Русской оперы Елисейских Полей» Тусей Замчаловой, с чилийской художницей Ириной Петровной Бородаевской, брюссельской семьей русского графа Апраксина, с парижской графиней Жаклин де Богурдон. Но более всех в Париже ей были все же близки московские актеры Лев Круглый и Наталья Энке, с которыми путешествовала по Франции. Конечно, все эти впечатления и новые знания мама дарила затем своим студентам, как в Школе-студии, так и в Славянском университете в Москве, заведующей кафедрой сценической речи в котором она была в последние годы. Она составила удивительный «Словарь забытых и малоупотребляемых слов русского языка». Любовь к родному языку и речи она сумела привить и детям. А как она умела радоваться нашим успехам! Как принимала она новые статьи своей дочери Наташи, известной журналистки и преподавателя МГУ, комплименты в адрес моей книги «Красота в изгнании», а вместе с тем она могла быть и строгой, и требовательной, но всегда духовной, стоявшей выше мелочей жизни.

Дома мама была радушной, щедрой и хлебосольной хозяйкой. Родня, подруги детства, коллеги и добрые друзья — все стремились к ней в гости. Она умела дружить и одаривать подарками своих друзей, принимать в них самое сердечное и непосредственное участие. Долгие годы она старалась помочь семье графа Василия Павловича Шереметева, выходца из некогда богатейшей русской семьи, художника, влачившего нищенское существование при большевиках. Дружила с киноактером Петром Глебовым и его супругой, красавицей Мариной, нашими соседями, с кинозвездой Натальей Фатеевой, со старейшими актрисами МХАТа Кирой Николаевной Головко и Софьей Станиславовной Пилявской, историком костюма Марией Николаевной Мерцаловой. Она помнила все дни рождения — каждого из друзей и знакомых. Не пропускала ни праздников, ни тризн. Она была человеком большой русской души. Духовное играло огромную роль в ее жизни, оберегая от суеты мирской и готовя к жизни вечной. Уход ее из жизни в начале 2003 года был легким и светлым. Как и прекрасная жизнь ее, умевшей дарить добро и красоту стольким людям на земле.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Фирма «К. Фаберже»

Из книги Ювелирные сокровища Российского императорского двора автора Зимин Игорь Викторович

Фирма «К. Фаберже» Имя Карла Фаберже давно стало символом ювелирного искусства самой высокой пробы. Стало брендом, известным во всем мире. Изделия фирмы Карла Фаберже являются жемчужинами государственных и частных коллекций, продаются на известнейших аукционах и


Поездки в Европу. Лондонский филиал фирмы К. Фаберже

Из книги Русский Египет автора Беляков Владимир Владимир

Поездки в Европу. Лондонский филиал фирмы К. Фаберже Личные подарки вещей «от Фаберже» были связаны с самыми разными событиями в жизни императорской семьи, как радостными, так и печальными. Но в доле частных заказов, поступавших непосредственно от членов императорской


Расскажу о своей маме

Из книги Лики России (От иконы до картины). Избранные очерки о русском искусстве и русских художниках Х-ХХ вв. автора Миронов Георгий Ефимович

Расскажу о своей маме Отец Елизаветы Саввичны Савва Моисеевич шесть лет прослужил в Дагестане артиллеристом. Его пушка грозно стояла на темир-ханшуринской скале «Кавалер-Батарея». В 1916 году его демобилизовали вчистую – домой. Среди скромных гостинцев он привез и


Ювелирное искусство России XIX в.: от Кеибеля к Фаберже

Из книги автора

Ювелирное искусство России XIX в.: от Кеибеля к Фаберже Общий упадок прикладного искусства, наблюдающийся в XIX в., особенно во второй его половине, вызвал постепенное снижение художественного уровня ювелирных изделий. Если в XVII–XVIII вв. русские виртуозы-ювелиры создали