Встречи с искусством (эссе)

Встречи с искусством (эссе)

Давно затёрлась от частого употребления цитата из Станиславского о том, что нужно любить не себя в искусстве, а искусство в себе.

Это – наставление профессионалам. Простая формула, задающая некий алгоритм жизни. Что же касается всего остального (подавляющего) населения планеты, то алгоритм ещё проще: нужно просто любить искусство. Душа, в которой не поселилось искусство, мертва. Причём обладатель души может этого и не знать.

Живая (или мёртвая) душа может быть и у отдельного человека, и у целого народа.

Можно знать или не знать искусство вообще или искусство своего народа. Но не любить его нельзя…. Эти два сюжета тесно переплетены. Начинаешь интересоваться искусством – стремишься его лучше узнать, узнав, – хочется систематизировать свои знания, понять логику искусства, взаимосвязь явлений и событий, закономерность смены вех и течений, психологию художника и т. д. А узнав и поняв, начинаешь ещё больше любить тот огромный пласт духовной жизни твоего народа, который называется искусством.

Для того, чтобы постигнуть великую тайну искусства, не обязательно быть профессиональным искусствоведом, историком искусства. Ярчайший тому пример – Б. В. Раушенбах, – выдающийся специалист в области механики, создатель основополагающих трудов по теории горения. Б. В. Раушенбах являлся и автором уникальных исследований по истории русской иконописи. Он так глубоко зашёл в исследовании системного восприятия православного иконостаса, что перестал быть просто любителем и знатоком искусства, став признанным искусствоведами знатоком сложнейшей философской, эстетической, психологической проблемы православного искусства.

Таких как Б. В. Раушенбах, – единицы. Но людей, искренно любящих и понимающих изобразительное искусство, миллионы. Интерес человека к искусству вообще и изобразительному искусству в частности естественен как дыхание. Изобразительное искусство служило общению людей ещё тогда, когда не существовало слова – ни написанного, ни озвученного. Более того, изобразительное искусство на протяжении тысячелетий помогало человеку в поиске гармонии. Гармонии с Богом, природой, другими людьми, с самим собой.

«Счастье – это почти всегда гармония, – писал в предисловии к моей книге «Обретение гармонии» (М., «Единение», 2007) академик Российской Академии Наук, Директор Института проблем передачи информации РАН лауреат Государственной премии СССР Н. А. Кузнецов, – как и причиной большинства трагедий, является дисгармония. В искусстве народа живёт его душа. Не знать его – не понимать – обидно. Прожить жизнь вне искусства – значит самому обделить себя».

При этом интерес, любовь к искусству могут прийти к человеку в разном возрасте, по разным причинам, под воздействием разных факторов. Важно, чтобы они пришли и поселились в душе. Только тогда про душу человеческую можно сказать – она живая.

Предлагаемое читателю эссе – своего рода послесловие к уже прочитанной книге. Впервые этот приём я использовал в серии книг издательства «Печатные традиции» «Детектив плюс», – публикация каждого из предлагаемых читателю детективных и приключенческих, исторических и фантастических романов сопровождалась документами по теме и мемуарным очеркам о том, как создавался тот или иной роман.

Читательские отклики позволяют судить о правомерности такого приёма, помогающего установить контакт с читателем, объяснить ему логику автора, причины обращения к теме, историю появления замысла и рождения из реальных прототипов – героев научного, журналистского, литературного произведения.

Если читатель подготовлен к разговору об искусстве вообще, и русском искусстве в частности, ему любопытна взаимосвязь времён и событий, героев на протяжении десяти веков существования русского искусства. Если раскрывший эту книгу человек захочет заглянуть в мастерские художников, – понять закономерности и тайну искусства, если читатель готов к восприятию изобразительного искусства как части истории народа, склонен использовать памятники архитектуры, картины и гравюры как дополнительный источник для изучения истории, он дочитает мои книги до конца и будет благожелательно готов к диалогу с автором.

Помните ли вы, уважаемый мой читатель, когда впервые попали в музей? Когда впервые раскрыли альбом, посвящённый изобразительному искусству? Когда вам захотелось узнать о жизни того или иного художника? Когда у вас появились предпочтения – любимый живописец, любимая картина и т. д.?

Я всё это помню. Уже более семидесяти лет любовь к изобразительному искусству – в разных формах и видах, жанрах и проявлениях, живёт в моём сердце.

Интерес к живописи может быть обусловлен генетической предрасположенностью. Внимание к тому или иному жанру, направлению, школе в искусстве порой диктуется рекомендациями родных, школьных учителей или вузовских преподавателей, старших товарищей и даже вкусами любимой девушки.

Мне посчастливилось родиться в семье, в которой интерес к искусству существовал всегда. Мне везло на наставников и друзей. Мне везло на неожиданные встречи и неожиданные открытия. Таким образом, вокруг меня всегда была благоприятная для занятий историей искусства и собственно, живописью окружающая среда. Но круг интересов, предпочтений, увлечений, формирование своего стиля и манеры, шла ли речь об искусствоведческих статьях, о лекциях по истории итальянского Возрождения, которые я читал в рамках университетского спецкурса, о сценариях телевизионных передач, посвящённых изобразительному искусству, или телефильмах, очерках о современных художниках или исторических романах, происходили без воздействия со стороны. Это и хорошо, и плохо, как я сейчас понимаю. Плохо потому, что совет профессора, мастера, старшего товарища сокращает, порой, дорогу к истине, дорогу к Храму. А хорошо потому, что под воздействием другого человека, сколь бы авторитетен он ни был, ты можешь выбрать дорогу не к своему храму.

Начну с семьи. В моей семье не было профессиональных художников. Но были философы, филологи, актёры, хорошо знавшие историю театра, священнослужители, – и как тогда говорили, «любители искусства», прежде всего – иконописи Обонежья.

Бабушка – А. М. Патрикеева, ещё в гимназии увлеклась рисованием. Училась она в женской гимназии г. Петрозаводска, но ранее в этом старинном здании на Соборной площади была мужская гимназия, и в ней учился русский живописец Поленов. Связь событий ни к чему не обязывающая, но приятная.

Дед Ф. Г. Миронов дружил с писателями и художниками. По семейному преданию, – в основном это бабушкины рассказы. Деда я застал, но о том, как проводили время представители «привилегированных классов» до «исторического материализма» внуку-пионеру он опасался, видимо, рассказывать. В доме деда бывали собиратели живописи, знатоки искусства, гостили писатели, художники, звучала музыка.

В конце первой мировой войны, после ранения дед в Полтаве командовал юнкерским училищем. Старшие офицеры и представители творческой интеллигенции часто собирались, говорили о литературе и искусстве, и как вспоминала бабушка, «два Галактионовича (дед и Короленко) дивно пели старинные романсы».

Надо сказать, что если бы я писал послесловие к своей книге о музыке, корреспондирующихся между собой фактов биографии набралось бы поболее, но биографию не перепишешь.

Интересно, однако ж, вспомнить, что «дивно пел» и дружил с художниками и брат бабушки Сергей Патрикеев, один из ведущих питерских актёров 20–30 гг.

В конце 30-х гг., по навету, театр, в котором служил С. М. Патрикеев (по точному замечанию журналистки Н. Ларцевой, автора книги о судьбе этого театра), «арестовали» и почти все актёры, в том числе её отец и мой двоюродный дед, были репрессированы.

Со склонностью к музицированию бороться репрессивными методами было, однако ж, бессмысленно. Мама – Александра Фёдоровна – была даже вынуждена профессионально заниматься музыкой, – чтобы поступить в вуз, нужно было пройти в 30-е гг. XX в. «горнило» трудового коллектива. Лучше – на заводе или фабрике (как это сделал отец, проработавший после окончания реального училища пару лет на заводе), но сошло и так, как сложилось в маминой биографии. Пару лет, после окончания школы, (отец был старше мамы, и своё реальное училище закончил ещё до пролетарской революции, мамина школа пришлась на 20-е – начало 30-х гг.) она «лабала» с джаз-бандой петрозаводских «лабухов» перед сеансами в кинотеатре «Колизей». Кстати, здание его было построено по проекту нашего родственника архитектора Лядинского, – вот и наметилась причудливо-параболическая генетическая связь моей судьбы с историей изобразительного искусства.

Мама и папа познакомились на концерте в Педагогическом институте им. Герцена в Ленинграде в середине 30-х годов. Он играл концерт Листа для скрипки, она аккомпанировала ему на фортепьяно, и потом уже во времена моего детства (40-е гг. XX в.), они нередко музицировали: в семье долго сохранялись и фортепьяно, и скрипка. Но это потом. А в 30-е годы они ходили на концерты, бегали по ленинградским музеям, стремительно впитывая в себя культуру этого удивительного города. А в конце 50-х – начале 60-х гг., когда моя сестра Маргарита Вичурина училась в медицинском институте, мы с ней повторили маршруты своих родителей – театры, концертные залы, музеи Ленинграда.

Надо сказать, что к посещению ленинградских музеев я был готов – знал многих художников, нередко – страницы их биографий, понимал сюжеты картин на библейские темы и т. д. Но это потом – Ленинград, Санкт-Петербург стал городом – наставником для всей нашей семьи, городом, где закладывались и формировались наши вкусы и пристрастия в понимании искусства. Именно там лучше всего начинать постижение азов западноевропейского классического искусства.

«Северная столица» – дивное место для изучения истории архитектуры. Прежде всего того архитектурного стиля, который сформировался под влиянием вкусов Петра I, имевшего склонность к «северному протестантскому классицизму», который покорил его в Западной Европе, прежде всего в Голландии.

Интерес к русскому шатровому зодчеству, уникальному стилю северного православного края зародился после знакомства с удивительным по красоте городком Архангельской области – Каргополем, где наша семья оказалась в эвакуации. Полагаю, именно тогда я впервые ощутил удивительное духовное воздействие православной иконы и мира храма.

Каргополь первой половины 40-х гг. XX в. – это было и первое детское восприятие чудных народных промыслов северного края, – резной и расписной мебели, прялок, деревянной расписной посуды и т. д. Редко когда еда подавалась в посуде без затей, – искусная резьба украшала и бочонки с квашеной капустой, и плошки, в которых подавалась утренняя каша, а медные самовары были покрыты причудливой гравировкой. Были самовары тульские и местные каргопольские, – но все с «медалями»…

Уже в послевоенные годы – любимый летний отдых – с бабушкой и сестрой (иногда и с мамой, но в детстве у меня было впечатление, что родители учились и работали всё время, без отпусков) – в карельской деревне. Карельская деревня мало чем отличалась от русской из архангельского края. Увы, не было у меня, как у большинства сверстников, интереса «к машинам и механизмам». Зато была непонятная многим (в том числе, первое время и мне самому) тяга к иконам, иконостасам в храмах; иконам, рубленным деревенским плотником и расписанным местным изографом по классическим канонам, но наивно и простодушно, так называемым «рублёвкам», – не потому, что писались учениками великого Андрея Рублёва, а потому, что были топором рублены в незапамятные времена деревенскими мастерами. Были в деревенских и городских домах (во всяком случае, в малых городах Северного края) и расписная мебель, и расписные наличники, – один краше другого: по улочке от дома до храма пойдёшь, десятки раз остановишься, – у каждого домика свой «наличник», своя неповторимая внешность. Кстати, и хлебали на обед ушицу (зимой, да не в путину, так из «сущика», – сухой рыбы) резными и расписными деревянными ложками, они сохранились в доме и в последующие годы (последнюю, сломанную, такую ложку выбросили (увы) уже в 70-е гг. XX в.).

Творения народных мастеров были, казалось, даже на ощупь тёплыми. Мы же с сестрой, в силу юного возраста, тогда мало что могли своими руками сделать. Первый опыт – уже в Прибалтике, в конце 40-х гг. Родители, в силу свободного знания немецкого языка (специальность ещё с Герценовского пединститута в Питере) работали в Антифашистской школе на базе лагеря военнопленных в Эстонии. Уже спустя годы из публикации в журнале «Новый мир» я узнал, что это была школа, готовившая под эгидой Главного разведуправления Генштаба военных разведчиков из числа военнопленных – немцев, венгров, румын, бельгийцев, итальянцев и др.

С этим периодом жизни связаны два «искусствоведческих» сюжета. В памяти первый год пребывания в г. Валга. Мама ещё не работает в «Школе». До Нового года – считанные дни. У нас ни ёлки, ни игрушек. На рынке мама купила расписные картинки. Вырезали из них головы Деда Мороза и другие атрибуты Рождества. Все трое – мама, сестра и я – старательно наматывали подаренную в медсанчасти «Школы» вату на выструганную знакомым «учеником» «Школы» по имени Фридрих основу, приклеивали гуммиарабиком вырезанные из картонного листа головы, изображения яслей, в которых по преданию родился Христос, оклеивали грецкие орехи из «американской помощи» «золотой» фольгой… А вместо ёлки послужила большая ветка туи. С тех пор к этому деревцу-кустарнику отношусь с особой нежностью. А ещё выпустили к возвращению отца с работы своего рода стенную газету. Рисовали немудрённые рисунки, писали двустишья (стихи в семье писали все – дед, мама, отец, сестра, племянница, – профессиональным литератором, поэтом и переводчиком, стал только я).

Рисунки у меня получались яркие, но очень уж примитивные. Спустя годы я узнал, что такая манера называется «наивное искусство» и весьма ценится в Западной и Северной Европе.

А в детстве главным было – преодолеть робость перед любым творчеством.

Мне было с чем сравнивать…

Году в сорок шестом из Главпура пришла директива, – провести ревизию библиотек лагерей военнопленных с целью изъятия «фашистской литературы». Руководить комиссией по изъятию запрещённой литературы приехал из Таллина блёклый, как церковная мышь, старший лейтенант из Особого Отдела. Несмотря на свою глупость и блёклость, он надеялся выстроить карьеру, как я сейчас понимаю, и в список «запрещённой литературы» попали и сказка «Рейнеке-лис», и роман Ганса Фаллады, и стихи Гейдерлинка. Немецким языком старлей не владел совершенно. Знал только «Хенде хох», но поскольку, в отличие от работников «Школы», во фронтовой разведке не служил, то и это словосочетание на практике не употреблял. Отец, перед войной работавший доцентом Пединститута в Петрозаводске, мог бы послужить для него авторитетом.

Но «специальное звание» давало старлею неоспоримые преимущества. Так что советов отца он не услышал. К уничтожению были приговорены тысячи книг на немецком языке, свезённые в библиотеку «Школы» из десятков реквизированных библиотек местных «фашистов» и сдавшихся в плен частей вермахта, обладавших небольшими, но хорошо укомплектованными библиотеками.

Конфликт со старлеем мог быть опасен для всего преподавательского состава. Тем более, что «Школа» и старлей проходили по разным ведомствам, причём находившимися в вечном и остром противостоянии. Удалось общими усилиями спасти из костра альбомы по гравюре и живописи на немецком языке. «Порнография» – небрежно бросил отец старлею, когда тот настороженно сделал «стойку» на гору альбомов, сваленную в стороне от костра. Он раскрыл навскидку пару альбомов с дивными гравюрами Дюрера, Гольбейна и Ван Дейка.

Вот так, в причудливом сочетании воздействия на выбор, иерархию ценностей, формирование предпочтений в изобразительном искусстве, складывалась система моего изучения истории живописи.

Немецкие мастера эпохи Средневековья и Северного Возрождения были для меня первыми персонификациями живописи Европы. Уважение к их мастерству сохранилось с детства. Лидировали же в моих предпочтениях потом совсем другие мастера.

И вот что любопытно, в детстве главным в живописи было для меня не «что», а «как». Казалось бы, ребёнка должен был, прежде всего, привлекать сюжет. Мне же было интересно, – как художник достигает такого совершенства в изображении других людей, окружающей его природы, мира вещей. И всё так похоже!

Правда был и информационный интерес. Многое об истории Германии, Голландии, Франции, Италии я узнавал благодаря пейзажам и натюрмортам. На репродукциях с картин европейских мастеров были изображены улицы городов, деревенские хижины, сельские и городские праздники, интерьеры домов горожан и крестьян, домашняя утварь, костюмы и т. д.

Точно так же, примерно в это же время, чуть научившись читать, я многое узнавал о жизни народов благодаря широко издававшимся в СССР сказкам народов нашей страны. И спустя семь десятков лет я порой удивляю своих сверстников, не говоря уже о более молодых соотечественниках, познаниями в истории и географии, этнографии, образе жизни и фольклоре удмуртов и чукчей, карелов и вепсов, башкир и коми-зырян, уйгуров и якутов. Много позднее из этого экзотического и адаптированного повествования о своеобычной истории «малых» народов родится, уже в студенческие годы, профессиональное увлечение археологией Русского Севера и этнографией вепсов. Заниматься же этими науками, ответвлениями исторической науки, без знания и интереса к изобразительному искусству, к архитектуре и народным ремёслам, практически невозможно.

Думаю, зачатки формирования системного подхода к изучению истории искусства закладываются уже в раннем детстве, – в основе его – чисто детское любопытство, которое, взрослея, мы, увы, теряем. А почему так, а не иначе, почему у каждого художника свои предпочтения в выборе сюжетов, своё представление о прекрасном, о правильности рисунка, о сочетании цветов и рождении гармонии?

Жизнь человека развивается сравнительно последовательно. Так последовательно я потом, вначале самостоятельно, затем в Университете, изучал историю искусства от наскальных изображений до самых авангардных школ и направлений, вне зависимости от изменения своего вкуса, смены предпочтений, – чтобы увидеть и понять связь времён. Оказывается, многое зависит от того, где и по каким законам живёт художник, в какие храмы он ходит, какие сказки и легенды слышит.

Однако, пока годам к двадцати не пришёл к мысли о необходимости изучения истории искусства, последовательно ликвидируя «белые пятна» в своей эрудиции, не сформировал для себя логику и детермированность развития истории искусства, жизнь моя была по-своему уязвима, но прекрасна и удивительна постоянно совершаемыми мною открытиями. Проблема в том, что я заканчивал исторический факультет провинциального университета. Системное же образование даёт исторический факультет МГУ, имеющий отделение истории искусства.

Я штудировал на протяжении многих лет книги тех же выдающихся учёных, которые преподавали в МГУ. Но, как шутят китайцы, это всё равно, что «нюхать розу через противогаз». В итоге можно получить представление о предмете. Но времени на эксперимент уходит больше.

Сформулировал для себя этот девиз спустя полвека после описываемых событий, но суть понял уже в детстве: – «Пусть будет, что будет, а ты делай, что должно».

Открытие удивительной страны, планеты «ИСКУССТВО», шло постепенно, расширялись горизонты познавания, укреплялся фундамент культуры.

После возвращения в сорок девятом году в Петрозаводск я пошёл в среднюю школу. Начальные классы были ознаменованы двумя событиями.

У нас появился очень интересный преподаватель рисования. Фронтовик, с ампутированной ногой, внимательными глазами и удивительно добрым сердцем. Профессиональный художник, наверняка грезивший сюжетами, выставками, общением с коллегами, а вынужденный объяснять непоседливым школярам, как нужно держать карандаш, чтобы «поймать» линию при изображении деревенского кувшина, но он, я уверен, – любил всех нас, и талантливых и бездарных.

Талантливым был Лёвушка Абрамов, милый мальчик, чрезвычайно быстро и очень похоже, изображавший поставленные перед ним предметы.

Бездарным был я. На недоумевающий взгляд учителя я, помнится, сказал хорошую фразу:

– Это не кувшин… Это моё представление о кувшине.

Он посмотрел мне в лицо, и, хотя лицо было серьёзным, в глазах его искрились смешинки. Кувшины у меня склонялись то вправо, то влево, и мало походили на то, что стояло на подставке.

Через много лет в книге отзывов на мою персональную выставку в Центральном доме работников искусств в 2011 г. в Москве китайский художник написал: «Потрясающий танец предметов. Реальные предметы в ирреальной ситуации. Бунт вещей и поиск гармонии». Вот так!

А в 1950 г. Алексей Михайлович, как мне казалось, со скорбной улыбкой на лице, за которой угадывалось сочувствие, но и понимание, отбрасывал с лица падающую прядь льняных волос и шептал:

– М-да… Об этом в методической разработке для учителей рисования средней школы ничего не сказано. Не грусти. Тройку я тебе всегда поставлю. А выше… Не обессудь… Сам видишь, что получилось. Тут и править бессмысленно. Не грусти.

Я и не грустил. Я был подготовлен к этому фиаско. За пару месяцев до этого я ходил поступать в хор Петрозаводского дома пионеров.

Комиссия из трёх педагогов-хоровиков внимательно выслушала меня. Попросила сыграть на пианино незамысловатую мелодию. Текст помню до сих пор:

Наконец настала стужа.

Во дворе замёрзла лужа.

И, чирикая, детей

Собирает воробей.

Попросили повторить замысловатый ритм пальцами и ладонями по крышке рояля. Расспросили, как продвигается моё обучение по классу фортепьяно в гарнизонном Доме офицеров.

– А теперь спой что-нибудь. На твой выбор.

Я спел старинный русский романс «Я ехала домой..».У казачьих офицеров, возвращавшихся из колоний и ссылки на Дон с заездом в Петрозаводск, – («красные казаки» – к комкору Миронову, «белые» – к генерального штаба полковнику из «атаманского» донского рода Миронову) этот романс в моём исполнении пользовался неизменным успехом. Плакали все…

Меня не прерывали.

Когда я закончил исполнение и сделал «реверанс», как учила меня соседка тётя Фрося, в молодости служившая администратором в цирке «шапито», руководитель хора пионеров Магдалена Львовна вытерла глаза пахнущим ландышем платочком и сказала:

– Ну, что ж. Поёшь ты громко.

– Мне говорили, – скромно потупившись, ответил я…

– Но у тебя…. Есть такой термин… «Детское неумение управлять своим голосом». Это пройдёт. Возможно… А пока… Может быть, тебе записаться в другой кружок?

– Благодарю за внимание, – гордо ответил я, и вышел в коридор, из которого сквозь большие створчатые окна (когда-то в этом доме была гимназия, в которой обучалась моя бабушка) открывался величественный вид на Соборную площадь. На правой стороне площади был виден кинотеатр «Колизей», построенный по проекту дяди Коли Лядинского, – там до поступления в институт «лабала» со своими «чуваками» перед киносеансами моя мама. Это ещё вначале 30-х гг. А теперь там размещался Театр русской драмы.

– Ну вот, и актёром мне не быть, и певцом. Хотя, с другой стороны.

В центре Соборной площади, в годы моего детства носившей гордое имя «мальчика из Уржума» (так называлась детская книжка о революционном пути С. М. Кирова), вождя питерских большевиков, стоял памятник.

– Вот Киров, – никогда в Петрозаводске не был, а памятник ему здесь «благодарные карелы» поставили. Всякое может случиться. Одно ясно. Я могу сделать самую блестящую карьеру. Но не в пении.

Палец бронзового вождя указывал вперёд и чуть влево. Именно там стоял одноэтажный домик, в котором жили мои родители ещё до моего рождения, – после окончания в Питере Пединститута имени Герцена. Дом проходил по «ведомству» Университета, куда они были направлены на работу – отец преподавал русскую литературу, мама – немецкую.

Краеведы, по ходу экскурсии по городу, причины появления на Соборной площади Петрозаводска вождя-атеиста, никогда в Карелии не бывавшего, объясняли так:

– Сергей Миронович пальцем указывает, как бы, в недра республики, таким образом, пытливому и трудолюбивому населению подсказывает – вот главное богатство края.

С определённой натяжкой можно было бы предположить, что он имел в виду не недра, а нашу семью и меня в частности. Палец по прямой указывал на то место, где стояла кроватка с моей персоной лет за восемь до описываемых событий.

Это гипотетическое предположение несколько отвлекло меня от моего фиаско с хором и высушило мои детские слёзы.

– А танцевать ты не хотел бы, мальчик? – спросил печальный человек со сморщенным лицом.

– Я подумаю над вашим предложением, – гордо ответил я.

И после этого несколько лет танцевал в коллективе Дома пионеров, приведя бабушку в ужас рискованными движениями в молдавском танце «Табакаряска». Оттуда меня переманили в драм-коллектив Дома пионеров, которым руководила чудная дама Они Ивановна Лаптева. Но это уже совсем другая история, не имеющая отношения к изобразительному искусству.

Первые классы так называемой «начальной школы» были временем открытия мною русской живописи.

Две роскошные библиотеки – деда и отца, – в годы войны погибли безвозвратно. Страстный книгочей, отец собрал после войны для того нищего времени неплохую библиотеку русской и зарубежной литературы.

Если бы этот очерк был посвящён тому, откуда «пошёл» исследователь исторических событий, поэт, прозаик, художник Георгий Миронов, лауреат нескольких литературных премий, автор двух десятков книг поэзии и прозы, действительный член Академии российской словесности и Академии русской литературы, тут бы самое время сказать доброе слово прочитанным мною книгам. Именно по причине страстного увлечения чтением (ещё в школе я перечитал почти всю доступную в СССР русскую и зарубежную классику) и увлечения спортом, я большую часть школьных лет провёл в «середнячках», – на домашнюю подготовку к урокам просто не оставалось времени.

Одновременно с первыми послевоенными переизданиями классиков в нашем доме появились две дивные книги, альбомы «Третьяковская галерея» и «Русский музей».

Репродукции «Третьяковки» были чёрно-белыми, а «Русского музея» – цветными, но, может быть, лучше бы они были чёрно-белыми.

Если в формировании моих пристрастий в литературе родители и старшая сестра играли заметную роль, то на пристрастия в изобразительном искусстве, практически, никак не воздействовали.

Поскольку о колористических достижениях русских живописцев судить на основе доступных нам альбомов было достаточно трудно, оставалось изучать сюжеты. Так любимыми на несколько лет для меня стали в первую очередь Суриков и Семирадский. Картины Сурикова заставляли домысливать сюжет, вызывали необходимость искать его начало и конец в настоящей жизни. Скажем «Боярыня Морозова» вызывала интерес к истории раскола, таинственной жизни старообрядцев, «Меншиков в Берёзове» – требовал чтения новых книг об эпохе Петра I, «Утро стрелецкой казни» вызывало вопросы, на которые должны были дать ответы новые и новые книги, «Переход Суворова через Альпы» привёл к монографиям Манфреда и Тарле об эпохе «наполеоновских войн». Думаю, что картины Семирадского пробудили интерес к красоте обнажённого женского тела, тайна которого волновала меня на протяжении всей жизни.

Поразительные открытия совершались во время посещения музеев Ленинграда и Москвы. Чем бы и кем бы мы были, если бы не книги и музеи?! Невозможно представить!

«Эрмитаж», «Русский музей», «Третьяковка», Музей Андрея Рублёва, Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина, музеи Саратова. Астрахани, Костромы, музеи Европы и Азии. С расширением географии и круг любимых художников стремительно расширяется. Дороге этой нет конца. От реалистов, «передвижников», при всех их реалистических колористических достижениях, интерес естественно смещался к «Миру искусства», русским импрессионистам и европейским. Постимпрессионизм, модернизм, кубизм, абстракционизм, постмодернизм…

Импрессионисты открывали романтиков Франции XIX в. От них – естественный поворот к не особенно любимому мною классицизму. От Мане и Моне, Ренуара и Сислея, с одной стороны, к Делакруа, Жерико, а от них, – к Пуссену, там неизбежно – к Караваджо. От Боттичелли – назад, к Джотто, «кватроченто», – искусству Средневековья. С другой стороны – рывок к «Северному Возрождению», потрясающее открытие – для себя прежде всего, – Питера Брейгеля, постижение фантасмагорий Босха…

Параллельно – восхитительное открытие загадок Веласкеса, дрожь по коже и комок в горле – при первой встрече с Эль Греко… И снова по контрасту к нежному и изысканному Боттичелли. А от него к строгому Чимабуэ… А потом снова – к Дюреру… А от него к Рембранту. И вот уже – все голландцы (и так называемые «малые», и так не называемые большие). А вот и Эдвард Мунк интересен… Ах как любопытно слушать Эдвара Грига и рассматривать картины Мунка после прочтения Ибсена… Или Гамсуна… Открываешь для себя экспрессионистскую драму Кёте Ко-льиц. И зачитываешься Ремарком. И вдруг – увидел в магазине «стран народной демократии» на Тверской альбом, отдал последние деньги, питался чёрт знает чем, но не жалко. Открытие! Моё открытие неизвестного ранее художника! И имя его Грюневальд. Фантастика. А вот в петрозаводском книжном магазине на улице Энгельса продавщица букинистического отдела Манефа Ивановна с заговорщическим видом достаёт из-под полы скромное советское издание с плохонькими репродукциями, – «Фаюмский портрет». И опять открытие! От «фаюмского портрета» прямая линия к импрессионистам! А постимпрессионист Ван Гог, ставший на всю оставшуюся жизнь одним из самых любимых, – он же почти весь вырос из «японцев». И на долгие годы – страстный поиск их альбомов, не важно, с каким текстом, – я уже читаю и на английском, и на немецком, окончил курсы румынского языка, сам освоил польский, болгарский…. А какие дивные альбомы издаёт чешское издательство «Артия» – это ли не повод изучить чешский. И вот на полке моего книжного стеллажа появляются книги Хокусая, Хиросиге, Утамаро, Харунобу на разных языках.

Как же всё взаимосвязано в истории искусства!

Трудно понять Сурикова, не зная импрессионистов, не поймёшь импрессионистов без знания французских романтиков, а тех – без изучения эпохи классицизма, от «классицистов» органично спускаешься (смотря откуда смотреть, может и «поднимаешься) к Возрождению.

Итальянское Возрождение – это отдельная планета. Когда в годы учёбы в аспирантуре при кафедре новой и новейшей истории Петрозаводского университета я разработал и прочитал спецкурс по культуре и искусству итальянского Возрождения, и обратился к современникам каждого из корифеев эпохи, когда стал использовать в рассказе о скульпторе и живописце Микельанджело Буанаротти его сонеты, а для объяснения феномена Джотто ди Буаннисеньи совершал экскурсы в Данте и в Бокаччно, а в разговоре о «треченто» и «кватроченто» отправлялся со своими слушателями в Ватикан или в Испанию той же эпохи, – многое становилось понятнее, но ещё больше рождалось загадок и страстной потребности в новой информации.

Сравнительный анализ событий и личностей в истории – процесс весьма любопытный и заразительный. Так сложилось, что одновременно с культурой итальянского Возрождения я читал на историческом отделении спецкурс по дипломатической истории эпохи Второй мировой войны. Что там дипломатические тайны 30–40 гг. XX века в сравнении с интригами времён наполеоновских войн! Борьба, скажем, абвера и гестапо, подковёрная склока в Имперском управлении безопасности, борьба разведок и контрразведок XX века, – детские шалости в сравнении с пируэтами закулисной истории времён Саваноролы и испанской инквизиции или религиозных войн католиков и протестантов эпохи «варфоломеевской ночи»…

Прекрасна жизнь, потраченная на поиски, объяснения, открытия.

И как хорошо, что человеческой жизни не хватает. Чтобы объяснить самому себе, где начало, а где конец бесконечного постижения истории. Истории человечества, планеты, искусства…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Эссе и разборы

Из книги Осторожно, треножник! автора Жолковский Александр Константинович

Эссе и разборы


Эссе

Из книги Прерафаэлиты: мозаика жанров автора Диккенс Чарльз

Эссе Эссе[69] Он опыт из лепета лепит И лепет из опыта пьет. Недавно мне попалось на глаза признание Тургенева, поразившее своей убедительностью, – ибо знакомое по собственному


Этюд. Эссе

Из книги Чёрная кошка автора Говорухин Станислав Сергеевич

Этюд. Эссе Как жанр в традиционной газетной журналистике этюд не значится. Однако тот же толковый словарь С. Ожегова среди разных определений слова «этюд» предлагает и следующее: «…название некоторых произведений (научных, критических и т. п.), небольших по объему,


Наслаждение музыкальным искусством

Из книги Мода и искусство автора Коллектив авторов

Наслаждение музыкальным искусством В разговоре о наслаждении музыкальным искусством речь не ведется о гедонизме как этической позиции, утверждающей наслаждение высшим благом человеческого бытия. Хотя гедонистический подход к искусству (особенно к музыке), порицаемый


8 Границы: распутывание сложных отношений между модой и искусством с помощью теории культуры

Из книги автора

8 Границы: распутывание сложных отношений между модой и искусством с помощью теории культуры Мода – не совсем искусство, но чтобы существовать, ей нужен художник. Ив Сен-Лоран ДИАНА КРЕЙН Между дизайном одежды и изящными искусствами существует множество связей, но как


Что с искусством?

Из книги автора

Что с искусством? Мы говорили о том, что искусство интуирует переходы раньше, чем другие «органы» культуры, прогнозирует и проецирует своим языком кануны и рубежи и последствия перехода границы. В европейской цивилизации оно всегда выступало в роли «ока Божьего», будто


Статьи и эссе:

Из книги автора

Статьи и эссе: 19695. Фернандо Ортис (1881–1969) – выдающийся деятель кубинской культуры // Латинская Америка. М., 1969. № 3. С. 137–140.19706. Эволюция поэзии гаучо и ее роль в формировании литературы Аргентины // Формирование национальных литератур Латинской Америки / Отв. ред.