Метафизическая поэзия как поэзия изумления

Метафизическая поэзия как поэзия изумления

Высокопреосвященнейший Владыка,глубокоуважаемая Ольга Александровна,глубокоуважаемые коллеги,

Все мы помним слова того самого Аристотеля, которого в Средние Века называли просто Философом, о том, какое состояние души, по его мнению, наиболее приличествует философу — то есть, по этимологическому смыслу, любителю и искателю Мудрости: это состояние — изумление, to thaumazestai. Любомудр — тот, у кого все удары жизни не могут истребить способности к изумлению. Поэзия Ольги Седаковой достойна именования метафизической не потому, что у нее имеются так называемые “философские темы” или “философские мотивы”, — но потому, что поэзия эта от начала до конца живет именно изумлением. Это очевидно для каждого, имеющего уши, чтобы слышать, в каждом forte fortissimo ее музыки:

Ты развернешься в расширенном сердце страданья,

дикий шиповник,

о,

ранящий сад мирозданья!..

Или еще:

...О, какое горе, о, какое

горе, полное до дна!

При том как раз тема изумления, заметим a propos, решительно препятствует таким всплескам силы звука переходить в тривиальную громкоголосость, в музыкальный шум, хуже того, в ораторский выкрик и взмах рукой — от чего Седакова оберегает свой стих пуще всего.

Но вовсе уж предел (и запредельность!) изумления выражаются, естественно, в pianissimo:

...Сделай, как камень отграненный,

и потеряй из перстня

на песке пустыни. [...]

И никто бы его не видел,

Только свет внутри и свет снаружи.

Или еще:

А свет играет, как дети,

Малые дети и ручные звери.

...Жизнь ведь — небольшая вещица:

вся, бывает, соберется

на мизинце, на конце ресницы, —

а смерть кругом нее, как море.

Читатель стихов, да и прозы Ольги Седаковой снова и снова встречает у нее слова, прямо называющие тему изумления. Любитель статистики мог бы заняться подсчетом частоты слов вроде “странный”.

...Странное, странное дело,

почему огонь горит на свете,

почему мы полночи боимся

и бывает ли кто счастливым?..

Вот мы раскрываем наугад “Стансы”, и глаза наши ловят в начале одной из строф:

Как странно: быть, не быть, потом начать

Немного быть...

Или так:

И меня удивило:

как спокойны воды,

как знакомо небо,

как медленно плывет джонка в каменных берегах...

Или еще, из уже цитированного выше стихотворения про Варлаама и Иосафа:

...Его шлют недоуменный плач

превратить во вздох благоуханный

о прекрасной,

о престранной

родине, сверкнувшей из прорех

жизни ненадежной, бесталанной,

как в лачуге подземельной смех...

Еще в “Диком шиповнике” было стихотворение, озаглавленное “Странное путешествие”. (Профессионально искушенное по части церковнославянской языковой материи воображение Ольги Александровны, разумеется, живо ощущает связь между лексемами странный и странник, так что путешествию, т.е. странствию, и приличествует быть par excellence странным — но ведь в мире сем все люди по своему уделу человеческому суть странники на земле (ср. Псалом 118, ст. 19) так что и самая жизнь наша именуется странствием житейским).

Ориентируясь на неподвижные звезды, на примеры Данте и Рильке, продолжая традиции русской метафизической лирики вплоть до Заболоцкого включительно, Ольга Седакова выбрала твердую верность аристотелевскому принципу философского изумления в такое время, когда все усилия теоретиков и практиков т.н. постмодерна направлены на то, чтобы окончательно и бесповоротно изгнать последнее воспоминание о реальности, стоящей за словами Философа. Она отлично понимает, на что идет. В ее докладе о постмодернистском образе человека на международном симпозиуме в Ферраре (май 1999 года), имеющем характерное название “No Soul Any More” (“При условии отсутствия души”) она констатировала: “Внутренней темой постмодернизма остается обделенность экстазом”. Речь идет, по ее точному слову, не просто о факте обделенности, но о теме, более того, о неуклонно проводимом проекте. “Я полагаю, что постмодернистский образ “нас” и “наших дней” ни в коем случае не реалистичен: он отнюдь не описывает феномены, он проектирует их”. Перед лицом этого проекта последовательная тематизация тихого “экстаза” аристотелевского thaumazetai превращается в акт незаурядной отваги. Дай Бог сил тому, кто его избирает! Обсуждая положение христианства в современном мире Седакова как-то, помнится, употребила формулу: “гонение равнодушием”; конечно, это не львы и тигры на арене Колизея, однако опыт показывает, что на наших современников перспектива и такого гонения действует, да еще как! Так что о мужестве я говорю вполне всерьез.

Ольга Александровна сумела найти слова похвалы Пушкину за то, что он при всей свойственной его отношениям с читателем технике иронии был “в области отношений с Музой доверчив и благоговеен, как никто”. Доверчивая серьезность отношения к своей Музе, наверное, никогда не была делом уж вовсе неопасным; но в наше время подобное поведение особенно резко вступает в противоречие с духом времени.

Тем в большей степени я рад низким поклоном приветствовать Виновницу сегодняшнего торжества. 

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

1. Поэзия

Из книги Сексуальная жизнь в Древней Греции автора Лихт Ганс

1. Поэзия Период между 150 г. до н.э. и 100 г. н.э. носит в истории греческой литературы название переходного периода, под которым подразумевается переход к классицизму; вполне понятно, что обзор этого непродолжительного временного отрезка, отмеченного неуклонным


1. Поэзия

Из книги Сексуальная жизнь в Древней Греции автора Лихт Ганс

1. Поэзия Начиная разговор с поэзии, упомянем в первую очередь папирусный фрагмент эпиталамия (см. каталог греческих папирусов в книге J. Rylands Lybrary, Manchester, 1911, № 17). Никого не удивит тот факт, что посещение мимов и пантомим со временем стало предосудительным и потому сначала


1. Поэзия

Из книги Инки. Быт. Культура. Религия [litres] автора Боден Луи


1. Поэзия

Из книги Избранные эссе автора Пас Октавио


1. Поэзия

Из книги Поэты автора Аверинцев Сергей Сергеевич


Поэзия

Из книги Повседневная жизнь во времена трубадуров XII—XIII веков автора Брюнель-Лобришон Женевьева


ПОЭЗИЯ

Из книги Повседневная жизнь московских государей в XVII веке [Maxima-Library] автора Черная Людмила Алексеевна


Поэзия и стихи[1]

Из книги автора

Поэзия и стихи[1] Поэзия — это знание, это спасение души, это власть, это самозабвение. А также деяние, изменяющее мир, ведь поэтический акт по своей природе революционен. Это духовная тренировка и способ обретения внутренней свободы. Поэзия нам открывает этот мир, но она же


Поэзия одиночества и поэзия сопричастности[22]

Из книги автора

Поэзия одиночества и поэзия сопричастности[22] (К четырехсотлетию Сан-Хуана де ла Круса)Реальность — и мы сами, и все, что нас окружает и поддерживает, животворя и пожирая разом — куда богаче и многообразней, куда долговечней тех систем, которыми ее пытаются исчерпать.


Поэзия Державина[126]

Из книги автора

Поэзия Державина[126] В одной оде Державин требует от живописца представить ему картину утра — и тотчас, состязаясь с живописью в наглядности, спешит дать эту картину сам.Изобрази мне мир сей новый В лице младого летня дня: Как рощи, холмы, башни, кровы, От горнею златясь


Поэзия

Из книги автора

Поэзия Внутри этой культуры родилась и развивалась великая национальная поэзия. При дворе поэзия была не только приятным времяпрепровождением; она стала обычным языком должностных лиц. В стихах они выражали свою радость по поводу наступления весны или боль обманутой


Придворная поэзия

Из книги автора

Придворная поэзия Царь Алексей Михайлович помимо любви к чинной красоте отличался еще и любознательностью. Увидев однажды нечто новое и интересное, он тотчас же загорался желанием иметь при своем дворе нечто подобное. Во время русско-польской войны, в 1656 году царю, во