ФОФАНОВ Константин Михайлович

ФОФАНОВ Константин Михайлович

18(30).5.1862 – 17(30).5.1911

Поэт. Стихотворные сборники «Стихотворения» (СПб., 1887), «Стихотворения» (СПб., 1889), «Тени и тайны» (СПб., 1892), «Стихотворения» (ч. 1: «Маленькие поэмы»; ч. 2: «Этюды и рифмы»; ч. 3: Снегурочка; ч. 4: Майский шум; ч. 5: Монологи; СПб., 1896), «Иллюзии» (СПб., 1900); «После Голгофы. Мистерия-поэма» (СПб., 1910); «Необыкновенный роман. Повесть в октавах» (СПб., 1910).

«Призракоподобный, худой юноша на тонких, как соломинка, ногах и в огромных волосах, прямых, густых и светлых, похожих на побелевшую соломенную крышу. Лицо у него было удлиненное, бледное и резкий, сумасшедший голос… Фофанов произвел впечатление очень заинтересованного и даже стыдливого молодого человека. И, несмотря на стыдливость и застенчивость, такого же самонадеянного.

…Можно сказать, он пьянствовал всю жизнь. Он не мог писать, если не выпьет. Выпивши он говорил невероятные глупости, сравнивал себя с Иоанном Кронштадтским, с Толстым и Иисусом Христом.

…Этот чудак, лунатик, галлюцинат, сочетание идиота и гения, по временам становился, однако, задумчивым, нежным и трезвым. Правда, он переставал тогда писать стихи, но он становился положительно прекрасным в своей обворожительной задумчивости.

…Много лет подряд я встречал Фофанова, поселившегося в Царском Селе и приезжавшего за авансами в петербургские редакции. Он ходил в высоких сапогах, в тужурке, врывался в кабинет издателя или редактора, стучал кулаками по столу, требовал денег, предлагая взамен стихи.

Поразительно, что, когда он приезжал ко мне на Черную Речку со своими стихами и с требованием денег, он был всегда трезв, и жена моя удивлялась, что же именно преображает его, потому что ей тоже приходилось видеть Фофанова в свойственном ему трансе» (И. Ясинский. Роман моей жизни).

«Истинный поэт и забубенный гуляка, в трезвом состоянии Фофанов был скромнейший и деликатнейший человек. Но когда в голове его шумел хмель, от него можно было всегда ожидать каверзу. Так, на одном литературном обеде он, тихий и милый, сидел рядом с каким-то почтенным седовласым генералом, любителем поэзии. Генерал был сначала восхищен соседством с поэтом и покровительственно его ободрял. Пошли тосты. Вдруг Фофанов поднимается, берет со стоявшего перед ним торта глазированные фрукты и, провозгласив: „А теперь позвольте, ваше превосходительство, украсить вашу блистательную лысину сими отборными фруктами“, – возлагает ему на голову эти фрукты» (Н. Энгельгардт. Эпизоды моей жизни).

«Несчастная слабость к вину и неуменье владеть собой при опьянении очень затрудняли для него общение с людьми. Впервые мне пришлось видеть Фофанова уже много спустя – во времена „Нового Пути“, – должно быть, в первые месяцы 1903 г. Помню, как меня позвали из внутренних комнат редакции в крайнюю ко входу – приемную, предупредив, что пришел Фофанов. Разумеется, я шел с величайшим интересом. Вхожу – и недоумеваю: „да где же Фофанов?“ В комнате стоит и разговаривает с секретарем журнала Е. А. Егоровым какой-то приказчик из лавки, даже не из столичного парадного магазина, а именно из лавки, где-нибудь в провинциальных „рядах“, торгующей „красным товаром“. Что-то неказистое, серое и слишком предупредительное… Неужели же это Фофанов – автор таких чудесных, нежных мелодий, которые уже давно я затвердил наизусть? „Звезды ясные, звезды прекрасные“, „Под напев молитв пасхальных и под звон колоколов – К нам летит весна из дальних, из полуденных краев“… Но это был именно он – властитель таких образов и звуков, несомненно один из самых вдохновенных певцов русской поэзии, к кому особенно шли слова: „поэт Божией милостью“… Только одно в нем хоть сколько-нибудь отвечало ожиданию, давало намек на „поэта“ – это глаза: ясные, нежные, застенчивые, в которых было что-то детское и, вместе, „нездешнее“. Эти глаза странно контрастировали с грубыми чертами какого-то запущенного лица. Лицо было, как и вся внешность, мелкого, некультурного „обывателя“, которому только торговать батистом и стеклярусом в „галантерейном“ магазинчике, но глаза… С этими глазами, пожалуй, можно было написать „Звезды ясные, звезды прекрасные“, и „От луны небесной, точно от лампады“, и „Призрак“ („Весь соткан из лунного света“), и „Весенний дождь“ („Я узнал весну по блеску голубому“), – и все, что создала его ранневесенняя, апрельско-майская муза.

Его разговор, его манеры были ужасны. Не только в них не было никакой интеллигентности, но и никакого чувства своего значения. Разговор был мелко-неинтересный, совершенно обывательский; манеры робкие, какие-то торопливые, почти заискивающие. Чувствовались долгие годы одиночества и некультурной среды, навсегда наложившие свой след, да в сущности еще продолжающиеся… Чувствовалась нужда, вечный страх, вечная зависимость… Опять полная противоположность со спокойно свободным, уверенным в себе Блоком. Не хотелось даже говорить с этим псевдо-Фофановым и с некоторым усилием приходилось „занимать“ гостя» (П. Перцов. Литературные воспоминания. 1890–1902).

Константин Фофанов

«„Они меня погубили“. „Из-за них я пью, из-за них умру под забором“. „Они замалчивают мои книги“. „Они крадут у меня размеры, рифмы, все…“ Они… они… они…

Достаточно посидеть с Фофановым четверть часа, чтобы бесконечное число раз услышать это – „они, они, они“. С первого же слова знакомства с первым же встречным – будь то оценщик ломбарда, куда он принес женин оренбургский платок, или половой в трактире, или сосед по конке – Фофанов непременно заведет разговор о „них“ с жалобами, проклятиями, угрозами, размашистыми жестами и, конечно, россыпью забористых словечек, невоспроизводимых в печати. Причем это „они“ говорится без всяких пояснений, как о чем-то общеизвестном, разумеющемся само собой. Если же все-таки спросить, кто же это „они“, ответ получится краткий:

– Они? Пробочники!

Пробочники – значит писатели-символисты. Символистов он ненавидит. Пробочники же они потому, что у самого, по понятиям Фофанова, главного из них, самого ему ненавистного – Валерия Брюсова – есть или был пробочный завод. Завод этот был высмеян Бурениным в одной из его пародий на Брюсова. С легкой руки Буренина этот завод засел в отуманенной тяжелой жизнью и водкой голове Фофанова. Иногда вместо „пробочников“ он еще говорит „Дантесы“. „Они“, символисты, „пробочники“, еще и „Дантесы“ – убийцы Пушкина. Они разрушают его дело своим кривлянием и „лиловыми ногами“ – это раз. Два – они „травят“, „замалчивают“, „обкрадывают“ его, Фофанова, прямого, законного, единственного пушкинского наследника – за то, что он наследник, потому что он наследник.

…Фофанов жил в Гатчине, где-то на самом краю, в самой захолустной части этого захолустного, хотя и „великодержавного“ городка. Чтобы попасть к Фофанову, надо было идти по колено в снегу через двор и потом каким-то узким темным помещением, увешанным сбруей и хомутами, пахнущим кожей и лошадьми. Наконец – маленькая облезлая дверца, из-за которой слышится пьяная возня или невнятное бормотание стихов.

К Фофанову можно прийти когда угодно, привести с собой кого угодно. Он не удивится самому неурочному часу, не выкажет недоумения при виде совершенно незнакомого человека. Напротив, кто бы когда ни пришел – он всегда рад. Усадит, закажет стряпухе самовар, принесет папиросы, сам сбегает в лавочку и выпросит в долг какую-нибудь закуску.

Фофанов и по натуре очень гостеприимен. А кроме того, он больше всего на свете боится одиночества.

– Когда остаюсь один – не могу. Сижу вот так с вами, с другим кем-нибудь, и ничего – дышу. А останусь один, и сейчас же начинается… это самое. Мерзко, что кровь-то, кровь сопротивляется, приливает к голове, к ушам, вот-вот наружу бросится. Не испытывали? Пренеприятнейшее чувство-с. Но посещает меня исключительно, когда я один. На людях никогда, ни-ни. Ну-с… За ваше здоровье.

Оставаясь один, Фофанов начинал чувствовать… давление атмосферы.

Началось это года три назад. Вычитал в календаре или в отделе „Смесь“ сведение, доселе ему неизвестное, о том, что воздух имеет вес. Это, и особенно огромные цифры, его поразило. Достал какую-то популярную книжку на эту тему, внимательно перечел. Несколько дней потом ходил молчаливый, задумчивый. После и началось „это самое“.

– Кровь-то, кровь – сопротивляется, приливает…

Фофанова возили по докторам, те слушали, стукали, ничего не нашли. Все-таки его лечили, даже в Гагры ездил он на счет А. Суворина, в „Новом времени“ которого сотрудничал. Почему именно в Гагры – неизвестно. Знаю только, что в Гаграх Фофанов страшно скучал, сначала, как обещал докторам, держался. Потом – сорвался, запил, по своему обыкновению, вмертвую. Еще в Гаграх в пьяной драке он чуть не убил какого-то дьякона. Тем и кончилось лечение – от таинственной болезни давления атмосферы.

Фофанов боится одиночества. Но, собственно, бояться ему нечего. В одиночестве ему редко приходится оставаться. Шесть человек детей, жена, он сам, не считая кота, собаки, бесчисленных канареек, – все ютятся в двух маленьких комнатах. Кроме этого, так сказать, коренного населения, в квартире Фофанова еще постоянно толкутся гости.

Гости самые разные. Околоточный из соседнего участка, хозяин пивной на углу напротив, какой-то сухонький старичок, бывший вице-губернатор, отдаленный от этого своего потерянного величия несколькими годами арестантских рот, толстая булочница, поклонница поэзии, снабжающая Фофанова хлебом и не требующая по счетам, какие-то студенты, какие-то просто оборванцы… Приходят и друзья писателя, поэты „старой школы“.

…Читает он прекрасно, сдержанно, отчетливо, дрожащим, но звучным голосом. От стихов Фофанова в его чтении, даже от неудачных стихов, всегда что-то „распространяется“. Какое-то величие неосуществленное, невоплотившееся и все-таки веющее между строк. Читает он долго, словно забывшись.

…Фофанов писал:

Я и сам хочу в могилу

И борьбе своей не рад.

И бреду я через силу,

Кое-как и невпопад.

Тема эта бесконечно варьируется в его стихах – „Устал“, „Не хочу больше“, „Хочу в могилу“. И в разговорах он постоянно повторял то же: „Не хочу“, „Не могу“, „Устал“.

Но перед самой смертью в нем со страшной силой проснулось желание жить, дикое сопротивление перед этой, уже раскрытой для него могилой. „Не хочу, не хочу, не хочу умирать“, – повторял он непрерывно, точно заклинание. С этим страстным „не хочу“ на губах он и умер. В агонии ему мерещился Брюсов с когтями и хвостом, он рвался с постели, чтобы вступить с ним в единоборство. Трое мужчин едва его удерживали. Перед смертью в нем – человеке довольно тщедушном – проснулась необыкновенная физическая сила: он рвал в клочья толстые полотняные простыни, согнул край железной кровати…» (Г. Иванов. Китайские тени).

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Константин Дмитриевич Ушинский

Из книги История русской литературы ХХ в. Поэзия Серебряного века: учебное пособие автора Кузьмина Светлана

Константин Дмитриевич Ушинский (1824–1870) педагог ... Состояние бестолкового необузданного гнева так же гибельно, как и состояние бестолковой доброты и нежности. ... Детским чувством, точно так же, как и детской мыслью, должно руководить, не насилуя его. ... Внимание –


Константин Бальмонт

Из книги Говорят что здесь бывали… Знаменитости в Челябинске автора Боже Екатерина Владимировна


Константин Бальмонт

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич


АРАБАЖИН Константин Иванович

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 2. К-Р автора Фокин Павел Евгеньевич

АРАБАЖИН Константин Иванович 2(14).1.1866 – 13.7.1929Критик, историк литературы, редактор газеты «Северный курьер» (1899–1900). Публикации в газете «Биржевые ведомости», журналах «Всемирный вестник», «Театр и искусство». Книги «Публичные лекции о русских писателях» (кн. 1, СПб., 1909),


БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 3. С-Я автора Фокин Павел Евгеньевич

БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич 3(15).6.1867 – 23.12.1942Поэт, критик, эссеист, переводчик. Публикации в журналах «Весы», «Аполлон» и др. Стихотворные сборники «Под северным небом» (СПб., 1894), «В безбрежности» (М., 1895), «Тишина» (СПб., 1898), «Горящие здания. (Лирика современной души)» (М.,


БОГАЕВСКИЙ Константин Федорович

Из книги Бронзовый век России. Взгляд из Тарусы автора Щипков Александр Владимирович

БОГАЕВСКИЙ Константин Федорович 12(24).1.1872 – 17.2.1943Художник, пейзажист. Член объединений «Мир искусства», «Союз русских художников», «Жар-цвет». С 1900 жил и работал в Феодосии. Полотна «Древняя крепость» (1902), «Берег моря» (1907), «Киммерийская область» (1910). Друг М. Волошина,


ИСАЧЕНКО Константин Степанович

Из книги Как это делается: продюсирование в креативных индустриях автора Коллектив авторов

ИСАЧЕНКО Константин Степанович 5(17).3.1882 – 1959Оперный певец (лирический тенор), педагог. В 1902–1908 пел в хоре дворцовой церкви великого князя Александра Михайловича. Под аккомпанемент композиторов Глазунова и Кюи исполнял их романсы. Дебютом Исаченко явилось исполнение


СЛУЧЕВСКИЙ Константин Константинович

Из книги автора

СЛУЧЕВСКИЙ Константин Константинович псевд. И. Н. С, Серафим Неженатый, П. Телепнев;26.7(7.8).1837 – 25.9(8.10).1904Поэт, прозаик. Главный редактор «Правительственного вестника» (1891–1902). Публикации в журналах «Иллюстрация», «Современник», «Всемирная иллюстрация», «Русский вестник» и


ЭРБЕРГ Константин Александрович

Из книги автора

ЭРБЕРГ Константин Александрович наст. фам. Сюннерберг; 1871-1942Поэт, художественный критик, философ. Публикации в журналах «Искусство», «Вопросы жизни», «Весы», «Перевал», «Факелы», «Золотое руно» и др. Участник философского кружка «Вольфила» (1918). Книга «Цель творчества.


ЮОН Константин Федорович

Из книги автора

ЮОН Константин Федорович 12(24).10.1875 – 11.4.1958Живописец, театральный художник, график, педагог. Член объединения «Мир искусства», один из организаторов «Союза русских художников». Живописные полотна «Троицкая Лавра зимой» (1910), «Весенний солнечный день» (1910), «Мартовское


ЯСИНСКИЙ Константин Алексеевич

Из книги автора

ЯСИНСКИЙ Константин Алексеевич около 1878 – около 1905Художник. Однокурсник и друг К. Малевича и И. Клюна.«В художественном училище Ф. И. Рерберга одновременно со мной и Малевичем [в 1905 году. – Сост.] учился художник Константин Ясинский (младший). Он был очень талантливый


Константин Эрнст

Из книги автора

Константин Эрнст Генеральный директор Первого канала, креативный продюсер церемоний открытия и закрытий ХХ11 Зимних Олимпийский Игр в Сочи