К какой войне готовился мир

К какой войне готовился мир

За десяток лет до начала войны в руководящих военных кругах крупных европейских стран продолжались острые дискуссии относительно характера будущей войны, а следовательно, организационных и военно-технических планов ее подготовки. В конце 1920-х гг. сформировались «модернистские» военные доктрины, которые по-разному были восприняты в разных армиях мира. Как известно, первые такие доктрины формулируются в произведениях на военную тему английскими писателями Фуллером и Лиддел-Гартом. Во Франции военным теоретиком-модернистом был молодой де Голль, а в Германии развил новые идеи и успешно претворял их в жизнь генерал Гейнц Гудериан. Все подобные идеи основывались на определении ведущей роли танков и механизированных войск в будущей войне.

Основой системы европейского военного равновесия была французская армия. Система национальной обороны Франции была разработана в 1927 г. начальником генерального штаба генералом Дебенеем. Де Голль охарактеризовал ее в своих мемуарах таким образом: «Идея позиционной войны составляла основу стратегии, которой собирались руководствоваться в будущей войне. Считалось, что в случае войны Франция мобилизует свои резервы и сформирует из них максимальное количество дивизий, предназначенных не для маневрирования, а для того, чтобы удержать оборонные участки».[483] Новые технические средства «собирались использовать лишь для усиления обороны или, в случае необходимости, для возобновления линии фронта с помощью местных контратак». Отсюда ориентация на тихоходные танки с малокалиберными пушками, предназначенные для непосредственной поддержки пехоты, на истребительную авиацию, отсюда – гипноз оборонной «линии Мажино». «Таким образом, мыслилось, что вооруженная нация, спрятавшись за этим барьером, будет удерживать противника в ожидании, когда он, истощенный борьбой, потерпит крах под натиском свободного мира».[484]

Безусловно, в первую очередь это была политическая стратегия, которая исходила из чисто оборонных целей Франции в европейской политике. Вместе с тем она основывалась на определенном понимании опыта Великой войны. Война привела к мощному развитию огневых средств, которые усилили возможности обороны и соответственно ослабили маневр. Жоффр и Фош, а в тридцатые годы – бывший помощник Фоша – генерал Вейган (начальник генерального штаба в 1930–1934 гг.) и его преемник генерал Гамелен были носителями стратегии наступательного прорыва, что, в конечном итоге, сводилось к выражениям Жоффра: «Не давайте противнику ни отдыха, ни времени», «Я их вымотаю» и тому подобное. Петен, которого они оба не любили, представлял более рациональную позицию, которая учитывала жестокий опыт бессмысленных кровавых атак. Его консерватизм в общих вопросах военной идеологии опирался на обнаруженное в предыдущей войне преимущество огня перед маневром. Филипп Петен, после смерти Франше д’Еспере – единственный маршал Франции, глубокий старик (полковнику Петену было 60 еще в канун Первой мировой войны!), сохранил крепкое здоровье, ясный ум и прекрасные манеры, разменяв восьмой десяток, но был абсолютно несостоятелен в поисках маневренного выхода из позиционного тупика. Де Голля, который видел выход в самостоятельных танковых армиях, высмеяли и генералы Дебеней и Вейган на страницах журнала «Ревю де Дё монд», и маршал Петен в предисловии к книге генерала Шовино «Возможно ли еще вторжение?».

Настроение рядового француза не создавало условий для поддержки идей военного модернизма. Де Голль писал по этому поводу, что оборонная доктрина «играла роль обнадеживающей панацеи и настолько отвечала умонастроению в стране, что любой деятель, который добивался своего избрания, аплодисментов по своему адресу в прессе, должен был публично признать ее высокие качества».[485]

В Германии идею новой маневренной войны обосновал генерал Гудериан. В «Воспоминаниях солдата» он писал о сути своей доктрины: «В 1929 г. я пришел к выводу, что танки, действуя самостоятельно или вместе с пехотой, не сумеют добиться решающей роли… Танки только тогда сумеют проявить свою полную силу, когда другие роды войск, на чью поддержку им неминуемо придется опираться, будут иметь одинаковую с ними скорость и проходимость. В соединении, которое состоит из всех родов войск, танки должны играть главную роль, а другие роды войск – действовать в их интересах. Поэтому необходимо не вводить танки в состав пехотных дивизий, а создавать танковые дивизии, которые включали бы все роды войск, обеспечивающие эффективность действий танков».[486]

Генерал Гейнц Гудериан

Это, собственно, и была суть выхода из позиционной войны. Идея Гудериана заключалась не в самом по себе увеличении количества танков и улучшении их тактико-технических характеристик, а в такой комбинации танков с традиционными видами вооруженных сил, в которой последние – в первую очередь пехота – будут подчинены танкам с их подвижностью, бронезащитой и огневой мощью. В этом заключался весь смысл больших танковых и моторизированных соединений. Маневренность таких вооруженных сил должна быть подкреплена преимуществом в воздухе авиации, нацеленой в первую очередь на поле боя на земле, а также широким использованием воздушных десантов.

Гудериану нелегко было убедить армейское руководство в своей правоте, тем более что Германия не могла иметь танковых и других наступательных войск согласно условиям Версальского мира. Он был уже немолодым человеком – в 1938 г. ему исполнилось пятьдесят. Честолюбие Гудериана было безгранично, он был упрям и склонен к конфликтам. Руководство старого рейхсвера относилось к его идеям скептически. Главным противником Гудериана была кавалерийская инспекция (генералы Кнохенгауер, Хиршберг, не все были с ним согласны и в автоинспекции рейхсвера, где он работал (Гудериан возглавлял штаб командования моторизированных войск), активным противником танковой доктрины был начальник штаба сухопутных сил, оппозиционно настроенный к наци генерал Бек.

Статус Гудериана и судьба его доктрины решительно изменились с приходом Гитлера к власти. Посетив его школу в Кунерсдорфе, Гитлер воскликнул: «Это я могу использовать! Это я хочу иметь!»[487] Новое руководство вермахта в целом относилось благосклонно к танковой концепции Гудериана, но сопротивление военного консерватизма не было полностью преодолено. Генерал Франц Гальдер, начальник штаба сухопутных сил и один из неформальных лидеров консервативной политической группировки, был достаточно решительным сторонником энергичных действий, но к избыточному (по его мнению) маневренному авантюризму относился осторожно. В ходе операций против Франции летом 1940 г. Гальдер констатировал в дневнике, что Лееб «все еще придерживается взглядов позиционной войны 1918 года», и потому поручил генералквартирмейстеру «позаботиться о том, чтобы Лееб и его люди изучили опыт нашего наступления через р. Маас и побывали в группе армий «Б» и в штабе 6-й армии» (то есть Рундштедта и Паулюса. – М. П.).[488] А между тем, Гальдер вынашивал планы выдвижения самого генерала Лееба в качестве преемника Браухича на посту командующего сухопутными силами. Даже генерал фон Рундштедт, наиболее авторитетный среди старых генералов, остерегался агрессивности Гудериана. Так или иначе, наступательная доктрина все же перевесила в руководстве вермахта, хотя Гудериан оставался всего лишь одним из корпусных командиров и никогда не формировал общие планы больших кампаний, как это иногда выглядит в журналистском изложении. Лишь в последний период войны, когда шли чисто оборонные бои и идеи его уже мало значили, он возглавил штаб сухопутных сил.

Политическая подоплека успеха «танкового модернизма» в Германии очевидна. Германия, как всегда, могла выиграть только высокоманевренную войну. Но секрет в том, что в «клуб больших государств» Германия могла быстро войти (скорее, вскочить) только путем радикального и насильственного изменения ситуации, только в результате войны. Собственно, на оскорбленном национальном достоинстве, на стремлении среднестатистического немца вернуть потерянное государственное величие была построена вся политическая стратегия нацистов. Следовательно, выбирая риск войны, наци выбирали и риск молниеносной военной теории и практики. Сегодня, кажется, преобладает противоположная тенденция – маневренной войны.

В СССР в 1960-х гг. заговорили о потерянных возможностях Красной армии, о блестящей группе Тухачевского, расстрел которого свел на нет достижения советской военной теории и практики. Сегодня побеждает, похоже, противоположная тенденция: Тухачевский, Уборевич и другие изображаются в первую очередь как бессердечные красные командиры, которые подавляли крестьянские восстания и ничем не заявили о своей готовности к настоящей большой войне. В любом случае, навсегда открытым останется вопрос: что было бы, если бы армией в 1941 г. командовали не Тимошенко, Ворошилов, Шапошников, Жуков и другие, а Тухачевский, Якир, Уборевич и расстрелянные вместе с ними в мае 1937 г. командармы? В конечном итоге, на всех ответственных постах в армии периода Великой Отечественной войны были генералы новой генерации – выпускники довоенной академии генштаба.

Однако в комментариях к трагическому концу карьеры самых молодых красных генералов, как и в анализе действий советского командования в годы Отечественной войны, недостает оценки главного: военных доктрин, положенных в основу подготовки армий до войны.

В 1920-е гг. в Красной армии шла бурная идейная жизнь, центром которой была Военная академия РККА. Здесь читал стратегию бывший генерал А. А. Свечин. Стоит привести характеристику, данную ему в 1924 г. комиссаром академии Ромуальдом Муклевичем, моряком, польским коммунистом: «Весьма талантливый человек, остроумный профессор, Свечин является самым ценным профессором в Военной академии. Его занятия по стратегии, благодаря неизменной оригинальности замысла, всегда простого и остроумного, были в данном учебном году одним из больших достижений на старшем курсе (прикладные занятия по стратегии – отчетная работа комкора). Парадоксальный по своей натуре, чрезвычайно неудобный в общежитии, он не теряет возможности подколоть любого человека по любому поводу. Однако работает чрезвычайно плодотворно. Будучи конечно же монархистом по своим убеждениям, он, как трезвый политик, учел обстановку и приспособился. Но не так грубо, как Зайончковский («сочувствует коммунистической партии»), и не так слащаво, как Верховский, а с достоинством, с чувством критического отношения к политическим вопросам, по каждому из которых у него есть свое мнение, которое он выражает. Особенно ценен как борец против рутинерства и консерватизма своих товарищей по старой армии (нынешних преподавателей академии), слабые стороны которых он знает лучше кого-либо».[489]

А. И. Верховский

Как видим, по личным или теоретическим мотивам комиссар академии был скорее на стороне Свечина, чем модернистов Верховского и Зайончковского.

Свечин не переносил безграмотного авантюризма в военном деле. Высокообразованный военный в расцвете сил (ему было всего сорок шесть, когда писалась приведенная характеристика), Свечин трезво оценивал положение, шансы и наступательные возможности красной России в условиях стабилизации победной западной демократии. В то время как коммунистические политики (а за ними дипломаты и военные) рассматривали международную ситуацию как «передышку», как недоразумение в развитии мировой пролетарской революции, Свечин расценивал возможное военное столкновение как нормальную типичную войну, в ходе которой противники СССР будут иметь более-менее стабильный тыл, а не «сплошную пролетарскую революцию». Уже это одно противопоставило бывшего генерала красной военной элите, уверенной в том, что война с буржуазной Европой будет такой же, как Гражданская. (Тухачевский также верил в пролетарскую революцию, но считал, что базой ее станет отвоеванная Красной армией враждебная территория противника.) Следует удивляться, что Свечина вообще слушали как стратега: стратегия Красной армии строилась на стратегии Коминтерна, вожди и теоретики которого пророчили из года в год конец «временной стабилизации» и пролетарскую революцию в Европе.

А. А. Свечин

Свечин тщательным образом анализировал систему, которая сложилась в Европе на базе Версальского договора, показывал роль Франции как центра континентального равновесия, в постоянном возобновлении которого она кровно заинтересована; Польши – как основной силы санитарного кордона против СССР; оперировал геополитическими и военно-стратегическими аргументами, определяя сильные и слабые стороны ситуации красной России. Боевой генерал с прекрасным опытом штабной работы, Свечин в деталях видел реальность воюющих человеческих масс, а прирожденная ироничность обостряла ощущение враждебности к нахрапистости и демагогии, которые щедро демонстрировали бритоголовые комбриги с церковноприходским образованием.

Верховский и Зайончковский как раз и принадлежали именно к тем бывшим генералам, которые поддерживали военный модернизм. Верховский, молодой генерал, военный министр у Керенского, был пламенным сторонником европейских военных доктрин активного типа и искренне верил в то, что не обремененные консервативными традициями командиры Красной армии смогут реализовать их в новой России. А Андрей Медардович Зайончковский был военным историком и изучал те ошибки немецкого командования в 1914 г., которые, по его убеждению, привели Германию к потере инициативы и возможностей выиграть войну.

Сама по себе это была крамольная мысль. Могут ли такие большие повороты в истории, как поражения и победы в грандиозных мировых войнах, быть результатом верных или неверных решений отдельных конкретных наделенных властью личностей? Похожа ли история на игру? С теоретической точки зрения, так сказать реалистичной философии истории, которая верит в причины и следствия, с точки зрения исторического материализма, говорившего об определяющей роли экономических факторов в истории, необходимость всегда прокладывает себе дорогу через толпу случайностей, и бесполезны надежды на то, что «случай» в виде «гениальной догадки» волевого и полновластного полководца решит судьбу войны.

Следует отдать должное и красным командирам эпохи Гражданской войны – они были молоды и по-своему способны, среди них были настоящие самородки, способные к безоглядно смелой инициативе; по крайней мере, карьеры их делались не интригами, а на поле боя с саблей в руке. Среда дружных и веселых военных курсантов способствовала или могла содействовать развитию новых, модернистских взглядов на ведение войны.

Но проблема ошибок в ведении войны и отдельных операций не может игнорироваться военными историками и теоретиками, потому что их профессия – учиться и учить других на ошибках прошлого. С другой стороны, признание крупных исторических обстоятельств в качестве решающих факторов скорее отвечает консервативным политикам, а не радикальным сторонникам социального прогресса, а тем более – революционерам.

После Гражданской войны Тухачевский стал одним из наиболее влиятельных участников обсуждения дискуссий относительно военной доктрины будущей войны.

Тухачевский, естественно, был на стороне тех, кого Свечин оценивал как авантюристов. Он считал, что воевать «как можно спокойнее» может себе позволить экономически сильная сторона, а СССР (как и Германия в Первой мировой войне) должен пойти по пути скорых и инициативных действий с целью разгрома живой силы противника, не считаясь даже «с получением или сохранением территории» (то есть с неприкосновенностью «каждой пяди нашей земли», как это утверждала официальная идеология).[490] Подобно Зайончковскому и другим историкам 1914 г., он анализировал свои и чужие ошибки 1920 г. как утрату возможности победы. Для Тухачевского признание предпочтительности объективных социальных обстоятельств по сравнению с наступательной стратегией было бы признанием тщетности всей его военной концепции. И красные командиры, полные энтузиазма, уверенные в победе инициативы и маневра, могли поддержать его в поисках стратегии и тактики, способных развязать все гордиевы узлы политики.

М. Н. Тухачевский

Тухачевский в конце 1920-х или в начале 1930-х гг. формулирует военную доктрину, которая в основных своих чертах совпадала с доктриной Гудериана.

Говоря о доктрине Тухачевского, можно смело употреблять термин «модернизм». Основные психологические установки на решительную и маневренную войну у Тухачевского формируются еще тогда, когда он сидел в немецком лагере для военнопленных офицеров. В 1928 г. во Франции вышла книга о Тухачевском, написанная Ферваном (псевдоним Реми Рура), бывшим высокопоставленным французским офицером, который в лагере под Ингольштадтом вел с Тухачевским бесконечные разговоры. Тогда они спорили о дилемме Достоевского, какой выход возможен из тупика деспотизма: Реми Рур был за социализм, анархию и отсутствие государства, Тухачевский – за «русскую идею». «Мы выметем прах европейской цивилизации, который запылил Россию, мы вытряхнем ее, как пыльный коврик, а затем мы встряхнем весь мир!» – выкрикивал юный Тухачевский.[491] При этом поручик называл себя футуристом, что позже вызывало у него некоторое смятение: спустя многие годы при встрече Тухачевский убеждал Рура, что он – не футурист, потому что новая соцреалистическая литература полностью сняла проблему футуризма.

В лагере энтузиастов 1920-х гг. объединились и бездумные романтики Гражданской войны, и ориентированные на европейские военные доктрины высокопрофессиональные теоретики-модернисты во главе с Тухачевским. Общее настроение последних определяла вера в «машинизацию» армий, как тогда говорили. В свою очередь консерваторы-реалисты держались за определяющую роль человека-исполнителя, а на поле боя – пехоты и конницы. Возрождалась суворовско-драгомировская вера «отца-командира» в «святую серую скотинку». И бывший подполковник, в Гражданскую войну – начальник оперативного управления Полевого штаба Красной армии Б. М. Шапошников – с грустью писал, что техника «возводится в культ, и такие модные в наши дни слова, как «машинизация» и «автоматизация», не сходят с уст и страниц. Бедный «человек» – что осталось ему? Кажется, ничего!»[492]

Среди тех, кто был, по словам Шапошникова, «между Уэллсом и Жюль Верном», в первых рядах находился Тухачевский. И первый удар он принял от красных кавалеристов, которые воспринимали разговоры о «машинизации» как личную обиду.

С отстранением Троцкого от руководства армией в апреле 1924 г. Тухачевский и Шапошников были назначены помощниками начальника штаба РККА, то есть М. В. Фрунзе, но через 10 месяцев Тухачевского вернули на округ. Буденный стал начальником инспекции кавалерии, Щаденко – его комиссаром, и очень быстро в округ Тухачевского была направленна комиссия Щаденко.

На итоговом совещании Щаденко говорил: «Война моторов, механизация, авиация и химия, – вымышлены военспецами. Пока главное – лошадка. Решающую роль в будущей войне будет играть конница. Ей надлежит проникать в тылы и там крушить врага».[493] В 1924 г. кавалерийская секция Военной академии приняла решение книгу бывшего генерала от кавалерии С. М. Шейдемана «Тактика конницы» «изъять из обращения и уничтожить» за то, что она «имеет тяготение к «сверх-машинизации», что превращает конницу в придаток к техническим средствам».[494]

В 1930 г. вышла в свет книга В. К. Триандафиллова «Характер операций современных армий». Триандафиллов, бывший офицер, начальник Оперативного управления штаба РККА, одно время отстаивал правоту Тухачевского в Польской кампании, но ему кто-то посоветовал «не вмешиваться», и с того времени он никогда не разговаривал на эту тему. Книга Триандафиллова вроде бы усиливала аргументы Свечина и других консерваторов: в ней анализировались трудности, которые развитие техники порождает для наступающей стороны, и был сделан неутешительный для сторонников маневренной стратегии и тактики вывод о небольшой глубине операций в будущей войне. Тухачевский решительно поддержал книгу Триандафиллова, а сторонники «особенной маневренности» Красной армии с яростью набросились на нее. К оценке книги Триандафиллова Тухачевский возвращается и незадолго до ареста, в последней своей газетной публикации, поддерживая покойного уже автора против идеологов «особенной маневренности Красной армии», определенной якобы ее богатырским народным характером.[495] Книга Триандафиллова четко формулировала аргументы противников маневренной войны и стимулировала поиски решений, которые и нашел, по собственному убеждению, Тухачевский.

Тухачевский разрабатывал «теорию глубокого боя», то есть изучал возможности привязки пехоты к механизированным частям, а не наоборот, и таким способом аргументировал возможности военных операций на большую глубину – до 200–300 км. Еще с 1931 г. он начал работу над книгой «Новые вопросы войны», где переходил от тактики и оперативного искусства к стратегии. Суть концепции Гудериана, а именно – подчинение всех других родов войск подвижным механизированным соединениям, – была облечена просто в другие словесные формулировки. Недаром немецкие участники советских военных маневров, наблюдая за действиями механизированных корпусов и воздушно-десантных войск, единодушно отмечали, что Красная армия ищет решений там же, где вермахт.

Еще в 1926 г. в брошюре «Вопросы военной стратегии» Тухачевский, признавая, что война будет иметь грандиозный размах в плане экономических средств и человеческих ресурсов и затянется «на годы», выделял в качестве решающего – первый период войны и опять ссылался на опыт Германии: «Если она на протяжении первого периода войны не добилась решающих результатов, то последующее развитие войны неминуемо будет вести Германию по пути все большего падения, все больше ставя ее в безвыходное положение».[496]

Здесь Тухачевский выступал против «стратегического нигилизма», отрицающего возможность военным путем изменить соотношение сил, которое складывается в наше время».[497] С этих позиций Тухачевский полемизирует с французским военным историком Дельбрюком и концепцией Свечина в предисловии к переводу книги Дельбрюка (М., 1930), и поддерживает общий замысел маневренной стратегии Фуллера (в предисловии к книге Фуллера, изданной в 1931 г. под его редакцией). В 1931–1932 гг. в труде «Новые вопросы войны» Тухачевский настаивает: «Большое количество современных танков высокого качества вносит на поле битвы по сравнению с методами танковых боев в 1918 г. то новое, что бой танковых средств развернется сразу на большой глубине внутриоборонного расположения противника… Сопровождение, проталкивание пехоты танками будет лишь одной из составных частей общей системы нового вида глубокого боя».[498]

Новая идеология нашла выражение и в организационных мероприятиях. В 1935–1938 гг. бронетанковые силы РККА состояли из четырех больших соединений – механизированных (с 1936 г. – танковых) корпусов, а также 21 отдельных танковых бригад резерва главного командования (РГК); кроме того, каждая стрелковая дивизия имела танковый батальон, кавалерийская дивизия – танковый полк. Численность этой армады была огромна. Летом 1939 г. в Красной армии было 21 тыс. танков. В армиях Германии, Италии, Японии, Англии и Франции вместе взятых насчитывалось тогда 19,5 тыс. танков.[499]

С. М. Буденный

В воспоминаниях бывшего преподавателя академии, сторонника Тухачевского Г. Иссерсона описывается официальное обсуждение книги Триандафиллова в начале 1930 г. Разбор книги происходил в Центральном доме РККА под председательством начальника Политуправления РККА Я. Б. Гамарника. Основной доклад сделал начальник кафедры оперативного искусства Военной академии М. Е. Варфоломеев, который дал высокую оценку книге. После ряда выступлений (в этом же духе) слово взял Буденный, который под веселый шум зала обвинил автора книги «в принижении роли конницы». Действительно, Триандафиллов считал, что роль конницы будет в войне сведена к минимуму. Эту позицию поддержал Тухачевский; он не остановился на пессимистических оценках маневренных возможностей в новой войне, а искал в технике способы преодоления оборонной мощи новых армий. Буденный из президиума бросил реплику, что Тухачевский будет «гробить всю Красную армию», а тот вежливо (под смех зала) ответил: «Ведь вам, Семен Михайлович, не все и объяснить можно!» Тогда встал Т. (Иссерсон не назвал фамилию, ссылаясь только на то, что после реабилитации Т. постоянно выступал с воспоминаниями о Тухачевском) и произнес речь в защиту конницы, которую закончил, воздев руки к небесам, возгласом: «Вас за 1920 год вешать надо!»[500] В зале наступила тишина, Гамарник объявил перерыв, после которого собрание было закрыто.

Обсуждение военной идеологии упиралось в роль конницы, что для наркома было проблемой почти религиозной, и все возвращалось к Польской кампании.

С расстрелом Тухачевского похоронена была и его концепция.

Последние публикации, в которых еще обсуждаются идеи «глубокой операции» («глубокого боя»), – это две статьи командарма М. В. Куйбышева в журнале «Большевик» в 1938 г. Потом Куйбышев-младший был расстрелян.

М. В. Куйбышев

Странно сегодня читать, что жизнь якобы подтвердила правоту оборонной концепции советских стратегов. Так, например, Б. Соколов пишет: «Линия Троцкого и Свечина на первичность для Красной армии стратегической обороны была ошельмована и предана забвению. Практика Великой Отечественной войны доказала, что Тухачевский ошибался. Больше года Красной армии пришлось обороняться по всему фронту».[501] Как раз война показала обратное. Между Свечиным, Троцким и Тухачевским не было противоречий относительно того, можно ли в интересах стратегического выигрыша обороняться и жертвовать территорией. Шла речь не о наступлении или обороне, а о том, будет ли война непременно позиционной, а если нет, то как можно выиграть маневренную войну при могучем развитии огневых и инженерных средств обороны. Идеи, сформулированные Фуллером, Лиддел-Хартом, Гудерианом, Тухачевским, де Голлем, носились в воздухе и по различным причинам или получали, или не получали поддержку политического и военного руководства. В СССР они поначалу были поддержаны большинством руководителей армии и флота, невзирая на сопротивление Сталина и Ворошилова, а затем были «ошельмованы и преданы забвению».

Из боев в Испании советские военные сделали радикальные выводы только в сфере, которая касалась вооружений. Следует отметить, что война в Испании велась со стороны технически отсталой армии националистов чрезвычайно консервативными методами и только в воздушных боях немцы и итальянцы испытывали новейшую технику. Об опыте республиканской армии и милиции не приходится и говорить. Стало ясно, что колоссальный воздушный флот СССР, и в первую очередь – истребительная авиация, морально устарели. В начале 1939 г. Сталин поставил перед авиаконструкторами задачу создания машин, способных конкурировать с новыми «мессершмиттами»; эта задача была выполнена неполностью, поскольку новые истребители, построенные согласно принципу «летать выше всех, дальше всех, быстрее всех», на средних высотах вплоть до 1943 г. уступали немецким.

В 1938 г. в СССР издательством Наркомата обороны был опубликован русский перевод книги офицера Гельмута Клотца, бывшего штурмовика, который стал антифашистом. В книге помещено короткое анонимное предисловие. Редакция разделяла мнение Клотца о том, что танк является вспомогательным средством боя, где результат решает пехота. Редакция поддерживала автора – противника доктрины, «согласно которой моторизация, якобы, является основой всякого наступления». Выводы авторы предисловия формулируют таким образом: 1) «пехота и в настоящий момент остается «царицей полей», 2) ни танк, ни самолет «не компенсируют усиление обороны, произошедшее благодаря развитию автоматического оружия» (то есть пулемета – автомата в Испании не было); 3) в начале войны огромную роль будут играть укрепрайоны и части прикрытия, которые «обеспечат проведение подготовки и мобилизации страны к войне»; 4) самая важная машина авиации – истребитель; 5) самый эффективный танк – тяжелый танк.[502]

Танковыми частями в Испании занимался военный советник Д. Г. Павлов, единственным предложением которого была идея замены легких танков средними и тяжелыми. После длительных колебаний началась организация производства Т-34 – машины, которая не имела себе равных среди крейсерских танков Второй мировой войны. Однако в главном – применении танков – руководство советских вооруженных сил демонстрирует редкий консерватизм.

Вся последующая история с расформированиями и переформированиями танковых и механизированных корпусов может быть понята в свете той неопределенности взглядов и преобладания осторожного консерватизма, которая наступила после разгрома военной идеологии Тухачевского.

Только в январском номере журнала «Военная мысль» за 1941 год появляется первая модернистская публикация – статья полковника Н. А. Эрнеста. Автор призывал пересмотреть взгляды на использование танков и авиации, отрицал сведение роли танков к поддержке пехоты и предлагал использовать их массированно для достижения самостоятельных целей. «Ведь нельзя значительно подвижный, чем пехота, самостоятельный род войск – танки – привязать к пехоте, подобно артиллерии». В этом месте редакция сделала многозначительное замечание: «Нельзя и отрывать совсем танки от пехоты. Основная задача танков заключается в непосредственной поддержке пехоты и в прокладке ей пути при наступлении (курсив мой. – М. П.). В зависимости от обстоятельств танки могут быть применены и для самостоятельных действий в массе совместно с моторизированной пехотой и авиацией». Во время, когда уже была продемонстрирована успешность модернистской танковой доктрины в блицкриге во Франции в 1940 г., большего консерватизма, чем его проявляло руководство военно-теоретического органа Красной армии, нельзя было и представить.

Основной вывод, который сделало руководство армии из финской войны, заключался в том, что в РККА господствует благодушие и нетребовательность. Ворошилов был снят с работы и переведен в правительство на координацию армии с военной промышленностью, во главе Наркомата обороны поставлен С. К. Тимошенко.

Когда Ворошилов в 1930 г. посылал Сталину письмо Тухачевского, он сопровождал его таким комментарием: «Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо, что в Красной армии есть порода людей, которые этот «радикализм» принимают за чистую монету». Сталин полностью согласился с этой оценкой: «…Я думаю, что «план» т. Тухачевского является результатом модного увлечения бумажным, канцелярским максимализмом. Поэтому-то анализ заменен в нем «игрой в цифры», а марксистская перспектива роста Красной армии – фантастикой».[503] Сталин и Ворошилов расценивали идеи Тухачевского не просто как претензии амбициозного «умника», а как проявление враждебного «радикализма», который находится «между Уэллсом и Жюль Верном».

Глубокое раздражение модернизмом («радикализмом») Тухачевского, которое ясно читается в этом обмене впечатлениями, имело не только психологическое и сугубо личное основание.

По подсчетам А. Г. Кавтарадзе,[504] из старого офицерства приблизительно 40 % пошло в белые армии, около 30 % – в Красную, около 30 % не принимали участия в Гражданской войне. На декабрь 1920 г. в Красной армии насчитывалось 130 тыс. командиров, из которых приблизительно 73 тыс. (56 %) были бывшими офицерами (в том числе 12 тыс. служили у белых). Из 20-ти командующих фронтами Гражданской войны 17, то есть 85 %, были бывшими кадровыми офицерами, из 100 командующими армиями – 62 кад ровых офицера и 20 офицеров военного времени. Таковы были последствия политики привлечения «военспецов», которую проводили Ленин и Троцкий.

Напомним, что Ворошилов и Сталин один-единственный раз были в открытой оппозиции к Ленину – в так называемой «военной оппозиции» 1918 г., которая отрицала сотрудничество с бывшими офицерами. Этот факт тщательным образом скрывался партийными историками, и долгое время все протоколы военной секции VIII съезда РКП(б) оставались под пристальной охраной идеологических надзирателей. А там Ленин критиковал Ворошилова за неумелое руководство боевыми действиями, за большие потери (Ворошилов выкрикивал при этом: «А скольких мы убили?»), Сталин отмалчивался, но явно поддерживал своего ставленника. Но позиции Сталина не были тайной. В «Правде» от 30 октября 1918 г. он отмечал преимущества Красной армии, которые обеспечивали ей победы над белыми. Первым из них является «сознательность и дисциплина» красноармейцев, которые отличают их от «поражающей тупости и невежества» белых. Третье преимущество – «крепкий тыл» Красной армии. А вот сказанное о «втором преимуществе» стоит процитировать: «Не менее важное значение имеет появление целого кадра красных офицеров из бывших солдат, что получили боевое крещение в ряде битв. Эти красные офицеры составляют основной цемент нашей армии, которая скрепляет ее в единый дисциплинированный организм»[505] (курсив мой. – М. П.).

Эта тирада имеет большое значение для понимания и ранних, и более поздних установок Сталина.

Почти все бывшие офицеры, которые входили в руководящий состав Красной армии, были расстреляны Сталиным.

В Малой советской энциклопедии (т. 6, 1931) российское офицерство характеризовалось исключительно негативно, статья заканчивалась словами: «Сметены Октябрьской революцией».[506] Можно подумать, что чисто негативное восприятие старого кадрового офицерства было отголоском операции «Весна», но в 1939 г. в Большой советской энциклопедии все характеристики 1931 г. были повторены, хотя сквозь зубы признавалось, что использование «военных специалистов из бывших офицеров… сыграло определенную позитивную роль».[507]

Российское офицерство не обладало наивысшыми профессиональными качествами. Особенно это следует сказать об офицерах военного времени и прежде всего о прапорщиках, которые составляли основную массу тех, кто пришел к красным добровольно и занимал основные командные должности в ротах, батальонах и полках, а то и в дивизиях и армиях. Но основные командные кадры, на которые Сталин делал ставку, были выходцами из солдатского и унтер-офицерского состава старой российской армии.

Даже прапорщики не всегда заканчивали какие-то школы: в российской армии первое офицерское звание присваивалось и солдатам за храбрость в бою. А образовательный ценз для школы прапорщиков был всего 4 класса. Что же говорить о российском унтер-офицере!

Жестокая солдатская «наука» была продолжением русской бытовой и семейной воспитательной традиции. Жуков вспоминал в своих мемуарах, как его сильно били в семье с детства. Это было нормой в русской крестьянской и мещанской семье; так же били и Горького, – так жил весь русский «городок Окуров». До войны еще держалась созданная Гражданской войной и партийно-командирским ядром Красной армии эгалитарная атмосфера близости «комсостава» к красноармейцам. Но уже во второй половине войны в советском офицерском корпусе утверждаются плебейские обычаи – с побоями, матом, пьянством и бессмысленной жестокостью.

Унтер-офицерами были и Буденный, и Жуков, и много других руководителей Красной армии, с которыми она встретила 1941 год. Российские офицеры редко появлялись во взводах и перекладывали на унтеров и фельдфебелей свою повседневную работу. Это создавало узаконенную «дедовщину», где самодурство или умная жестокость унтер-офицеров заполняли вакуум, образуемый традиционной сословной отделенностью корпуса старших офицеров от унтеров. Официально в российской армии не предусматривались телесные наказания, но унтеры били солдат беспощадно. Буденный – бывший вахмистр – мог ударом кулака свалить солдата с ног.

Мы узнаем здесь то же недоверие к интеллигенции и интеллигентности, которое характеризует сталинский стиль и которое было абсолютно несовместимо с нравами «новой школы» Тухачевского, Уборевича, Якира и им подобных молодых командиров, происходивших преимущественно из бывших офицеров. Сталин ориентировался на верхушку прежней Первой конной армии – но не просто как на старых знакомых, а как на выдвиженцев из самого низа, простых и грубых, зато понятных и обязанных всем.

Представления о военной идеологии Тимошенко могут дать его воспоминания о Гражданской войне. В декабре 1920 г. делегаты VIII съезда Советов Ворошилов, Буденный и начдив Тимошенко, были приглашены к Ленину на ужин. Следует думать, Сталин показывал Ленину свои кадры. Присутствовали Сталин, Орджоникидзе и Калинин.

«Владимир Ильич расспросил меня о наших замечательных бойцах, – вспоминал С. К. Тимошенко. – Я сказал ему, что мне бойцы многократно подсказывали правильное решение сложных боевых задач. Владимиру Ильичу эта фраза очень понравилась. Он сказал: «Именно так, опирайтесь на них, они всегда подскажут. Главное – быть среди бойцов, в массе».

Немного помолчав, Владимир Ильич спросил: «А были случаи, чтобы бойцы не слушались? Ну, скажем, не хотели бы наступать?»

Я ответил Владимиру Ильичу, что таких фактов не знаю. Если, говорю, командир не дал бы бойцам приказа о наступлении, они сами пошли бы на врага, оставив позади своего командира.

Все засмеялись.

В. И. Ленин пожал мне руку: “Хорошо, что у нас такие бойцы, что сами идут на врага. Таких качеств не имеет ни одна империалистическая армия”».[508]

Кажется, что старый человек, который писал эти строки, переживал те же чувства, которые владели им в тот вечер: тогда здоровяк Семен не знал, по-видимому, куда девать свои огромные руки, покрывался потом от робости и напряжения, искал слова, которые нужно сказать великому вождю. Но в этих примитивных словах была вся суть его, с позволения сказать, доктрины: так знаете ли вы, какие у нас бойцы? Они и совет командиру дадут, и наступать хотят без конца, так что попробуй не дай им приказа о наступлении!

Генералу Штеменко, которого направили вместе с Тимошенко представителем Ставки в 1944 г., старый уже маршал во время ужина раздраженно бурчал: «Академии позаканчивали и думаете, что Бога за бороду держите… Сколько тебе было лет, когда началась революция?»[509] В окружении Штеменко тех, кто позаканчивал академии и думал, что Бога за бороду держит, не было.

Руководство Красной армии накануне войны составляли выдвиженцы Тимошенко и Буденного, преимущественно кавалеристы и главным образом бывшие солдаты и унтер-офицеры из Первой конной армии. Вот состав Главного военного совета (ГВС): председатель – нарком обороны С. К. Тимошенко, бывший солдат, члены ГВС – Сталин, секретарь ЦК Жданов, начальник Генштаба Г. К. Жуков (унтер-офицер, кавалерист, общее образование – 4 класса экстерном при окружных курсах в 1920-е гг.), первый заместитель наркома – С. М. Буденный (бывший вахмистр), заместитель наркома, ответственный за артиллерию – Г. И. Кулик (бывший солдат-артиллерист, служил в Первой конной, ответственный за артиллерию и химию в РККА), заместитель наркома Б. М. Шапошников, заместитель наркома К. А. Мерецков (ответственный за военные учебные заведения и инспекцию; бывший солдат, служил в Первой конной), начальник ГУ ВВС П. Б. Рычагов, после его ареста в феврале 1941 г. – П. В. Жигарев; зам. наркома, начальник ГУ Политпропаганды – Запорожец, с мая – Л. З. Мехлис. К этому списку можно добавить еще начальника Разведуправления Ф. И. Голикова – бывшего красноармейца из Первой конной, начальника Автобронетанкового управления Федоренко, бывшего бойца Первой конной и начальника АБТУ Киевского округа при Тимошенко, командующего Московским округом генерала армии И. Тюленева – бывшего красноармейца из Первой конной, и так далее. Заместитель начальника Генерального штаба, начальник оперативного управления Н. Ф. Ватутин, тоже из солдат, закончил Академию РККА и Академию Генштаба, служил в Киеве у Тимошенко начальником штаба округа.

Лишь в ходе Отечественной войны на командные должности были выдвинуты такие российские офицеры военного времени, как А. И. Антонов, И. Х. Баграмян, А. М. Василевский, Л. А. Говоров, И. Е. Петров, М. А. Пуркаев, Ф. И. Толбухин, Д. Н. Гусев, Н. Д. Захватаев, В. И. Кузнецов, Ф. И. Кузнецов, В. В. Курасов, П. А. Курочкин, М. Ф. Лукин, Ф. И. Перхорович, Н. П. Пухов, М. С. Хозин, В. Д. Цветаев, В. А. Юшкевич и многие другие. Но войну военных идеологий в тридцатые годы интеллигентные офицеры проиграли малоинтеллигентным унтер-офицерам.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

КОТ ИДЕТ ПО МИРУ И ВОЙНЕ

Из книги Эссе, статьи, рецензии автора Москвина Татьяна Владимировна

КОТ ИДЕТ ПО МИРУ И ВОЙНЕ Литературная премия «Национальный бестселлер» вручена в этом году преподавателю истории из Нахимовского училища (С.-Петербург) Илье Бояшеву за роман «Путь Мури» (Издательство «Лимбус Пресс»). Притча об отважном и ловком зверьке, совершившем


II Японцы в войне

Из книги Хризантема и меч автора Бенедикт Рут

II Японцы в войне В любой культурной традиции есть свои общепринятые правила ведения войны; все западные народы, независимо от их культурного своеобразия, придерживаются некоторых из таких правил. Существуют определенные боевые призывы к решительным военным действиям,


От мира к войне

Из книги Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона» автора Каспи Андре


Чеченцы в Великой Отечественной Войне

Из книги Чеченцы автора Нунуев С.-Х. М.

Чеченцы в Великой Отечественной Войне Вероломное нападение фашистской Германии, как и во всей нашей стране, вызвало в республике справедливый гнев народа. Чеченцы и ингуши, как и все народы нашей страны, выразили готовность с оружием в руках защищать свою Родину, ее честь


Проза о войне

Из книги История русской литературы второй половины XX века. Том II. 1953–1993. В авторской редакции автора Петелин Виктор Васильевич


В любви и на войне

Из книги Мифы и правда о женщинах автора Первушина Елена Владимировна


Легенда о войне

Из книги Гарем до и после Хюррем автора Непомнящий Николай Николаевич


На пути к новой войне

Из книги Метафизика Петербурга. Историко-культурологические очерки автора Спивак Дмитрий Леонидович

На пути к новой войне 16 апреля 1922 года, неожиданно для мировой общественности, был заключен совершенно сенсационный Рапалльский договор между Германией и РСФСР. Согласно его условиям, обе страны восстановили дипломатические отношения между собой, отказались от взаимных


О войне

Из книги Бронзовый век России. Взгляд из Тарусы автора Щипков Александр Владимирович