Несравненная Нух-Бике

Несравненная Нух-Бике

В 1844 году Ахмет-хан Мехтулинский внезапно скончался, оставив малолетних детей – Гасана, Ибрагима, Рашида и Умукусюм. Управление ханством было поручено его вдове – Нух-Бике.

Современники считали, что вдова хана была на редкость хороша: щеки свежие, как румяные бока араканских яблок, гладкий, как агат, лоб, пухленький ротик, голубые глаза на смуглом лице и тонкая талия – такой описывали Нух-Бике.

Жила Нух-Бике в Большом Дженгутае, как тогда называли Нижний Дженгутай. Дворец ханши специально строился на холме в самой середине аула. Для безопасности столица Мехтулы была обнесена высокой оградой, вокруг нее был ров, а у нескольких ворот день и ночь несли службу караульные.

В нижней части села, также в большом доме, жил с охраной представитель царского правительства в Мехтулинском ханстве Иван Давыдович Лазарев. Он укрепил все подступы к Дженгутаю. Во многих местах каменные башни длинной цепью протянулись по всей пограничной черте, начиная от Буглена и кончая сел. Чугли.

Дженгутайцы, в отличие от жителей соседних аулов, имели веселый характер. Стоило только солнцу опуститься за Койсубулинский хребет, как то в одном, то в другом уголке аула начинали звучать барабан и зурна. Люди сбегались на шум, и нередко танцы и пение продолжались до самой зари. В этих забавах обязательное участие принимали и женщины вместе со своими дочерьми.

«Их присутствие, – сообщал военный историк В. Потто, – было желательным, потому что они вносили с собою более мягкий, симпатичный и умиротворительный характер».

Ханша не только не запрещала игры и забавы, а, наоборот, поощряла, хотя сама непосредственное участие в них не принимала, наблюдала, как веселился ее народ. Свое время Нух-Бике посвящала воспитанию детей и управлению 11 тысячами крестьян, проживавших в 12 аулах. Подати, собираемой с них, не только с лихвой хватало на еду, одежду и другие нужды ханши и ee близких, но кое-что перепадало и челяди. Я что-то не припоминаю, были ли среди ее подданных какие-либо волнения. Скорее всего, не было.

Время от времени Нух-Бике ездила в Темир-Хан-Шуру.

Все 20 верст она путешествовала на арбе, богато убранной коврами и тканями и запряженной парой буйволов. Рядом держался конвой. Вся эта процессия двигалась медленно, но сесть на лошадь, чтобы быстрее добраться в Шуру или Дженгутай, ханша не считала для себя возможным.

Хотя многие мужчины, даже из знатных фамилий, заглядывались на нее, но никто руку не предложил, заранее зная, что ханша вряд ли согласится на брак. Да и царское правительство не одобрило бы такой шаг, считая, что под своим началом лучше иметь ханшу, чем хана.

Так, в скучном однообразии, текла бы жизнь хозяйки Дженгутая, если бы не событие в декабре 1846 года, поразившее своей дерзостью население всего Дагестана.

Селение Ботлих

Но, прежде чем приступить к сути дела, обратимся к событиям, которые произошли на много лет раньше. В 1834 году в Хунзахской мечети Хаджи-Мурат со своими родственниками убил имама Гамзатбека. Царское командование увидело тогда в лице Хаджи-Мурата человека, который мог бы противостоять Шамилю, и решило привлечь его на свою сторону. Хаджи-Мурату дали чин прапорщика милиции и официально поручили временно управлять ханством.

Военные способности Хаджи-Мурата были замечены генералом Клюки фон Клюгенау. Последний стал осыпать молодого горца наградами. Все это возбудило зависть у Ахмет-хана Мехтулинского, назначенного еще раньше правителем Аварии, пока малолетний наследник аварских ханов воспитывался в кадетском корпусе в Петербурге. Между тем, когда Клюгенау находился в Тифлисе, Ахмет-хан арестовал Хаджи-Мурата, заковал в цепи и, как собаку, на шесть суток привязал к пушке, а на седьмые отправил под конвоем в Темир-Хан-Шуру. По дороге Хаджи-Мурат бежал и сломал ногу, а когда выздоровел, перешел на сторону Шамиля. С тех пор мысль о мести не покидала Хаджи-Мурата.

Нух-Бике

В повести Л. Н. Толстого во время беседы с князем Воронцовым Хаджи-Мурат говорит, что он не изменил бы русским, если бы не Ахмет-хан, оклеветавший его перед генералом Клюгенау. «И Ахмет-хан, и Шамиль оба враги мои, – продолжал он, обращаясь к переводчику. – Скажи князю: Ахмет-хан умер, я не мог отомстить ему…»

…Теперь пора вернуться к Нух-Бике. Так вот, Хаджи-Мурат, не сумевший отомстить Ахмет-хану из-за его внезапной смерти, поступил весьма своеобразно. И то, что он сделал, произошло как раз в то время, когда управлять ханше помогал князь Орбелиани.

В ночь с 14 на 15 декабря 1846 года Хаджи-Мурат увез Нух-Бике из Нижнего Дженгутая. Как это могло случиться? Об этом подробно рассказывает Алиханов-Аварский, записавший воспоминания хунзахца Таймас-хана в 1895 году.

…Как-то в Хунзах прибыли два беглых кумыка из столицы Мехтулинского ханства. Хаджи-Мурат поинтересовался, большая ли охрана у Нух-Бике.

– В Дженгутае 6–7 сотен солдат, – ответили кумыки.

– Что же они крепко ee охраняют?

– О ней никто не думает. Офицеры только и делают, что пьют да в карты сражаются.

Беглецы рассказали, что у ворот дворца Нух-Бике на ночь ставится всего один или двое часовых.

После этой беседы Хаджи-Мурат стал тайно готовить набег на крепость. Собралось у него около 200 человек. Если принять во внимание те 6–7 сотен, что базировались в столице Мехтулы, да еще две сотни милиции из местных жителей, то у Хунзахского наиба сил набралось в четыре раза меньше. Но он любил говорить: «Пять золотых удобнее пятисот медных и сделают то же самое».

На рассвете 14 декабря 1846 года с двумя сотнями горцев Хаджи-Мурат покинул Хунзах. Никто не знал, куда и зачем едут. В полдень, оставляя аул слева от себя, проскакали Аракани. Войдя в глухое ущелье, дали лошадям остыть и чуть утолить жажду из горной речки. Начался трудный подъем. Рядом с наибом скакал его друг и советник Гайдар-бек.

– Люди хотят знать, куда мы едем! – произнес с обидой Гайдар-бек.

– Я и сам не знаю, – ответил Хаджи-Мурат, действительно не зная, что таят в себе дальнейшие события.

Дальше ехали молча. Всадники очутились на перевале.

Здесь гулял зимний ветер, то принося, то угоняя белые лохмотья туч.

«Неужели опять в Темир-Хан-Шуру?» – подумал Таймас-хан. В 1839 году Шамиль выразил явное недовольство Хаджи-Мурату неудачной атакой этой крепости – мюриды потеряли более 10 человек.

…Короткий зимний день подходил к концу. За поворотом горцы увидели Аркас. Аул мигал двумя-тремя огоньками. Хаджи-Мурат объявил привал. Впервые после 70-километрового марша мюриды сошли с коней. Люди устали, их унылый вид говорил о желании отдохнуть. Видимо, один только наиб чувствовал себя отлично. По этому поводу Таймас-хан говорил: «Я не знал человека более неугомонного. Он не слезал с лошади даже в самых опасных местах».

Между тем приближалась ночь, тени быстро густели, и только когда начался спуск на плоскость, хунзахцы поняли, куда и зачем едут. Многие сомневались в успехе.

Остановясь недалеко от Нижнего Дженгутая, Хаджи-Мурат послал к аулу 8 человек, среди которых были Гайдар-бек и Таймас-хан. Те подошли к воротам. Ни звука. Таймас-хан решил перелезть через стену и открыть ворота изнутри. Человек он был смелый, имел к этому времени 16 пулевых ран и заслужил прозвище Магула, что значит «боевой кот».

Когда Таймас-хан взобрался на плетеный забор, в нескольких шагах от себя он заметил костер. Возле него, завернувшись в тулуп с головой, лежал часовой. Человек Хаджи-Мурата, как кошка, двинулся к нему. Но тут под Таймас-ханом с шумом обломилась сухая ветка, и он упал на землю. Часовой проснулся. Сперва он думал, что услышал один из непонятных ночных звуков, но, увидя незваного гостя, успел поднять шум и тут же был убит. Таймас-хан, не мешкая, открыл ворота. Ворвавшись в аул, горцы поскакали к дворцу Нух-Бике.

Ворота дворца оказались запертыми. Хаджи-Мурат приказал рубить их топором. Посыпались удары по доскам, и каждый из ударов в ночном Дженгутае казался выстрелом из пушки. Лай собак, ржание коней и крики людей – все смешалось. Где-то в стороне раздалось несколько ружейных выстрелов. Надо было торопиться. По приказу Хаджи-Мурата, подсаживая друг друга, его люди влезали на стену, оттуда на крышу, а с нее уже спрыгнуть во двор и открыть ворота было делом нехитрым.

В глубине двора, в одной из комнат, заполненных одеялами и подушками, горцы увидели двух перепуганных женщин. Их узнали. Одна была свояченица Хаджи-Мурата – хунзахская красавица Фатьма. Вторая, невероятно тучная дама, Тутун-бике – женщина с пухлым, круглым лицом и двойным подбородком, из нее можно было «выкроить» трех человек. Но Нух-Бике не нашли.

– Где хранятся деньги и где Нух-Бике? – спросили мюриды у Фатьмы. Фатьма не отвечала, и горцы стали ломать сундуки. В это время кто-то из мюридов стал возиться в подушках и одеялах. Увидя меховую шубу, он потянул ее к себе. Шуба не поддавалась. Однако горец все же поднял ee и от удивления замер: под шубой лежала женщина.

Хаджи-Мурат сразу узнал вдову. Нух-Бике готова была закричать от отчаяния, но, считая такое поведение постыдным, она сжала до боли пухлые губы. Хаджи-Мурат, увидя ханшу, тотчас приказал дать «отбой»: надо было уходить.

Тутун-бике, воспользовавшись суматохой, сбежала. Но ее никто и не собирался искать: вряд ли с такой тучной дамой можно было ускакать на лошади! Позже стало известно, что мюриды здорово просчитались, не заглянув в соседнюю комнату. Там хранились золотые конские уборы, оружие, деньги и другие ценности ханши. Там же прятались ee дети: Ибрагим, Рашид и Умукусюм. Забегая вперед, скажем, что Ибрагим-хан, будучи уже полковником царской службы, отомстил Гайдар-беку за свою мать. По его приказу бывшего мюрида сбросили в пропасть.

… Хаджи-Мурат, захватив Нух-Бике, повернул коня в горы. За ним поскакали обремененные награбленным добром воины. Проезжая по узким улочкам села, они видели на кровлях домов темные силуэты дженгутаевцев. Но кумыки не стреляли в нападающих. Мало того, некоторые из них произносили: «Яшасын Шамиль! (Да здравствует Шамиль!)».

Скакали всю ночь. К рассвету проехали Аркас, а к полудню уже справа от себя увидели Аракани. В поле близ Зирани стали делить награбленное. Таймас-хан получил 20 рублей и сверх того за убитого часового 10 рублей.

Нух-Бике неожиданно для себя оказалась в Хунзахе. Хаджи-Мурат очень гордился, что так ловко провел князя Орбелиани. В его руках находилась самая красивая в ту пору дагестанка. Он решил незамедлительно жениться на ней и сообщил Шамилю о своем намерении.

Трудно сказать, как развернулись бы события, но ханша категорически отказала ему и никаким уговорам не поддавалась. Она будто говорила своему похитителю: «Ты не симпатичен мне. Отпусти меня к моим детям». Хаджи-Мурат не нравился ей не только потому, что был некрасив, мал ростом и хромал на одну ногу. После смерти мужа Нух-Бике поклялась всю себя посвятить детям.

– Моя пора прошла, – пробовала она разжалобить пленителя, хотя хорошо знала, что еще хороша собой.

Разве только ради мести совершил бы Хаджи-Мурат свой безрассудный набег? Он не хотел понимать, что Нух-Бике для него недосягаема.

Почти три месяца находилась в горах пленница Хаджи-Мурата, а потом ее обменяли на 11 мюридов, попавших в плен к русским в разное время, и пять тысяч рублей серебром. Домой измученная красавица вернулась в начале апреля 1847 года.

Хочется упомянуть и еще об одной довольно-таки романтической истории, связанной с именем Нух-Бике.

Слава о ее красоте, оказывается, шла по всему Кавказу. А это имело свои последствия. В XIX веке в Азербайджане и Грузии проживал выдающийся поэт Мирза Шафи Вазехи. У него уроки азербайджанского языка брал немец Фридрих Боденштедт.

Уроки проходили три раза в неделю, и на них, кроме Боденштедта, присутствовали также и другие ученики Мирзы Шафи. Потом начиналась беседа, в которой делалась попытка раскрыть суть творческого поиска.

В 1847 году Ф. Боденштедт вернулся в Германию, прихватив с собою записи песен своего учителя и его подарок – тетрадь стихов, озаглавленную «Ключ мудрости». В 1850 году он издал «1001 день на Востоке», в следующем году – «Песни Мирзы Шафи» в своем переводе. А с некоторых пор труды азербайджанского поэта Боденштедт стал выдавать за свои. Европейская публика не знала истинного автора, и вся слава была присвоена переводчиком себе.

Среди множества произведений Мирзы Шафи Вазехи выделяются 52 стихотворения, посвященные некой Зулейхе. Они настолько понравились композитору Петру Чайковскому, что он их перевел с немецкого на русский язык.

Как увижу твои ноженьки я,

Не могу понять, о дева рая,

Как они могут красоту твою нести,

Столько красоты…

Как увижу твои рученьки я,

Не могу понять, о дева рая,

Как они могут наносить такие раны,

Такие раны…

Как увижу твои губки я,

Не могу понять, о дева рая,

Как они могут в поцелуе отказать,

Отказать…

Как увижу твои глазки я,

Не могу понять, о дева рая,

Как они могут больше требовать любви,

Чем моя…

Снизойди ко мне,

Слышишь, как бьется сердце, о дева рая,

Ты такого сердца не найдешь,

Песню сладкую мою услышь,

Лучше меня никто, о дева рая,

Твою красоту не воспоет.

Так начинается одно из 12 стихотворений. А другой композитор, Антон Рубинштейн, на эти слова написал музыку.

Возникает вопрос: какое отношение имеет все это к нашей героине – Нух-Бике?

Самое непосредственное. Как установил писатель Р. Расулов, Зулейха, которой посвящены стихи, и Нух-Бике – одно и то же лицо. Р. Расулов пишет: «В одной из книг сообщается, что Мирза Шафи и Нух-Бике хотели соединить свои жизни и даже сделали попытку бежать, но, обрученная с аварским ханом по имени Ахмед, беглянка была поймана, и Мирза Шафи навсегда потерял свою любимую».

Фазиль Рахман-заде в своей книге «Дар судьбы» (Баку, 1990. С. 139) пишет, что «в истории азербайджанской литературы нет, наверное, второго такого писателя, как Мирза Шафи Вазехи, чья творческая деятельность и художественное наследие были бы окутаны таким туманом неизвестности…»

Может, будущим исследователям удастся раскрыть тайну того, что произошло между великим азербайджанским поэтом и вдохновившей его несравненной дагестанкой.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке