Детские журналы Серебряного века: поэтика развлечений

Валентин Головин

Эстетика Нового времени предполагает творческую состязательность, что задает определенную логику литературного процесса. За одним исключением – детской литературы и, как следствие, детской журналистики. И причин тому по крайней мере две. Детская литература выросла из учебных текстов и несет в себе «педагогическую родовую травму»: от мягкого дидактизма до открытой назидательности. Это существенно сдерживает и литературные инновации, и литературный эксперимент. Вторая причина – реакция и рефлексия на произведения для детей так называемых экспертных сообществ. Если мейнстрим в журналистике испытывал давление политической и духовной цензуры, то детская литература имела еще одного «угнетателя» – цензуру педагогическую в виде различных комитетов и комиссий. Путь к открытию детского журнала или хотя бы раздела в нем напоминал путь лосося к нересту, где были и пороги и голодные медведи от педагогического сообщества[132]. Отказывали в открытии нового раздела, имеющего отношение к развлечениям, даже абсолютно проверенным авторам: «Наконец, так как прибавление к четырем <…> отделам “Лучей” еще пятаго, под названием “Домашние занятия”, изменило бы программу, по которой высочайше дозволено г-же Ишимовой[133] издавать ее журнал, то и с сим Главное управление цензуры не согласилось <…>»[134].

Активное движение к «развлечению», к «развлекательному чтению» происходило в детской журналистике со второй половины XIX века, но по преимуществу это касалось только специальных отделов, содержащих шарады, ребусы, загадки и т.п.

Литературный процесс рубежа XIX-XX веков ясно показал, что детской журналистике нужен свой «Черный квадрат». Сложившаяся и превалировавшая стилистическая и дидактическая форма детских журналов не устраивала ни эстетику Серебряного века, ни определенную часть самого консервативного экспертного сообщества – родителей.

Все это, вкупе с цензурными изменениями 1905 г., просто смело старые экспертные институты. Они потеряли свою «регулирующую» силу. Одним из самых активных экспертных сообществ стала группа писателей, поэтов и художников[135], активно сотрудничавших по крайней мере в 10 детских журналах из 250, выходивших в начале XX века.

Я не являюсь сторонником взгляда на «контрастную историю» детской литературы, строящейся на оппозиции «до революции – после революции». В этой логике 1917 г. постулируется как переломный, а статья Л. Кормчего «Забытое оружие» (1918) – как Рубикон между старой и новой литературой[136].

Команда авторов, совершивших значимый сдвиг в детской литературе, сформировалась уже в начале XX века и в основном в детских журналах: «Галченок», «Тропинка», «Жаворонок», «Ученик», «Красные зори», «Звонок», «Игрушечка». Именно этой команде мы обязаны возникновением, что я попытаюсь доказать, многих литературных инновационных моделей, создание которых часто приписывают детским писателям советского периода.

Обратимся непосредственно к развлечению – как к теме, дискурсу и функции – в детских журналах начала XX века. Вариантов развлекательных текстов и иллюстраций появилось такое множество, что в данной статье можно остановиться только на наиболее значимых силовых линиях этого развлекательного поля. По сути дела, это были журналы-дивертисменты, если понимать слово «дивертисмент» в «русском» значении, то есть как ряд номеров, составляющих особую увеселительную программу, предлагаемую в дополнение к какому-либо учебному и познавательному чтению.

Можно условно обозначить два направления развлечения юного читателя журнала. Первое – это собственно развлечение, или развлечение как таковое. Читатель смотрит шутливые и ироничные картинки, разгадывает задачи, смеется над непутевым героем комичной сценки. Второе – это развлечение, производное от поэтики, от художественного приема, который в своей основе имеет иронию, «стеб» над какой-либо устоявшейся дидактической или хрестоматийной формой.

Развлечение постоянно встречалось в детских журналах, и даже в самых неожиданных проявлениях: в журнале «Галченок» (см.: 1912. № 5. С. 19) в правом нижнем углу страницы нарисован толстый бегемот, к которому обращается обезьяна: «Будьте любезны, господин Бегемот, уйти из этого угла; вы такой толстый, что наши читатели не в силах перевернуть страницу».

Логика моих наблюдений строится от менее развлекательного к более развлекательному, от традиционного к новаторскому. Так называемые дополнительные, досуговые отделы детских журналов несомненно заслуживают специального исследования; ограничусь здесь лишь выявлением знаковых моментов. Такие отделы, существовавшие с середины XIX века и включавшие, как правило, загадки и шарады, с начала XX века явно усиливают свою развлекательную направленность и обретают большее разнообразие. Отныне они наполняются не только шарадами, ребусами и загадками, но и всевозможными арифмографами, метаграммами, милитерами, логогрифами и магическими квадратами. Что касается рекомендуемых игр и занятий, то они теперь тяготеют к театрализации: стало популярным обучение «театрам теней» (см.: Игры и забавы. 1905. № 6. С. 42-44), появились рекомендации по вырезанию силуэтов и созданию оптических обманов. Расширилась тематика конкурсов по картинкам; широко представлены «конкурсы несообразностей» (сложные поиски на картинках, например, вороны с петушиной головой).

Более того, такие разделы обрели новую тематику в связи с необыкновенной популярностью «индейской» и «зоопарковой» тем, появились рекомендации, как вырезать костюмы и вигвамы индейцев или профили животных из бумаги (см.: Тропинка. 1912. № 1. С. 90-94). Причем некоторые «самоделкины» и игровые методички пишут знаковые авторы – например В. Каррик и О. Форш. Характерно, что рекомендации следуют за детской читательской модой (увлечение индейской темой), а не пытаются формировать ее. Можно говорить в данном случае о смене интенции детских журналов.

Следующий момент: в таких отделах журнала поддерживается детское «буйство» (что разрешалась детям один раз в году, после обнаружения подарков у елки)[137]. Например, В. Каррик рассказывает, как делать «ореховые глазища»: «Если читатель недоволен своими глазами, которые не производят на читателя должного впечатления, то горю помочь нетрудно»[138]. Далее объясняет, как делать страшные глаза из ореховой скорлупы. Также предлагаются весьма «буйные» игры, скажем, в «Галченке» (1912. № 30. С. 13), где описывается игра «Лошади цугом», которая в советское время называлась «козел» или «слон с милитоном»: одна команда мальчишек запрыгивает на «мост» из спин других (см.: Галченок. 1913. № 30. С. 13).

«Буйство» поддерживалось и поэтическими опусами. В стихотворении о марионетках П. Потёмкин представляет следующую сценку[139]:

Вдруг нитка лопнула… и бац!

Свалился на земь мой Паяц.

И публика ужасно рада.

Среди «настольных игр» самой эффектной мне показалась представленная в «Галченке» игра «Экзамены» А. Радлова (см. рис. 1). На столе «в клетку» вверху обозначен выход из гимназии, внизу – вход. Вырезав и закрепив фигурки ученика (боязливого вида) и трех учителей (все – угрожающего вида), можно начинать игру от входа к выходу. Ученик передвигается по диагонали на одну клетку. Затем делает ход один из учителей. Их задача – не пустить ученика к выходу, преграждая ему путь. Есть пять премиальных квадратиков обозначенной оценкой «5+»; попав на них, ученик может сразу же сделать два хода. Если на такой квадратик попадет учитель, то дождавшись своей очереди, он может сделать один шаг не по диагонали. У ученика есть преимущество – он может ходить назад (см.: Галченок. 1912. № 19. С. 16. Рис. А. Радлова).

Метаморфоза досуговых разделов детских журналов очевидна. Еще более значимо зарождение в детских журналах начала XX века перспективных литературно-развлекательных моделей, во многом определивших дальнейшее развитие детской литературы.

В детских журналах начала XX века стали популярными «рассказы в картинках». В «Галченке» за три года их было опубликовано несколько сотен. Не следует спешить и заявлять о начале русского детского комикса. У таких «рассказов в картинках» была своя эстетическая специфика и свои генетические нюансы. Очевидным представляется доминирование не сюжета, а прежде всего, подписей под рисунками, которые обладают самостоятельной эстетикой. Более того, сюжет часто конструировался, скорее, в ходе восприятия, чем собственно в самом рисуночном повествовании: например, на картинках один за другим следовали учителя или предметы, а подписи смешно их комментировали. И здесь мы видим явное присутствие другой развлекательной традиции – лубочной картинки и, прежде всего, райка. Раешник передвигает картинки и рассказывает присказки и прибаутки к каждому новому изображению. По сути дела, такую же форму мы обнаруживаем и в детских журналах. В «Торжественном шествии в гимназию» К. Антипова и А. Радакова (см.: Галченок. 1911. № 1. С. 8-9) даны не только 11 картинок по гимназическим урокам, но и вполне раешные стихи.

Рис. 1. Игра «Экзамены». Журнал «Галченок» (1912. № 19. С. 16)

Конечно, это уже во многом свой раешник, с намеком на мнемонические тексты; например[140]:

Кажет много страшных видов:

В математике Давыдов:

Бьешься в муках и слезах

Пифагоровых штанах!

Или[141]:

Нужно верно расставлять,

«Не» и «ни» и букву «ять», —

Эти Гротовы затеи,

Как хомут висят на шее.

Сопровождались стихотворными текстами и исторические картинки; например, рисунок А. Радлова по древней истории – стихами В. Князева[142]:

По Припяти, в густых лесах,

Охотились древляне,

За рыбой ездили в ладьях,

Врагам платили дани.

Их город Искоростень. Тут

Уж больше люди не живут.

Или рисунок В. Лебедева о Рюрике[143]:

Он в Новгороде княжил

Семнадцать лет. С врагом борясь

Богатства и славы нажил;

При нем Аскольд и Дир вдвоем,

Взяв Киев, стали княжить в нем.

Приведены лишь несколько примеров из многочисленных журнальных «райков», которые породили новую форму, которая традиционно считается советским изобретением. Имеются ввиду такие устойчивые жанрово-тематические структуры, как стихотворные обозрения, серии лиро-эппиграмматических миниатюр. Вспомним «Детки в клетке» (1923), «Цирк» (1923), «Азбука в стихах и картинках» (1939) С.Я. Маршака[144]. Напомним общеизвестный факт: первое издание «Деток в клетке» представляло собой стихотворные подписи, сочиненные к изображениям зверей Сесиля Олдина[145]. Такая форма была в достаточном количестве разработана уже поэтами и художниками Серебряного века в детских дореволюционных журналах. И не только в «зоопарковой» и «алфавитной» темах. Для примера приведем начало стихотворения М. Моравской «У антиквария»[146]:

Диковинная лавка, —

Чего там только нет!

На краюшке прилавка

Фарфоровая пара —

Старая престарая —

Танцует менуэт…

Традиция не возникает ниоткуда, спонтанно, «обозрения» уже встречались в русской поэзии, например, «Фонарики» (1841) и другие стихотворные опыты И.П. Мятлева. В этот генетический ряд вписывается и Н.А. Некрасов с его вполне раешным, но мягко дидактическим стихотворением «Накануне Светлого праздника» (1873), адресованным русским детям.

Более того, такая раешная картиночная форма мотивировала и другую сюжетную тему, также в высшей степени популярную впоследствии в советской детской литературе – я имею в виду «бунт вещей». Достаточно вспомнить такой цикл в «Галченке»: сюжетные картинки «Заговор вещей» А. Радакова (см.: Галченок. 1912. № 2. С. 5), где грязнуле мстят кувшин и – особенно жестоко – подтяжки. Здесь, как и в «Мойдодыре» К. Чуковского, мальчик исправляется. Но иногда и название, и концовка представляют собой однозначный «стеб» над устойчивым дидактическими названиями и дидактически-резонерским приемом «нарушение запрета». Или «раек»: «Дети, не дразните неодушевленные предметы» В. Лебедева, где мальчик поливал горячую печку холодной водой. В итоге на подписи к последней картинке, читаем вполне «детско-толстовский» текст: «Затянулась печка Гришей и дым пускает… Только и видели Гришу» (см.: Галченок. 1912. № 6. С. 16). Обыгрывается все – измененная резонерская формула, стилистическая калька детских рассказов Л.Н. Толстого, даже частотные толстовские синтаксические конструкции: «Он в реку, – только его и видели» («Ермак»)[147]. Но здесь самое главное следующее: жесткая ирония над резонерством рассчитана на детского читателя, привычного адресата такого резонерства. Модель возникла и стала весьма частотной именно в детских журналах Серебряного века. Очевидна и ироничная адресация такой формы «дидактическим» экспертным сообществам.

«Развлекательное» сюжетное и поэтическое экспериментаторство не оставляло в покое авторов детских журналов начала XX века. По сути дела, происходило разыгрывание не разыгрываемого, что приводило как к поэтическому развлечению авторов, так и к развлечению читателя. Аналогичная игра затевалась с инфернальными темами (и соответствующими героями), весьма актуальными для Серебряного века. Детская литература вписывалась в этот мейнстрим. В журнале «Тропинка» появлялся колдун, живший в пещере за кровавым мертвым лесом (А. Кундурушкин), рыжая косматая кикимора (О. Беляевская); в «Смерти лешего» А. Радаков в инфернальном ключе живописует «царство Владыки фабрик»: «Бешено вертятся колеса, змеями тянутся ремни, ухают молоты. Тр-а-ах…тах…тах!.. Точно ноги гигантских пауков, рычагами машин, хватают, гнут, жмут»[148].

Но интересна сама литературная техника «разыгрывания нечисти». Одни опыты представляли собой следование фольклорной схеме былички о потерявшихся (обозначение нечисти, ее действие, пленение нечистью, молитва о спасителе, спасение), но в абсолютно детско-игровых сюжетных моделях и стилистике с явной издевкой над педагогическими клише (обиды родителей, порча игрушек и проч.). В достаточно объемной поэме «Глумушка» А. Рославлева инфернальная Глумушка «нашептывает» ребятам вполне профанные детские затеи[149]:

Нашептывает ребятам затеи,

Одна другой веселее:

Привязать кошку к столу

Всунуть в веник иглу,

Чтобы бабка наколола руку.

В кисет дедушкин положить луку,

Во щи пустить таракана.

Вымазать лавку сметаной,

Сядет, кто и выбелит зад, —

Так учит Глумушка ребят.

Украденный Глумушкой Гришка ищет спасителей, но, оказывается, что он всех обижал[150]:

И отца, и мать,

И дядек, и нянек, и повара Прошку,

И собак, и кошку, —

И кур, и гусей,

Воробьев, голубей —

Всех обижал, а игрушки?

У Петрушки Сковырнут нос.

Дед мороз

Без сосулек, а заяц без лапки,

От козы в сарафане остались лишь тряпки…

Спасителем оказывается «необиженный» кубарь, поскольку его и обидеть невозможно: он функционально предназначен для битья. Мы видим не прием устрашения, а своего рода «хулиганизирование» нечисти. Вертящийся кубарь как образ спасения – блестящая находка автора, причем вполне актуальная для Серебряного века: вспомним кубарь-фуэте или книгу А. Аверченко «Кубарем по заграницам». В аналогичной стилистике А. Рославлев публикует поэму «Сказка про кота и Вавилу»[151].

Еще один прием связан с профанацией нечисти. В этой дискурсивной тактике демонстрируются интереснейшие логические и алогические ходы: дети черта (кроме одного), подражают обыкновенным детям, за что черт, подражая людям, собирается выпороть чертят, скрасив это иронией над квасным патриотизмом[152]:

Лишь трубку кончу, шалунам

Большую порку я задам, —

Чтоб навсегда они забыли

О жестяном автомобиле!

Чтоб их рассеялись мечты!

Чтоб помнить им была охота, —

Свои рога, свои хвосты,

Свое прекрасное болото!

Следующий прием можно назвать «лиризацией» нечисти. В стихотворной картинке С. Городецкого с рисунком В. Белкина «Лесная ведьма», обнаружившая потерявшуюся маленькую девочку ведьма, провожает ее домой, поскольку сама когда-то потеряла дочку, очень на нее похожую, искала ее сотню лет и поэтому обрела статус ведьмы. Последние два стиха лирически обосновывают метаморфозы персонажа безутешностью и безуспешностью материнских поисков[153]:

В лес заходит редко,

Схожая такая.

В стихотворении О. Беляевской лирически преобразуется кикимора, которая имеет понятие о лекарственных травах, пестует зайчат и спасает птенцов[154] (см.: Тропинка. 1906. № 12. С. 551-553). На обложке журнала «Галченок» (1911. № 7) – мальчик, поехавший удить рыбу, слышит «экологические» упреки от водяного и кикиморы («рыбу съели», «все повырубили рощи)[155]. М. Пожарова фактически дразнит нечисть[156]:

Был страшнее всех в лесу

Тощий колдунишка:

Гриб зеленый на носу,

А под носом – шишка!

(Ср.: гоголевское «А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?»)

Вариации с нечистью продолжаются в алфавитных практиках, например с буквой «я»[157]:

Подпираяся клюкой,

В лес Яга идет домой.

В излюбленном приеме «издевки» над дидактикой обыгрывается сюжет нарушения запрета и исправления героя, который будет весьма актуальным и в советской детской литературе. В «Сказочке», где: «Говорила детям мама / Не ходите на чердак», – дети обнаруживают кажущуюся или реальную нечисть, после чего: «Стал сынком послушным мамы / Необузданный Сергей»[158].

Но самым интересным мотивом представляется появление «нечистого» героя среди детей: от бесенка Дымка на детской елке в стихотворении Поликсены Соловьевой «Как бесенок попал на елку»[159]:

И заснул, сжимая лапкой

Золоченый свой орех.

Раздвоенный копытца.

Хвостик серенький торчит.

На снегу так сладко спится,

Елка, свечи, праздник снится.

Сердце радостью горит.

Светлый сон к нему слетает.

– Не забуду никогда! —

В этом сне он повторяет,

И над ним из тьмы сияет.

Вифлеемская звезда.

И так до знаменитой семичастной поэмы «Чертяка в гимназии» С. Городецкого. Появление лирического «нечистого» героя уже само по себе оригинально, интересно и задает новые обертоны читательского развлечения. Но меня интересуют не столько сюжетные вариации, сколько поэтическая форма, которая несомненно усиливает комический эффект и является школой комической поэтики. Приведем несколько отрывков. Начнем с «Чертяки в гимназии» С. Городецкого[160]:

Время к осени катилось,

Про метели лесу снилось,

Ветер рыскал в огородах

Шили ранцы в городах…

Как видим, уже в начале «Чертяки…» отчетливо просматриваются пушкинские реминисценции, которых в тексте множество. Аналогично и у П. Потёмкина и В. Князева в «Бобе Сквознякове в деревне»[161]:

Начнем, как водится, сначала…

Итак, весна уже настала,

Уж прилетели журавли

С болот египетской земли.

Если продолжить цитирование, то увидим обратную смысловую реминисценцию, идущую от хрестоматийного стихотворения, приписываемого П.А. Плещееву, но, скорее всего, принадлежащего А.Г. Баранову[162]:

Осень наступила,

Высохли цветы,

И глядят уныло

Голые кусты…

Как точно отметил И. Лощилов, «Боба» «написан четырехстопным ямбом – самым распространенным размером русской силлаботоники, размером пушкинского романа в стихах <…>. В первую очередь в поэме слышны вариации на тему строфы XL из главы четвертой (“Уж небо осенью дышало.. .”), которая с давних пор живет самостоятельной жизнью в хрестоматиях для младшей школы»[163].

Третий пример – из стихотворения М. Моравской[164]:

Опустели в кухне щелки —

Что такое хлеб и сыр?

Тараканчики у елки Правят пир!

Пляшут с пеньем, пляшут с писком.

Сердце, душу веселя:

«Слава яблочным огрызкам,

Слава крошкам миндаля!»

Сколько всякой бакалеи:

Мед, изюминки, кутья!

«Ешьте, братцы, поскорее!

Мне кусок! И я! И я!

Нет на празднике милее

Тараканьего житья!

В этом тексте очевидны реминисценции из Пушкина («Бесы», «Зимний вечер»), Некрасова («Дедушка Яков»); возможно, есть аллюзия на песню из оперы Ш. Гуно «Фауст» (акт I, сцена 3). Почти тот же авторский набор реминисценций, что и в «Мухе-Цокотухе» К.И. Чуковского.

Разумеется, у Моравской присутствует двойная кодировка: на текст реагирует и взрослый, и юный читатель, но не так, как в той же «Мухе-Цокотухе» – дети видят одно, взрослые другое. Это не «взрослый текст в детской литературе».

Как мне кажется, авторы начала XX века пробуют работать в стилистике одного из любимых жанров школьного фольклора – переделки хрестоматийных текстов. Цитируемые «Бесы», «Зимний вечер», сказки Пушкина, «Евгений Онегин» («Уж небо осенью дышало…») и, конечно, «Осень наступила…» – популярные хрестоматийные тексты. Юный читатель легко обнаруживает второй план такой поэзии – хрестоматийный текст (особенно это видно у С. Городецкого, П. Потёмкина, М. Моравской), а: «наличие этого “второго плана” является необходимым условием для возникновения всякой пародийности»[165].

Мы не можем говорить, что такая поэзия «паразитирует» на хрестоматийном оригинале, но однозначно ощущаем его «снижение», игру с первоисточником. Здесь следует процитировать М.М. Бахтина: «Средневековая пародия ведет совершенно необузданную веселую игру со всем наиболее священным и важным с точки зрения официальной идеологии»[166]. И, справедливо замечает М.Л. Лурье, «подобно тому как излюбленными объектами древнегреческой смеховой поэзии были гимны и героические эпопеи, а средневековой (в том числе и русской) – наиболее важные молитвы (“Отче наш”, “Символ веры” и т.п.), литургические тексты, проповеди и даже Евангелие, жертвами школьной переделки становятся стихотворения поэтов-классиков»[167].

Такие стихи отчасти обретают статус своего рода parodia sacra[168]: частотность реминисценций, узнаваемость «первотекста» «снижает» и дискредитирует хрестоматийные тексты.

Но главное в таких сочинениях другое: «набитый» цитатами и реминисценциями текст начинает представлять собой не столько авторское сочинение, сколько некий поэтический миф, что также актуально для поэтики Серебряного века[169].

Одним из популярных «развлекательных» приемов были так называемые псевдомнемонические «забавы», которые также снижали образцы дидактических практик. Например: «Г. Подлежащее был отец семейства. Он был очень важный господин, потому что он был именно то, о чем говорится в предложении. Он не был болтлив и отвечал только на вопросы “кто?” и “что?” Зато его жена, госпожа Сказуемое, очень любила болтать, и изрядно ему этим надоела. Она все время сообщала г. Подлежащему то, что о нем говорится. У них были детки»[170]. Далее повествуется об их детях – дочке (определение) и сыне (дополнение), а также о пятерых племянниках (обстоятельства).

Воспринимать этот текст как мнемоническую прозу, как приемы, облегчающие запоминание, вряд ли возможно. Эта цель вторична, если она вообще присутствует. В основе текста – разыгрываемое неразыгрываемое, скрытая (если не открытая) ирония над мнемоническими приемами. Ирония, над многим – над стереотипным рассказом о семье, над тривиальными типажами, над мнемонической дидактикой. Но одновременно этот текст очень дидактичен, вернее эпистемологичен. Он становится школой поэтики – поэтики иронии, восприятия неожиданного вместо ожидаемого. Он дает ключи иронического восприятия текста. Происходит то, что свойственно эстетике Серебряного века, – превращение текста в метатекст.

Следующая форма развлечения, которая также связана со школой поэтики, это анекдот или анекдотичная ситуация. Анекдот может иметь форму не только забавного рассказа в картинках или без оных, не только остроумного ответа, но и своеобразной дидактической притчи, например, на обложке «Галчёнка» изображена мудрая слониха, которая объясняет слонятам, почему обезьяна валяется пьяная, с бутылкой: «Слониха – детям: “Вот видите, до чего доходит животное, когда оно начинает подражать человеку”» (см.: Галченок. 1911. №7. С. 16).

Анекдот достаточно часто разыгрывается с «мюнхгаузеновским» подтекстом. Например, путешественник спасается от льва на пальме, льет рычащему льву в пасть ром, а потом при помощи оптического стекла его, ром, воспламеняет, и лев взрывается (см.: Галченок. 1912. № 28. С. 5). Некоторые анекдоты имеют лафонтеновский оттенок. В «комиксе» В. Лебедева «Бык и яблоки» (см.: Там же. № 4. С. 4) русский мальчик-воришка, не зная как достать с дерева яблоки, будоражит быка своей красной рубахой, бык бьется об дерево, на которое взгромоздился мальчик, яблоки падают – цель достигнута.

Анекдот может представлять собой неожиданное происшествие в картинках .

Целый час уженьем занят

Ли-пхи-чхи, китаец-франт,

Только рыбу больше манит

На косе китайца бант… [171]

В итоге, огромную рыбу на косу ловит китаец с «чихательным» именем.

Наиболее популярными оказываются анекдоты о дураках и (или) дурочках с приемом «буквально понятая метафора». На картинке в «Галченке» – вместе с бельем на веревке висит мальчик, а на вопрос: «Где же Петя?», – отец отвечает: «Ах. Я его только что выколотил. Он висит во дворе!» (см.: Галченок. 1913. № 26. С. 1). Или отец ставит в пример сыну спокойную собаку Азорку, а в итоге сын валяется в песке и гоняется за кошками и курицами[172]. В журнале «Тропинка» голодная пичуга видит стрекозу, но по приближении это оказывается аэроплан[173]:

Обидная ошибка:

Летит… аэроплан.

В заключение обзора об анекдотах, естественно, следует сказать о популярной в детских журналах иронии над институтками. Катя Кокеткина, оказавшись в зверинце, не заметила, как три слона, подражая ей, хоботами сплели такую же косу. Обнаружив это, девочка отметила: «Ах, как хорошо заплетена коса у слонов. Их похвалила бы даже наша самая строгая классная дама»[174].

Другая развлекательная форма – смех над сверстниками, совершающими нелепые («детские») поступки или дающими смешной ответ. Воспринимающий такой текст и картины смеется над этим, но сам утверждается в норме: «Я бы так точно не сделал». Герои таких картинок устраивают дома петергофский фонтан, заливая при этом квартиру; ловят рыбу из аквариума, играя в деревню; портят подушки, имитируя снег над южным полюсом. Или гимназист на фразу трамвайного кондуктора: «Нет местов», – замечает: «Бесстыдник, он не знает падежов!» (см.: Галченок. 1913. № 33. С. 1).

В детских журналах начала XX века появляется особый тип героя-двоечника. Его возвеличивают, наделяют лукавым умом, склонным к иронии. В одном из рассказов двоечник затевает спор с отцом о том, что угадает будущее наказание за двойку; в случае неугадывания – порка, а в случае угадывания – не пускают в гости. Мальчик, получивший двойку, предлагает наказание в виде порки. Отец не пускает его в гости[175]:

– Но это неправильно, папа! Если не пустишь меня в воскресенье, значит, я не отгадал наказания. А, ведь ты в таком случае обещал меня выдрать.

– Ты значит, хочешь, чтобы я тебя выдрал, что-ли?

– Нет папочка, выдрать ты не можешь: тогда опять выйдет, что я отгадал.

Отец признает сына логическим победителем.

С явным сочувствием к двоечнику публикуются стихи «Расписание уроков Сергея Второгодникова»[176]:

Понедельник… Арифметика.

Русский – вызубрит стихи.

Вдруг, да вызовут: «Ответьте-ка!»

Ну тогда дела плохи.

Следует отметить, что основная масса развлекательного подается через картинки или веселые таблицы. Они могут иметь и шутливо-дидактическое начало: вся география передается через разные рисунки и формы жилетов; национальные шляпы сравниваются с «национальными» крышами домов (цилиндр англичанина, например, с заводской трубой) и т.д. Шутливо обыгрываются прощание с учебником на лето, «расшучивание мечты», то есть ситуация, когда гимназист реально попадает в то время, которое он изучает по истории («Доброе старое время»[177]). В разных номерах «Галченка» на картинках представляются парадоксальные (на грани поэтики абсурда) сценки: негры умело приспосабливают рыбу-пилу для пиления пальм, а удава используют как шланг для воды, ловят рыбу из клюва пеликана («Хитрые негры»[178]); африканские звери справляют русскую Масленицу[179]; лиса и енот последовательно прыгают на барышню, а преследующий их охотник думает, что это воротник и муфта («Модный костюм»[180]). Часто публикуются в журналах всевозможные веселые таблицы. Например, в рисованной таблице о склонениях творительный падеж демонстрируется через фразу: «Учитель не доволен учениками», – и картинкой порки розгами (см.: Галченок. 1912. № 44. С. 5).

Вместе с тем в журнальных текстах можно встретить вполне серьезную иронию и над «взрослым» творчеством, и над «взрослыми» действиями, но эта ирония воспринимается и понимается в том числе и детьми. В качестве примеров можно привести «Дневник осы» (см.: Там же. 1912. № 28. С. 8) или картинку, где бифштекс и ростбиф появляются в стране овощей Вегетариании (см.: Там же. 1913. № 7. С. 16). Итог этого вторжения – «революция везде»… Разгоряченный горошек восклицает: «Долой Бифштекс с Ростбифом! Да здравствует славный овощной народ <…> Да здравствует вегетарианство <…>»

В журналах постоянно публиковались смешные письма, анкеты читателей. В приложении-вклейке «Новичок» к журналу «Ученик» (1910. № 41. С. 1059) есть письмо мальчика, который просит изменить выигранный им приз («Поездка на шхуне утром») вследствие наличия у него морской болезни на… фотографический аппарат. Редакция соглашается. Публикуются ответы на анкеты детей, где они хотят быть царицей и кинематографом, объявляют, что любят наряжаться и читать по-русски, а больше всего боятся живых раков и немецкой грамматики.

Журналы с изрядным развлекательным потенциалом сделали главное – изменили парадигму чтения. Часто доминантой повествования оказывается то, что смешно детям, но совсем не дидактично. Детские журналы 1910-х годов мотивировали появление множества тем и художественных приемов, которые потом активно разрабатывались. Авторы же последующей литературной эпохи во многом заимствовали или, скажем мягче, наследовали новые поэтические формы, ритмические структуры, сюжетных темы, и даже использовали поэтический словарь, который появился в детских журналах начала XX века.

Литература

Азбука Галченка // Галченок. 1912. № 43. С. 5.

Антипов К.М., Радаков А. Торжественное шествие в гимназию // Галченок. 1911. № 1. С. 8.

Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1965.

Беляевская О.А. Кикимора. Сказка // Тропинка. 1906. № 12. С. 551-559.

Володаръ. Расписание уроков Сергея Второгодникова // Красные зори. 1912а. № 2. С. 79.

Володаръ. Удачная неудача // Красные зори. 19126. № 1. С. 47.

Головин В.В. Журнал «Галченок» (1911-1913) как литературный эксперимент // Детские чтения. 2014. № 2. С. 23-37.

Городецкий С.М. Полночь в лесу// Галченок. 1911а. № 7. С. 1.

Городецкий С.М. Чертяка в гимназии // Галченок. 19116. № 1. С. 11; № 2. С. 3; № 3. С. 2; № 4. С. 2; № 5. С. 5; № 6. С. 9; № 7. С. 9-10.

Городецкий С.М. Лесная ведьма // Галченок. 1912. № 9. С. 5.

Душечкина Е.А. Русская елка: история, мифология, литература. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в СПб., 2012.

Золотоносов М.Н. «Осень наступила. Высохли цветы». Стихотворение «дворового мальчика» // Полит.ру. 2008. 4 декабря. <http://www. polit.ru/article/2008/12/04/osen/>.

Как живет семейство господина «Предложение» // Галченок. 1912. №44. С. 1.

Каррик В.В. Ореховые глазищи // Тропинка. 1912. № 3. С. 282.

Князев В.В., Потёмкин П.П. Боба Сквозняков (Премия журнала «Галченок» на 1912 год). СПб.: Издание М.Г. Корнфельда, 1912.

Князев В.В. Русская история // Галченок. 1912а. № 41. С. 9.

Князев В.В. Русская история // Галченок. 19126. № 42. С. 9.

Кормчий Л. Забытое оружие. О детской книге // Правда. 1918. № 28. 17 февраля. С. 3.

Кулешов Е.В. Самуил Маршак (1887-1964). Биография. Маршак в литературной полемике 1920-1930-х гг. // Детские чтения. 2012. № 2. С. 76-85.

Моравская МЛ. Елочные дни // Галченок. 1911а. № 8. С. 11.

Моравская МЛ. У антиквария // Галченок. 19116. № 1. С. 4.

Лощилов И.Е. Творчество Потемкина для детей: Боба Сквозняков в деревне // Детские чтения. 2012. № 2. С. 146-162.

Лурье МЛ. Современный детский фольклор как школа поэтики (на материале детского анекдота и школьной пародийной поэзии). СПб.: СП6ГУКИ, 2007.

Морозов А.А. Пародия как литературный жанр (К теории пародии) // Русская литература. 1960. № 1. С. 48-77.

Обидная ошибка // Тропинка. 1912. № 24. С. 926-928.

Пожарова М.А. Был страшнее всех в лесу… // Галченок. 1913. № 41. С. 1.

Пустынин М.Я. Болотные чертяки // Галченок. 1912. № 25. С. 8.

Радаков А.А. Смерть Лешего // Галченок. 1912. № 42. С. 1-6.

Рославлев А.С. Глумушка // Жаворонок. 1913а. № 1. С. 30-33.

Рославлев А.С. Сказка про кота и Вавилу // Жаворонок. 19136. № 3. С. 98-101.

Сказочка // Галченок. 1913. № 35. С. 5.

Соловьева П. Как бесенок попал на елку // Тропинка. 1906. № 24. С. 1061-1083.

Толстой Л.Н. Ермак // Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 22 т. Т. 10. М.: Художественная литература, 1982. С. 98-103.

Хеллман Б. Детская литература как оружие: творческий путь Л. Кормчего // «Убить Чарскую…»: парадоксы советской литературы для детей (1920-1930-е гг.). Сб. ст. / сост. и ред. М.Ю. Балина, В.Ю. Вьюгин. СПб.: Алетейя, 2013. С. 20-45.

Цыфиркин. Трудный выбор // Галченок. 1911. № 3. С. 11-12.

Четвероногий друг // Галченок. 1912. № 21. С. 16.

Что случилось в зверинце, когда туда пришла ученица Катя Кокеткина // Ученик. 1910. № 6. С. 186-187.