Слово богослужения и этноконфессиональное сознание русского народа[163]

Во все века, когда складывалось массовое православное сознание российских народов и во многом основанный на нем народный менталитет, идеи и положения православного вероучения, так же как государственные, патриотические и другие, доводились до сознания народа более всего и прежде всего через тексты богослужения. Молитвенное общение с Господом было и остается величайшим долгом и величайшим счастьем любого христианина. Церковь как Дом Божий на земле и православное государство, как выше уже отмечалось, должны были обеспечивать возможность повсеместного совершения уставного общественного богослужения и условия совершения богослужения «на потребу» для каждого индивидуального и коллективного субъекта. Человек как член правомочной семьи, признанной обществом, обладающий правами и обязанностями члена этого общества и подданного государства, мог стать таковым только как воцерковленный член Русской православной церкви. И поэтому каждый существенный этап в жизни личности, так же как и вся повседневная жизнь с ее обязанностями, радостями и горестями, совершаются, освящаются и социализируются путем обязательного общественного или частного богослужения, специальные тексты которых охватывали буквально все возможные случаи социальной жизни личности и коллектива.

Чины, молитвословия, молитвы «на потребу» находятся в книге Требник. В XVII в. на Московском печатном дворе вышли 19 изданий Требника, в том числе в 1639 г. две громадные книги: требники Иноческий и Мирской (552 л. и 682 л., обе книги 2°). Первое издание Требника (4°, 783 л.) вышло 25 ноября 1623 г. Было напечатано 1016 книг себестоимостью 1 рубль 20 алтын. Печатались книги на «новом» стане наборщика Дорофея[164].

В ближайшие два года вышли еще два издания Требника (13 декабря 1624 г. и 08 мая 1625 г.). В 1642 г. Требник вышел и в самостоятельной типографии Василия Бурцова. Всего с 1623 по 1697 г. (последнее издание Требника в XVII в.) в Москве было напечатано 22 000 экземпляров этой необходимой для жизни российского общества книги. Именно эти издания и используются в предлагаемой работе[165].

Чтобы понять значение Требника, достаточно перечислить некоторые молитвы и чины, сопровождающие, очищающие и освящающие приход в мир нового человека. Еще до рождения младенца его родители обращались к Господу с молитвой или чином «в чадотворение». Само рождение, наречение имени сопровождались детально разработанными специальными текстами, освящавшими фактически все этапы и детали прихода человека в мир. Назовем хотя бы некоторые из этих молитвосло-вий: «Молитва жене по рож[д]ении младенца», «Молитва жене по рождении и женам, прилунившимся на рождении том», три молитвы «бабе», младенца «приемшей» (повивальной бабке), «Молитва, дитя в колыбель класти», «На пострижение власов младенцу впервые от рож[д]ения его», «О наречении имени младенцу во осьмый день», «Последование молитвы матере со младенцем в сороковый день».

Например, на первое «пострижение власов младенцу» в нескольких молитвах вспоминается и пострижение волос иереев, и «постригание святых апостол», которым Господь подал «во влас место веру и словеса». Священник же, в связи с первым пострижением младенца, обращается к Господу: «Владыко, Господи Боже, подаждь рабу твоему сему, имя рек, постригающему главу, мысль праведну, житие добродетелно, да по заповедем Твоим жив, угодная перед Тобой сотворь и да сподобится стояния одесную Тебе».

И далее вся человеческая жизнь во время важнейших ее событий (и особенно несчастий) поддерживалась и освящалась, сопровождалась специальными молитвами. Насколько эти чины были разработаны, можно установить, только просмотрев содержание любого из печатных Требников.

Вот, например, некоторые из содержащихся в них чинов и молитв: «Чин, бываемый на трапезе за приливок о здравии», «Молитва на копание кладязя и о обретении воды», «Молитва над новым кладязем», «…аще что скверно впадет в кладязь», «Молитва над ситом»,«…внегда что скверно впадет в сосуд вина, или масла, или меду, или во ино что», «Молитва на учение грамоте детем», «О отроцех, неудобо учащихся», «на путь идущим», «на рать идущим», «внегда отпущати в плавание корабли», «Молитва начати вино и мед», «Молитва над солию» и над «приносимым плодом овощей», «Молитва над гумном». Можно напомнить также молитву во «еже благословити стадо», последование «в бездожие», последование «в сухость от бездожия», канон «в страх труса», канон «в прещение губительные немощи» и молитву «в… язву смертную», молитву «в прещение громов и молнии», молитву «от злорастворения ветров и бури морские» и на многие иные случаи жизни человека.

В качестве примера приведем тексты из молитвы «В путь идущим»: «Господи Боже наш, истинный и живыи путь, спутешествовавый угоднику своему Иякову и странствовавый рабу своему Иосифу, спутешествуи, имя рек, рабу твоему, Владыко, и изми того от искушении и разбоиства, и всякого навета и обуревания избави, и в мире и благопространстве устави, всякоя правды промысл творяша по заповедем твоим и исполнена житейских и небесных благ бывша»; «Владыко, Господи Боже отец наших, Тя просим… якоже бе изволил еси Сам взыти со угодником Твоим Моисеом… тако же и ныне Сам иди с рабом Твоим сим, имя рек, и Своими сими, храня их день и нощь»[166]. В этих словах прекрасно прослеживается один из принципов составления молитвенных текстов, обеспечивающих их особую силу, воздействие, всеобщее значение и звучание, независимо даже от непосредственной, внешней цели молитвы. Это и постоянное обращение к Писанию и Преданию, учет всех возможных искушений и несчастий, от которых может избавить Бог через молитву к Нему, и удивительная многозначность молитвы. Например, в данном случае представление о Господе как истинном, живом пути каждого сразу же превращает внешне бытовой и функциональный текст в молитву о духовном пути, духовной жизни, единственной истинной «живой» жизни христианина.

Особенно важна еще одна черта этих текстов, которая четко и твердо отразилась в вере народа в близость Господа к каждому верующему, в возможность призвать Его помощь во всякой конкретной нужде, которая сама становится только поводом просьбы о всеобъемлющей помощи Господа.

Нет необходимости напоминать о соответствующих чинах венчания, различных для всех случаев вступления в брак: чин венчания первым, вторым, разрешенным в особых обстоятельствах третьим браком, вдовствующего мужа (жены) со вступающей в первый брак невестой и т. д. И это только незначительная часть содержания книги Требник. В одной из последних работ М.М. Громыко[167] сформулировала основные принципы, по которым можно определить степень проникновения православия в этноконфессиональное сознание народа. Выделенные ею направления православного вероучения действительно находят наиболее яркое и постоянное раскрытие как в неизменяемых суточных, так и в созданных на Руси изменяемых текстах богослужения.

Но особенно четко можно проследить их в молитвах именно Требника. Совершенно очевидно, насколько содержание этих общеизвестных и повсеместно читаемых текстов может раскрыть и детализировать реальную историческую обстановку, образ жизни и народный менталитет своего времени. Объем статьи (и даже книги!) не позволяет не только раскрыть, но даже поставить вопрос о многообразии содержания русских литургических текстов «на потребу». Поэтому подробнее остановимся только на текстах нескольких функциональных молитвословий. Поскольку духовного в этом мире нет без материального, можно вполне доказательно продемонстрировать влияние литургических текстов на важнейшие аспекты материальной жизни общества. Эту жизнь, как уже было сказано, тексты богослужения не только освящали, но именно они придавали ей определенную форму и статус социального явления. Приведем несколько примеров.

М.М. Громыко в вышеупомянутой статье на первое место среди признаков народного религиозного сознания поставила всеобщность православного поминовения усопших. Действительно, древнейшие тексты Русской православной церкви на дни поминовения умерших – одни из самых важных среди служб «на потребу». Они призваны помочь присутствующим не только вознести молитвы за преставившегося человека, но и в значительной степени облегчить тяжесть утраты живым. Удивительной красоты и эмоциональной глубины заупокойные службы не могут оставить равнодушным никого, кто хоть раз задумывался о бренности своего существования. Их функция еще и в объединении всех живущих в молитвах за умерших, независимо от времени, социального положения и места их в государственной жизни. Поэтому знание их обязательно для тех, кто стремится понять русскую культуру.

Значение и возможности этих текстов далеко выходят за рамки собственно заупокойного богослужения, поскольку по самой своей сущности они содержат изложение основ православного вероучения и поведения верующего в мире.

Чтобы напомнить красоту и глубину заупокойных служб, приведем несколько «покойных стихир» второго гласа из чина погребения мирянам[168]: «Яко цвет увядает, и яко сень мимо грядет, разрушается всяк человек… Увы мне, колик подвиг имать душа разлучающися от телесе. Увы, тогда колико слезит и несть, иже помилует ея. Ко ангелом очи возводящи – бездельно молится; к человеком руце простирающи – и не имать помогающаго. Тем же, возлюбленная моя братия, разумевше краткую нашю жизнь, преставленому покоя от Христа просим… Приидете, видим чюдо выше ума: вчера был с нами, ныне же лежит мертв. Приидите, разумеем, что мятущеся совершаем, како зде вонями мажутеся зловонием смердяще; како иже зде златом красящеся – без красоты и без лепоты лежит… Все суетие человеческа, елико не пребудет по смерти не пребывает богатство, ни снидет слава, человецы, что всуе мятемся… Дым есмь житие се: пара и персть, и пепел, вмале является и вскоре погибает… Где есть мирское пристрастие, где есть маловременных мечтание, где есть злато и сребро, где есть раб множество? Все мятеж, все пепел, все персть, все сень… Прииде смерть, яко хищник, приступи тлитель и разруши мя… и бых, яко не быв, лежю ныне…»

Трудно передать всю важность и всеобъемлемость мыслей, изложенных в прекрасных словах заупокойных стихир: бренность всего живого и всякого материального стяжания; непостижимость смерти, страх и тяжесть смертного часа грешника, невозможность умершего грешным получить спасение ни от земных, ни от небесных сил; обязанность всех живущих молить Христа о даровании покоя усопшим. И основная мысль, звучащая в каждом слове богослужения: «все суета человеческа, елико не пребудет по смерти»!

Именно заупокойные тексты рано стали неотъемлемой частью многих словесных и музыкальных форм и народной, и профессиональной русской культуры, вызвали к жизни памятники изобразительного народного искусства. Вспомним, например, те же заупокойные стихиры пятого гласа: «…аз есмь земля и пепел, и паки разсмотрих во гробех, и виде кости обнажены и рех, убо то есть царь или нищь, или праведник, или грешник, но покой, Спасе, с праведными».

Несомненно, именно во время заупокойной службы особенно сильно запечатлевались в сердцах и умах оплакивающих усопшего слова о неизбежности наказания за грехи: «Безчислено будет блудно живущим мучение, скрежет зубом, и плач неутешимыи, мрак без света, и тма кромешная, и червь неусыпающии, и слезы неполезны, судия неумолимый»[169]. Этим темам посвящены многочисленные духовные стихи, широко распространенные в прошлые века, а ныне сохраненные общинами русских старообрядцев: «Человек от живет, как трава растет», «С другом я вчера сидел, // Ныне смерти зрю предел…», «Горе мне грешному суще, // Горе добрых дел не имуще…» и многие иные[170].

Один из самых тяжелых моментов – последнее целование усопшего; навсегда запоминаются поэтому бесконечно печальные стихиры на целование: «Днесь суетных надежа, и земных прелесть и слава угасе, и любовь. Се бо разлучается душа от тела, зрак разрушается, и помрачается лице, уши затыкаются, и уста заграждются, руце увянувше, и нозе гробу предаются. Воистину суета человеческая. Мене, друзи, послушавше, приидете, целуйте сущаго прежде с нами бывша. Уже бо не имамы его видети, гробу предается, перстню покровен, во тму слется, с мертвыми погребается. Друзи, приидете и ужики се разлучаемся, воистину суета человеческая. Кое разлучение, братие, кии плач, кии вопль в нынешний час, приидете убо целуем»[171].

Именно тексты заупокойной службы в значительной степени наполнены мыслями о сущности христианского вероучения. Этого требуют и сама логика заупокойной службы, и ее несомненное сильнейшее воздействие на верующего. Так, в заупокойных стихирах шестого гласа мы находим краткое, точное, но и эмоциональное изложение ряда самых сложных догматов христианства: «Начаток ми и состав, зиждителное Твое бысть повеление, восхотев бо от невидимаго и видимаго мя живо составити естество. Тленное ми тело от земля создав, дал же ми еси душу Божественным своим и животворящим вдохновением. Тем же, Спасе, раба своего во стране живущих и в краях праведных покой. Болезнь Адаму бысть древа вкушение, древле во Едеме, егда яд змий изблева, тем бо вниде смерть… Но пришед Владыка, низложи змия и Воскресение нам дарова, к Нему же убо возопием, пощади, Спасе, его же прият со святыми покой <…> яко человеколюбец, Слово Божие существенное, младенец быти изволи, плоть прием и душу мыслену и самовластну, того ради во двою совершену естеству рожденному Сыну Божию поклонимся…»[172]

По духу и мыслям к заупокойным службам близок чин архиерейской службы «Како выходит святитель на воспоминание Страшнаго Суда Господня»[173]. В нем мы находим страстные слова о необходимости постоянной готовности к смерти и последнему Суду Господню, а также повторение грозных образов Апокалипсиса: «Егда поставятся престоли, и отверзутся книги, и Бог на Суде сядет, о, кии страх тогда, аггелом предстоящим в трепете, и реце огненеи текущи, что сотворим тогда, иже во мнозех гресех повиннии человецы… И кто постоит страшнаго оного ответа… Тогда труба возгласит велми, и основания земли подвижатся, и мертвии от гроб воскреснут, и в возраст един вси будут, и всех сокровенная явлена предстанут пред Тобою…»[174]

Таким образом, именно тексты заупокойного богослужения, постоянно напоминая и готовя человека к его смертному часу, кроме того, донося до каждого образы и тексты Писания, раскрывают глубокие догматические положения. В тексты какого бы молебна, канона или чина мы ни вчитались, как правило, мы обнаружим в них незабываемые, яркие образы, чаще всего взятые из Псалтыри или иных книг Писания, которые воспринимаются всеми верующими во время богослужения, становясь не только частью этноконфессионального сознания, но и создавая образное богатство народной культуры.

Как отчасти уже было показано, Русская православная церковь внимательно относилась ко всем периодам и этапам сельскохозяйственных работ. С точки зрения характеристики массового народного сознания особенно интересны чины и молебны, которые служили для охраны посевов и в случае природных несчастий. «Чин, бываемый на нивах… аще случится вредитися от гадов или иных видов» сопровождался тремя молитвами, «заклинаниями» мученика Трифона, как они названы в Требнике 1658 г.[175] Согласно этому чину, после литургии священник и молящиеся снова обращаются к Господу, который, «землю украсивыи злаком и травою и различием семен, сеемых по роду, и всю цветы вообразив в благоукрашение, благословил еси ю», с молитвой «о ниве или любом стяжании». В ней люди просят: «…стяжание сие… благослови е, сохрани е неврежденно от всякого чарования и обаяния и всякаго зла… и коварства лукавых человек; и даждь ему приносити плоды вовремя исполнены благословения Твоего; и всякаго зверя, и гада, червь же и мухи, и ржу, зной и вар, и безгодныя ветры вред наносящыя, отжени от него…»

В молитве св. мученика Трифона мы находим перечисление почти всех представителей фауны, которые вредят посевам, виноградникам и другим возделываемым землям. Вот некоторые цитаты из этого текста: «Заклинаю вас, многовиднии зверие, червие, гусеницы, хрущи и прузи, мыши, щуры и критицы и различный роды мух и мушиц, и молии, и мравии, овадов же и ос, и многоножиц, и многообразные роды ползающих по земли животных и летающих птиц, вред и тщету нивам, виноградом, садом же и вертоградом наносящыя… да не обидите виноград, ниже ниву, ниже вертоград, древес же и зелен раба Божия, имя рек, но отыдите на дивия горы на неплодныя древеса… изыдите от мест наших на места, яже предрех вам, непроходимая и безводная и неплодная»¹. Знание этих молитв, всегда сугубо конкретных в своих просьбах, во многом должно способствовать пересмотру существующей в науке оценки ряда текстов как народных заговоров.

При знании вполне ортодоксальных формулировок молитв периода XVI–XVII вв. многие так называемые заговоры окажутся народным перефразированием или определенным переосмыслением текстов православного богослужения.

Вот, например, фрагмент «Последования о избавлении от духов нечистых» по московскому Требнику 1658 г.: «Заклинаются Богом Вседержителем Богодухновенным гласом человеки вдохнувшим и апостолом содействовавшим, и всю вселенную благочестия исполнившим: убойся, бежи, бежи, разлучися, демоне нечистый и скверный, преисподний, глубинный, лстивый, безобразный, видимый безстудия ради, невидимый лицемерия ради, и деже аще еси, или отъидеши; или сам еси Веелзевул, или сотрясаяй, или змиевидный, или звероличный, или яко пара, или яко птица, или нощеглаголник, или глухий, или немый, или от нашествия устрашаяй, или растерзаяй, или наветуяй, или во сне тяжце, или в недузе, или в язе, или в смесе скоктаяй, или слезы любосластныя творяй, или блудный, или злосмрадный, или похотный, или сластотворный, или отраволюбивый, или любонеистовый, или звездо-волхвуяй <…> или безстудный, или любопрителный, или непостоянный, или с месяцем применяяися, или временем неким сообращаяися, или утренний, или полуденный, или полунощный, или безгодия некоего, или блистания, или по случаю сретился еси, или от кого послан еси, или нашел еси внезапу, или в мори, или в реце, или от земли, или из кладезя, или от стремнины, или от рова, или от езера, или от трости, или от вещества, или от верху земли, или от скверны, или от луга, или от леса, или от древа, или от птицы, или от грома, или от покрова баннаго, или от купели водныя, или от гроба идолскаго, или отнюду же вемы или невемы, или от знаемых, или от незнаемых, и от непосещаемого места отлучися и пременися, устыдися образа, рукою Божиею созданнаго и воображеннаго, убойся воплощеннаго Бога подобия, и не сокрыйся в рабе Божием, имя рек, но жезл железный, и пещь огненная, и тартар, и скрежет зубный, отмщение преслушания тебе ожидает. Убойся, умолкни, бежи, не возвратися, ни сокрыйся со инем лукавством нечистых духов, но отъиди в землю безводную, пустую, неделанную, на ней же человек не обитает»[176].

Еще более выразителен другой фрагмент молебна: «Запрещает тебя Господь, диаволе, страшным Своим именем: устрашися, вострепещи, убойся, разлучися, потребися, бежи, падый с небесе, и с тобою вен лукавии дуси: всякий дух лукавый, дух нечистоты, дух лукавства, дух нощный и дневный, полуденный и вечерний, полунощный, дух мечтанный, земный или водный, или в дубравах, или в трости, или в стремнинах, или во двупутиях и в трепутиях, во езерах или реках, в домех, во дворех и в банех преходяи и вреждаяи, и изменяяи ум человеческий вскоре. <…> Отлучитеся от раба Божия (от рабы) имя рек: от ума, от души, от сердца, от утроб, от чюветв и от всех удов его (ея), во еже быти ему (ей) здраву и всецелу и свободну знающу своего Владыку и Зиждителя всех – Бога»[177].

Столь значительные фрагменты текстов приведены специально, чтобы показать, насколько эти тексты близки своей невероятной конкретикой народному сознанию, насколько полно в них учтены и все вредители полей, и все типы злых сил, какие только могло представить народное воображение.

Несомненно, что с распространением печатной книги не исчезли рукописные требники, синодики, самые разнообразные народные сборники молитв-заговоров, однако в XVII в. в каждой церкви были названные выше требники, рукописные же тексты или отрицались, или воспринимались с осторожностью и, как правило, использовались в кругах старообрядцев-беспоповцев. Именно московская печатная книга, вышедшая до середины XVII в. в старообрядческих общинах и во второй половине XVII в. – в кругах Русской православной церкви стала и оставалась основным инструментом влияния, сила которого и достигалась Церковью путем литургического служения.

Вся личная и социальная жизнь человека, как уже говорилось, сопровождалась молитвой, необходимой и максимально действенной поддержкой при любом общем, природном, государственном и семейном событии. Примером может служить замечательный текст молебна в случае грозы: «Возгремел бо еси с небесе, Господи, и молния умножил еси, и смутил еси нас. Пременися гневом си благоутробне, к Тебе бо прибегаем <…> Да не сожжет ны огнь ярости Твоея, ниже да пояст нас ярость молний и громов Твоих <…> Укроти гнев Твой, и в тихий ефир воздуха преложи и солнечными лучами на лежащий мрак, и мглу разсеки, и в тихость претвори»[178].

Близка по теме и специальная молитва «О избавлении от злораствореных ветров и бури морския». В ней мы находим краткое изложение основ христианской космогонии, учения о сотворении мира и Божественном Промысле: «Владыко, Господи Боже наш, иже ипостасным и безначалным словом животворящим, единочестным Твоим Духом от несущих в бытие привед всяческая, иже морю положив предел песок, и мерилом иже падию измеривый небо, дланию же – землю, иже меры и правила, и уставы <…> и обхождения солнечная, растворенми стихий, манием Твоим си содержаи неизреченне»[179].

Скорее всего, именно молитвы, читаемые часто в сложных и даже трагичных обстоятельствах, особенно запоминались и воздействовали на средневековое сознание. Тем более когда речь идет о ветхозаветных темах: ведь тексты Ветхого Завета в Москве были напечатаны впервые только в Библии 1663 г., не считая ветхозаветных чтений Триоди. Эта печатная Библия не была принята многими русскими людьми, исповедующими старообрядчество, в кругах которого бытовала Острожская Библия 1581 г. Ивана Федорова, затем перепечатанная в 1913 г.

Попытаемся конкретизировать воздействие богослужебных текстов на складывание и утверждение только двух признанных черт русского национального характера, которые важны с точки зрения понимания как нашего прошлого, так и настоящего и будущего русского народа.

Первая из них – проблема терпения, вторая была названа в указанной статье М.М.Громыко идеей «монархизма», имевшей в народе «прочную христианскую основу».

Терпение, по учению христианства, не только одна из основных добродетелей Веры, но, по словам Тертуллиана, все остальные добродетели – смирение, кротость, воздержание – образуются в «школе терпения». В определении христианской любви (1 Кор. 13: 3–8) апостол Павел на первое место ставит именно долготерпение, образец которого – долготерпение Господне; прп. Ефрем Сирин, популярный не менее св. Иоанна Златоуста в России автор, призывает: «Потерпи Господа в день скорби, чтобы покрыл тебя в день гнева», ибо «кто приобрел терпение, тот приобрел упование и спасение». В основе христианского учения о терпении лежат точные и образные слова Писания: терпение – испытание веры (Иак. 1:3); терпение происходит от скорби (Рим. 5:3) и именно терпением люди спасают свои души (Лк. 21:19); терпение дарит людям Бог (Рим. 15:5), и оно дает человеку опытность (Рим. 5:4) и т. д.

Учение о терпении, на котором основываются все остальные христианские добродетели, очень рано вошло практически во все основные русские службы. Впервые службы русским святым были включены в печатную Минею сентябрьскую 1619 г.[180] В конце книги, «у задней доски», были напечатаны службы нескольким русским святым, в том числе при. Сергию Радонежскому, мученикам и исповедникам Михаилу, кн. Черниговскому, и боярину его Феодору, кн. Давиду и Константину Смоленским.

Едва ли нужно аргументировать тезис о неоценимом влиянии на русскую духовность, русскую святость и народную русскую жизнь образа при. Сергия Радонежского, который по своей популярности в русском народном пантеоне может быть поставлен непосредственно после Николая Чудотворца. Поэтому особенно показательно, что в тексте службы прп. Сергию, в отличие даже от его жития, на первый план выдвигаются крепость веры и подвиг терпения преподобного как основы всех иных величайших его добродетелей. Уже в третьей стихире малой вечерни говорится почти в терминах народной пословицы, что прп. Сергий «угасил углие страстей потом воздержания и терпения»[181]. В прекрасных образах следующих стихир (шестого гласа) раскрывается понятие подвига терпения: «Преподобие отче, кто исповесть труды твоя и болезни, или кии язык изречет жестокое твое житие, бдение же и сухоядение, и иже на земли лягание, худость ризную и память смертную». Далее в службе многократно говорится, что прп. Сергий «показа на земли – в лощениях, в молитвах и во искушениях – образ крепкого и неленостного терпения»[182].

Исходя из текста службы видим, что именно бесконечно терпеливый отказ от всего плотского позволил при. Сергию «пощенья страданиями утвердиться и яко злато в горниле искушений сияя явитися». Самыми яркими с интересующей нас точки зрения являются включенные в текст службы в качестве прямой речи поучения прп. Сергия «ко учеником»: «Не устрашимся подвига постнаго – да страшнаго гиеньского мучения избежим»; «Согбени будут руци – да воздеются же ся к Богу. Нози же утверждены на молитве предстояти». Еще более выразительны тексты, с которыми, по словам службы, прп. Сергий «ко всем глаголюща»: «Терпяще мучения нынешняя мужьствене, веселуяся будущим… Люты скорби, но сладок рай. Болезнени труды, но присносущно восприятие. Мало стерпим, да венцы нетленными украсимся». И именно к прп. Сергию, как к непорочной душе ради «крепкого терпения», обращается, по словам службы, «Русская всеосвященная и великая Церковь с православными князи, иноки же и простые с молитвои о спасении душ верующих»[183].

Не менее подробно разработана тема терпения и в службах князьям-мученикам, терпеливо и мужественно отдавшим жизни за веру и землю Русскую. Высший подвиг христианского терпения показали юродивые во Христе или Христа ради юродивые (блаженные). Словом «урод» или «юрод» переводились греческие многозначные слова цюрод или оаХод, означающие понятия от «простой», «глупый» – до «безумный»[184].

Исторические судьбы русского общества сделали именно юродивых особо почитаемыми народными святыми. На Руси первый святой юродивый – Исаакий прославился уже в конце XI в. К концу XVI в. каждый крупный город Руси имел своих юродивых – святых заступников, которым были посвящены храмы или престолы. При этом юродивых почитали не только простые люди, но во многих аристократических домах для них находилось гостеприимное убежище. В XVII в., особенно после раскола, Русская церковь стала относиться к людям юродствующим (блаженным) подозрительно, а Синод в 1732 г. издал указ о заточении таковых в монастыри.

Наиболее разработана тема терпения как христианского подвига в службе русскому святому, само имя которого стало символом этой добродетели, – св. Василию Блаженному, Христа ради юродивому Московскому. Хотя святые – юродивые, или блаженные – известны с раннехристианского времени (св. Исидор, ок. 365 г.?)[185], однако в литературе многократно отмечалось, что обилие святых блаженных и необыкновенно высокое их почитание является особенностью именно русского православия. Все службы русским святым блаженным полны прославления подвига терпения.

Уже первая стихира малой вечерни, т. е. собственно начало службы Василию Блаженному 2 (15) августа, формулирует сущность подвига святого: «Труды и терпением готову юрод миру, но Христу мудр, в терпении и страдании тверд явися»[186]. Стихира по 50-м псалме подробно раскрывает образы терпения блаженного, в которых он явился миру «крепкостоятелен». Эти же мысли повторяются в стихирах на литии: «В народе наг ходя, не срамяся, мразы и жжения солнечнаго не уклонялся, мудрейшим юродством, терпением и страданием Христу наследова, богатство нося в душе некрадомо»[187]. В тропарях пятой песни канона, где также раскрывается понятие христианского терпения, на первом месте как самый великий подвиг названо «безыменство», т. е. отказ блаженного ради Господа от собственной личности и даже собственного имени, а также «телесное удручение, досаждение неразумных и нищета»[188]. Почти все седальны службы блж. Василию также начинаются мыслями

0 терпении: «Явися чуден в терпении твоем» (седален по первой стихологии); «Приобрящеши Христу многими трудами и терпением» (седален по второй стихологии); «Радуйся, яко терпеливо Христу работая» (седален пятого гласа). Седален четвертого гласа указывает и причину столь высоких подвигов святого: «Вселися в тя Отец и Сын и Святой Дух, и дарова тебе терпение и мужество и храбрость духовную»[189].

В службе найден удивительный образ для определения блж. Василия, который стяжал во многом терпении плоды Духа Святого и стал поэтому «земный ангел и небесный человек», который послужил «Владыце во мнози терпение и тем сказася равен Семиону Юродивому, Андрею Цареградскому, Павлу Фивейскому, Максиму Чудному и Прокопию Великому» и даже самому «бедному Лазарю»[190]. Поэтому, как говорится в тексте службы, святой не только просветил Российскую землю, но и «в дальних странах явися еси чуден». В конце службы блж. Василий призывается: «…непрестанно воздежи руце за ны ко Господу, моляся за царя правое л авнаго и царицу его и чад их, и за князи, и вси людие, да избавит ны от пленения и междуусобныя брани»[191].

И, хотя это не является предметом данной работы, необходимо обратить внимание на отражение в службе Василию Блаженному духовных поисков и полемики XV–XVI вв. В службе постоянно подчеркиваются духовная мудрость и духовный подвиг Василия, основанные на высочайшем телесном долготерпении. В службе прямо говорится, что святой Василий «всегда душевными очима на умные силы взирати изволил».

Таким образом, в русских службах не только страстотерпцам, мученикам и блаженным, но и прп. Сергию – венцу русской святости, ставшему на многие века идеальным образцом русской духовности, – на первое или, по крайней мере, на особое место выносится прославление христианского подвига терпения.

Напомним теперь собственно народные пословицы о терпении, столь многочисленные и разнообразные, что, насколько удалось выяснить, в таком количестве и качестве их нет ни у одного иного народа. Вот некоторые из них, прямо соответствующие ряду приведенных выше формул богослужения: «Без терпения нет спасения»; «За терпение дает Бог спасение»; «Не потерпев, не спасешься»; «Час терпеть, а век жить»; «Терпи горе неделю, а царствуй год»; «Терпи горе, пей мед»; «Капля камень точит»; «Дятел и дуб продалбливает»; «Терпи, казак, атаманом будешь»; «Терпение дает умение»; «Терпение и труд все перетрут»; «Терпение в люди выводит»; «Оттерпимся – до чего-либо дотерпимся»; «Работай – сыт будешь, молись и терпи – спасен будешь» и многие другие. (Однако ставшее одной из национальных черт русского менталитета долготерпение, которое так часто демонстрирует наша история, имело, очевидно, и свою вторую сторону в виде страшного русского бунта. Об этом также говорит одна из народных пословиц: «Терпит брага долго, а через край пойдет – не уймешь».)

Постоянно возникающей в большинстве русских служб также является тема Божественного происхождения любой власти. Положение христианства «Несть власти не от Бога» (Рим. 13: 1) получает в русских литургических текстах четкое, конкретно-историческое, но значительно расширенное содержание. Литургические тексты питали не только собственно монархистскую, или царистскую, идею, но гораздо шире – патриотическую идею Русского государства, которая действительно соединяла религиозное и государственное сознание[192].

Так, ежедневно утренняя служба в десятках тысяч русских церквей начиналась с испрашивания у Господа всех возможных благ правящему царю и поименно называемым всем членам царской семьи. Ектении, в которых возносились от лица всех присутствующих в храме молитвы за здравие, благополучие, сохранение, победу и т. д. «благоверного и христолюбивого, Богом избранного и Господом венчанного царя и великого князя, государя и самодержца всея Руси» и его «благоверной и христолюбивой царицы и великой княгини, и их благородных чад», повторялись многократно в течение богослужения одних суток. Кроме того, праздничные службы, любые русские службы, как мы уже видели на примере службы блж. Василию, содержали соответствующее обращение к святому о покровительстве российскому царю и властям.

Эта тема, настойчиво проводимая в литургических текстах XVI и XVII вв., в XVIII в. становится чуть ли не превалирующей. Естественно, монархические и государственно-патриотические идеи прежде всего характерны для служб святым, сама канонизация которых была вызвана во многом политическими событиями, как, например, службы успению, обретению и перенесению мощей св. царевича Димитрия.

В XVIII–XIX вв. появляются многочисленные молебны, посвященные тем или другим военным или политическим событиям. Например, зимой 1826 г. в Синодальной типографии Москвы было напечатано «Последование благодарственного и молебного пения ко Господу Богу, даровавшему свою помощь благочестивейшему государю нашему императору Николаю Павловичу на ниспровержение крамолы, угрожавшей междоусобиями и бедствиями государству Всероссийскому». Ектении «о победе на агарян», молебное пение «Егда царю ити противу супостаты» и «Во время брани» издавались в XVII в. неоднократно[193], а в XVIII в. известны уже десятки изданий молебнов в честь одержанных русским воинством побед.

Кроме того, из служб и молебнов на потребу, или по определенному случаю, начиная с XVII в. добавляют к вседневным ектениям о государе еще и специальные молитвы. Вот, например, такая молитва в молебне «во время заразительной и губительной немощи» 1771 г.: «Молимся о благочестивейшей самодержавнейшей великой государыне нашей императрице Екатерине Алексеевне всея России, о державе, победе, пребывании в мире, здравии и о спасении ея». И далее возникает поразительная формула, которую в молебнах, чинах и вообще в этом типе прошений можно проследить со значительно более раннего времени: «Господу Богу нашему наипаче поспешити и пособити ей во всех, и покорити под нози ея всякого врага и супостата».

В XVIII в. сложился календарь из 63 дней поминовения членов правящей династии, среди которых, правда, еще не было святых, но молебны и панихиды в их дни рождения, преставления, тезоименитства должен был обязательно служить под страхом серьезных кар иерарх или протоиерей. «Реестр о бываемых повсягодно… поминовениях по государех» издавался в XVIII в. десять раз, причем при каждом издании его объем увеличивался. «Указ о возношении имен императорской фамилии за богослужением» издавался в XVIII в. три раза. В данном контексте можно напомнить о том значении, которое придавали Русская православная церковь и государство формуле правильного возношения полного именования государя. Эта формула, произносимая во время богослужения, стала с конца XVII в. важнейшим признаком лояльности или, наоборот, показателем непризнания Божественной власти правителя.

Если мы снова обратимся к текстам русских Требников, то увидим, что не только жизнь индивидуального, но и любого коллективного субъекта русского общества со дня его создания на всех важнейших этапах функционирования также освящалась и социализировалась литургическими текстами. Наиболее важные из них с точки зрения государственной жизни постоянно правились и терминологически, и содержательно в зависимости от конкретно-исторических реалий. Причем многие из этих реалий также можно установить на основании данного текста.

Это особенно ярко видно на текстах молитв перед исповедью для представителей различных категорий общества или присяг поступающих на государственную службу людей. Интерес представляют многие молебные чины, причиной появления которых были государственно-политические события, такие как чин «окладки града», неоднократно уже упоминаемый «Молебен о победе на агарян», в котором монархическая идея и роль защитника всего народа перед врагами и перед Господом выражены особенно полно.

В московском печатном Требнике 1651 г. есть несколько молебнов, посвященных испрашиванию победы русскому царю и его воинству над врагами. Их тексты предельно функциональны и выразительны: «…благовернаго же царя нашего… его же Твоим именем почтена устроил еси владети, и Твоему надеющася пособию и укреплению, даруй ему, якоже Константину, победы, огради его оружием истинным, оружием благоволения венчай его, осени на главе его в день брани, укрепи мышцу его, возвыси десницу его, утверди его власть, покори под нозе его вся супротивная, видимыя и невидимыя враги, возгласи в сердцы его о святей церкви, и о врученных ему Тобою словесных Ти овец, яко да вси в тишине его тихо и безмолвно житие поживут по Твоему благоволению»[194]. Там же мы находим изложение государственных задач русского царя: «…и покори ему вся иноплеменныя сопротивныя языки, даруй ему мирен живот и благоугодная Ти творити всегда тех сподоби. Боляры его в послушании и страсе немздоприимны (выделено мною. – И. П.) сохрани, воинство его на вся языки борителны укрепи, люди и народ в целомудрии и мире пребывати благоволи, всяко угобзение, яже от земля благих в державе их даруя…»[195]

Уже с начала XVII в. фактически все без исключения новые богослужебные тексты в честь канонизированных святых, государственных побед или других событий подчеркивают как важнейшую патриотическую тему не только богоизбранность власти, но и исключительность, богоизбранность России. Если вспомнить религиозно-политическую идею XVI в. «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», то, очевидно, ее наиболее полное выражение, и главное, рассчитанное на всеобщее усвоение, осуществлено, как выше указано, митрополитом Киприаном в службе празднику Положения Ризы Господней, установленному в 1625 г. в честь передачи в Москву шахом Аббасом части хитона Иисуса Христа. Текст, изданный на Московском печатном дворе для обязательного и повсеместного ежегодного богослужения, используется наряду с прославлением Христа и великой реликвии, с Ним связанной, прежде всего для особого прославления Москвы – «града, Богом избранного, Богом почтенного, Богом превознесенного, паче града Иерусалима; града, под нозе которого» Господь положит все нехристианские народы; а также для прославления русского царя – единственного легитимного главы православия, также самим Богом «избранного, названного и поставленного»[196]. Можно утверждать, что именно эта служба, наряду с иными созданными или отредактированными в первой половине XVII в., содержат оптимально полное, рассчитанное на все слои русского общества и, несомненно, до них систематически доводимое изложение государственно-патриотической идеи, столь важной для народа, победившего Смуту и интервенцию начала XVII в.

Можно также отметить, что молебны, чины, молитвы, освящающие жизнь общества и государства, предназначались для важнейших событий и были настолько детализированы, что, например, существовали различные молитвы: «Внегда отпущати к плаванию корабли» и «судном ратным, отпущаемым на противныя»[197]. Вторая из них во всем напоминает молитву «В путь идущим», так же обращаясь к примерам Писания, а затем конкретизирует молебные прошения: «Боже, Боже наш, иже на морю походивый, яко же на суши, и святые Твоя ученики от смущения того свободив пришествием Ти, Сам и ныне, Владыко, сплавай посылаемым судном на враги Твоя, и кротки и благоутишны ветры тем посылая, и гладие волнено подавая тем море, подаждь мужествовати плавающим, на них же посланы быша…»[198]

Темы святости, Креста Господня как важнейшего символа христианства, несения страданий «за други своя», соборности и многие другие составляли живую душу богослужения. Как мы пытались показать, эти тексты охватывали все сферы жизни личности и общества во все века существования Русской православной церкви. Именно на их примерах можно проследить постоянное влияние богослужебных текстов на этно-конфессиональное сознание русского народа.

Постоянное восприятие богослужебных текстов, несомненно, воспитывало в массовом религиозном сознании не только понимание и принятие основных добродетелей православия и способов их достижения, но также и глубоких мистических категорий. Систематическое присутствие на литургии, когда пространство храма становится бесконечной вселенной, а литургическое время бесконечное количество раз возвращается к тому самому и единственному времени Распятия и Воскресения, когда хлеб и вино пресуществляются в Тело и Кровь Иисуса Христа, несомненно воспитывает особые качества массового религиозного сознания, на которые современная наука часто не умеет еще обратить внимание.

Одним из важнейших условий действенности богослужебных текстов является их язык и особая эмоциональность. В вышеприведенных цитатах уже показано, насколько действенным, точным и красивым, в отличие от общепринятых воззрений, было слово богослужения. Нельзя забывать также, что именно литургические тексты имели совершенно особое воздействие, так как Церковь в православном храме обращалась не только к разуму и сердцу, но ко всем чувствам верующих, для чего использовались высочайшие достижения русской культуры и искусства: храмового зодчества, литургической музыки, иконописи, свет и даже запах. Да и вне храма большинство из этих условий сохранялось в благодарной памяти и продолжало определять особую проникновенность православной молитвы. Остается только вспомнить замечательные слова, сказанные о ней русским поэтом:

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых,

И веет непонятная

Святая прелесть в них… [199]