12 Дунав. Фракийские всадники

12

Дунав. Фракийские всадники

Не важно, поплывешь ты в лодке или не поплывешь, доплывешь, куда плыл, или приплывешь совсем в другое место, или вовсе никуда не приплывешь, важно, что ты все время занят и при этом ничего такого не делаешь, а если ты все-таки что-то сделал, то у тебя дел все равно останется предостаточно, и ты можешь их делать, а можешь и не делать – это решительно все равно.

Кеннет Грэм. Ветер в ивах. 1908 год

Чувствую, мне не уберечься от соблазна хотя бы разок цветисто начать главу. Итак: на рубеже времен на северо-востоке Балкан, по обе стороны Дуная, на территории римских провинций Дакия, Мёзия и Фракия, были популярны изображения всадников, скачущих (обычно в направлении слева направо) к дереву, обвитому змеем. Таинственный всадник, надо полагать, – посланец добра, а змей, наоборот, – философский символ зла. Такие конные статуэтки и рельефы, поясняют историки, относились либо к ритуалам обета, либо к погребальному культу, а сам культ, вероятнее всего, стал комбинацией греческих и фракийских?[85] верований, связанных с идеей жизни после смерти. Сохранились сотни изображений фракийских (дакийских, дунайских) всадников; кое-кто из исследователей считает этих скачущих человечков предшественниками святого Георгия Победоносца. Один всадник, в районе современной Варны, известен под именем Дарзалас и описан как “Великий Бог”. Самый впечатляющий конный барельеф Болгарии высечен на 23-метровой высоте на отвесной скале у села Мадара. Мадарский всадник может быть изображением булгарского хана Тервела, но может быть рельефом и фракийского святого духа Героса, и славянского божества Святовита. В любом случае вот уже два тысячелетия фракийские всадники несутся неизвестно откуда незнамо куда, вдоль и поперек Дуная, в направлении слева направо. И никто не знает точно, кто они.

Фракийское божество. Барельеф. Исторический музей Тетевена, II век до нашей эры.

Тринадцать веков болгарской государственности вместили в себя три царства и 33 древних монарха, к которым история XIX и XX веков прибавила еще трех венценосцев. Самое первое царство “на славянском фундаменте”, основанное в конце VII века ханом Аспарухом (как гласит легенда, породнившее кочевников с осевшими в Придунавье славянскими племенами), на короткое время вобрало в себя обширные земли от Эгейского побережья до Карпат и Днепра. Считается, что легендарный Аспарух (теперь он главный болгарский всадник: хану поставили множество памятников, самый циклопический в недалеком от Дуная городе Добрич) погиб в бою с хазарами в городской черте современного Запорожья.

Булгарский элемент растворился в славянском море, пришельцы-кочевники приняли чужие обычаи, взамен передав аборигенам кое-какие свои, а посланные Византией на север Балкан ученики Кирилла и Мефодия привили местным язычникам христианские письменность и культуру. Технологический уровень развития этого общества всадников и землепашцев был пониже, чем у соседей: болгары оказались не в состоянии построить морской флот и не чеканили своей монеты, пользуясь византийской. Однако самые гордые из их владетелей, Борис I и Симеон Великий, пытались соперничать с Константинополем. Расплата оказалась жестокой: в 1014 году армия императора Василия II, вошедшего в летописи под прозвищем Болгаробойца, разгромила войско царя Самуила в битве у селения Клейдион (“ключ”). Победитель, как сообщил добросовестный византийский хронист, повелел ослепить 15 тысяч плененных врагов, оставив на каждую сотню по одному одноглазому, чтобы было кому несчастным калекам воды налить и указать скорбный путь домой. Страшное милосердие сломило Болгарию; царь Самуил, увидев свое лишенное зрения войско, скончался якобы от разрыва сердца (по другой версии, “от горя и отчаяния”). Портрет могущественного Болгаробойцы мне доводилось видеть в венецианской псалтири Василия II: император (в парадном доспехе, вокруг святые и архангелы) получает из рук Христа корону, а болгарские князья пресмыкаются в пыли, демонстрируя смирение. Рядом с полем брани (это крайний юго-запад современной Болгарии) теперь расположено большое село Ключ, жители которого известны в стране тем, что периодически становятся свидетелями таинственных полетов НЛО.

Византия нарезала завоеванную страну на военно-административные округа (фемы), самый северный из которых назвала Придунайским (Паристрион или Парадунавон). Известно, что в нижнем течении великой реки для обороны от ударов Руси и печенегов византийцы обновили римские крепости и возвели новые укрепления внушительных масштабов, а на одном речном острове оборудовали флотскую базу. Константинополь старался управлять болгарами мягко (по меркам Средневековья), сохранив их религиозную автономию и местное самоуправление, очевидно заботясь о том, чтобы для местной аристократии “империя была не врагом, а способом сделать карьеру” (британский историк Кристофер Доусон). За такое добросердие ромеи поплатились: в конце XII века покоренные вернули себе независимость и Дунай на двести лет очертил северные пределы Второго болгарского царства. Это были уже другие болгары, сполна почувствовавшие (воспользуюсь цитатой из Димитрия Оболенского) “влияние колдовских чар византийской цивилизации и величия эллинистической культуры”. В 1339 году царской армии удалось отразить первые османские атаки, но еще через полвека война как форма разрешения межгосударственных противоречий сменилась в этих краях смелыми, но бесперспективными восстаниями порабощенных против поработителей.

Владычество Порты, напомню, продлилось для болгар полтысячелетия. Христианские подданные султана не раз и не два бунтовали, однако без помощи извне не могли рассчитывать на успех, и не только из-за силы и жестокости угнетателей – борьба за национальную свободу долго не приобретала всенародного характера. “Самовлюбленные европейцы Викторианской эпохи создавали впечатление, что их единоверцы в пору оттоманского владычества терпели постоянные унижения, что их беспрерывно, на протяжении всех пятисот лет, безжалостно преследовали, – указывает британский историк Ричард Крэмптон. – Но это было не так. Османская история не свободна от ужасных примеров суровости, но в турецкой Европе такие случаи были эпизодами. Неправильно представлять Османскую империю как мультикультурный парадиз, но важно понимать: в отдельные периоды она обеспечивала своим подданным вне зависимости от их религии стабильность, безопасность и умеренное процветание”.

Таким – сухим – выводам ученых противостоит версия непрерывной, настоянной на страданиях и жертвенности национально-освободительной борьбы, организаторов и вдохновителей которой в Болгарии не случайно называют апостолами. Поскольку борьба долго не приносила успеха, то прекрасным считался сам ее процесс. Главный классик болгарской словесности Иван Вазов в романе “Под игом” (1888) сказал так: “Борьба вдохновляет и облагораживает. Она красива, даже когда борется червь, поднимающий голову, чтобы ужалить наступившую на него ногу, она героична, когда человек борется из чувства самосохранения, и она священна, когда люди ведут ее во имя человечества”. Хроники повстанческого движения болгар исполнены патетики. Известно, что воззвания подниматься на решительный бой против турок гайдуки иногда писали кровью поверженных врагов. Мера народного отчаяния была чрезвычайной: в решившей наконец судьбу болгарской независимости Русско-турецкой войне 1877–1878 годов местные ополченцы участвовали, вооружившись в том числе деревянными пушками с вырезанными из черешни стволами.

ЛЮДИ ДУНАЯ

ГЕОРГИЙ МАМАРЧЕВ

капитан и патриот

Один из лидеров болгарского национального движения первой половины XIX века в молодости принимал участие в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов, содействуя организации добровольческого Болгарского земского войска – отряда из нескольких сотен человек, воевавшего под русским командованием. Во время Русско-французской войны болгарское ополчение действовало в составе армии Александра I и после победы над Наполеоном было распущено. Мамарчев, получивший звание капитана, в1821 году принял участие в восстании греков. После начала очередной войны между Россией и Османской империей (1828–1829) он сформировал новый добровольческий отряд, действовавший на Дунае и в Добрудже. Отличился при взятии Силистрии. За протест против заключения мирного договора, мало изменившего положение болгар в Османской империи, и намерение продолжать вооруженную борьбу Мамарчев был на короткое время по приказу русского главнокомандующего Ивана Дибича арестован. Болгарские историки считают, что Россия, занятая подавлением восстания в Польше, в ту пору слишком осторожно относилась к вопросу освобождения славян на Балканах. До 1835 года, пока Силистрия оставалась под русским контролем, Мамарчев командовал гарнизоном крепости. В том же 1835 году он примкнул к антитурецкому заговору, участники которого намеревались поднять восстание в Тырнове. Заговорщиков выдал предатель, нескольких главарей повстанцев повесили. Мамарчев избежал казни благодаря своему российскому подданству. Капитана отправили сначала в заключение в малоазийскую крепость Конья, затем в ссылку на остров Самос, где он и скончался в 1846 году. Мамарчев – дядя другого важного болгарского патриота, поэта и радикального демократа Георгия Раковского. Раковский вошел в историю освободительного движения как идеолог тактики партизанской войны. В числе проектов Раковского было издание в 1860–1865 годах в Белграде болгароязычного еженедельника “Дунавски лебед”. Претворения в жизнь идеалов своей борьбы Раковский не дождался, скончавшись в 1867 году.

Концепция народного страдания в борьбе и народной борьбы в страданиях жила и в царской, и в социалистической Болгарии, в случае необходимости ее использовали в политических целях. В 1950–1980-х годах в традиции Ивана Вазова по наказу партии работали и болгарские писатели, и болгарские кинематографисты. Упомяну только две по-своему яркие работы: фильм Методия Андонова “Козий рог” 1972 года и снятую в 1987 году по роману Антона Дончева ленту “Время насилия”. В этой псевдоисторической саге режиссера Людмила Стайкова болгары подвергаются неимоверным мучениям – поработители рубят несчастным головы, сажают на колья, разрывают лошадьми, – но не отказываются от веры истинной. В конце концов Бог все равно остается с ними, а пламя народного гнева сжигает и лагерь янычаров, и конак кровавого аги Караибрагима, который в детстве сам был обращен из православных в магометане. Фильм, далекий от исторической реальности, подтвердил поговорку “Потурченец хуже турка”.

Национальное возрождение берет свои истоки, как считается, в конце XVIII века, хотя говорить собственно о возрождении применительно к тому времени вряд ли уместно. Болгары, по свидетельствам историков, ощущали себя православными славянами, знали, что в прошлом у них было свое государство, но понятия “нация”, конечно, еще не существовало. Румелия и Силистрия были небогатыми эялетами, поставлявшими в центры империи розовое масло, баранину, строевой лес, а позднее мануфактуру для нужд армии. Примерно треть населения современных болгарских территорий составляли мусульмане – турки или отуреченные славяне (помаки). Православные крестьяне жили закрытыми общинами в небольших деревнях (где как раз и сохранялся болгарский язык) в нужде и нищете, борясь не с поработителями, а за ежедневное выживание. Некоторые источники указывают, что само существование болгарского этноса в последний период османского господства оказалось под угрозой. В составленном в 1787–1791 годах русско-прусским профессором Петром Палласом “Сравнительном словаре всех языков” среди 272 наречий и диалектов болгарский не упоминается вовсе. Отцом болгарской истории считается монах афонского монастыря Хиландар Паисий. В 1762 году он завершил работу над “Славяно-болгарской историей о народах и царях болгарских”. Идеология его труда выражена фразой: “Отчего ты стыдишься нарекаться болгарином и не читаешь на своем языке?” Напечатали книгу Паисия в 1844 году в Пеште.

Урбанистическая культура в староболгарской истории не играла заметной роли: население не слишком многочисленных городов оставалось в основном тюркоязычным, торговлей и ремеслами занимались греки, евреи, армяне, генуэзцы, албанцы. Национальную аристократию истребили или ассимилировали османы, православная церковь была эллинизирована. За границами империи болгар принимали за греков (“Славянские болгары были этнографически смешаны с пестрой массой национальностей, которые, вследствие грубого невежества, были все окрещены именем греков”, – писал исследователь конца XIX века). Робкими носителями народного сознания выступали имущие торговцы и ростовщики (чорбаджи), но их благосостояние зависело от милости султана, в конечном счете от процветания его государства.

Османы выдавливали недовольных иноверцев за Дунай, в результате восстаний, поборов и притеснений к середине XIX века болгарские территории покинули сотни тысяч человек?[86]. Единого исторического центра – подобного тем, вокруг которых в Средние века складывались Первое и Второе Болгарские царства, – в Новое время не существовало. “Старые столицы” (Плиска, Преслав, Охрид, Тырново) утратили значение?[87], четких этнических границ никто не проводил, пробуждение коллективного сознания болгар происходило и на “пограничных” территориях параллельно с развитием румынского, сербского, греческого национальных движений, порой конфликтовавших друг с другом. Центры болгарской политической эмиграции формировались в Бухаресте, Белграде, Одессе. Как раз в Одессе Вазов работал над своим знаменитым романом, составившим вторую часть эпической освободительной трилогии. В том же городе один из главных апостолов, поэт Христо Ботев, в 1871 году сочинил балладу о гайдуке Чавдаре и его сыне, продолжателе героической борьбы отца:

Несчастным и горемыкам

Крылом был Чавдар-воевода!

За то ему песни пели

В лесах у Странджа баира

На травах Ирин-Пирина;

Кавал медный песням вторил

От Сербии до Царьграда,

И жницы их громко пели

С Дуная-реки до моря,

Полей румелийских широких?[88].

Во время Апрельского восстания 1876 года (как раз его подготовке посвящен сюжет “Под игом”) не имевший военного опыта 28-летний Ботев командовал сформированным в Валахии десантом в двести человек, высадившимся с австро-венгерского пассажирского парохода Radetzky?[89] у придунайского селения Козлодуй. Угрозой силы повстанцы заставили капитана Дагоберта Энгландера изменить маршрут. Вазов увековечил этот эпизод в стихе “Волнуется тихий белый Дунай”, музыкальная версия которого до сих пор популярна в Болгарии под названием “Марш Ботева”.

Христо Ботев. Фото 1875 года.

Надежда апостолов на поддержку народа не оправдалась, в мае Апрельское восстание было подавлено, а Ботев погиб. В своем творчестве он ориентировался на стихи русских революционных демократов, прежде всего Николая Некрасова, и на идеалы Парижской коммуны. К девяностолетию со дня гибели Ботева после всенародной кампании по сбору средств, в которой – как утверждается, добровольно – приняли участие больше миллиона болгарских детей, пароход “Радецкий” превратили в музей национально-освободительной борьбы. Сам пароход в 1924 году разрезали на металл, но по аутентичным чертежам, рисункам и фотографиям умельцам якобы удалось построить реплику. Подлинные флаг, рынду, судоходную лицензию и иные реликвии “Радецкого” брат капитана Энгландера (того, как сказано в мемуарах, глубоко тронул патриотизм Ботева) еще до войны передал царю Болгарии Борису III. Паровую машину на “Радецком” заменили дизельным двигателем, теперь собирают средства на новый ремонт, но, кажется, уже не среди детей-добровольцев. Нос судна украшает посеребренная поясная скульптура поэта и гражданина.

После смерти Ботева болгарам пришлось ждать освобождения всего полтора года. Заключение по итогам Русско-турецкой войны 1877–1878 годов мирного договора вызвало к жизни идеализированное понятие “сан-стефанская Болгария”?[90] (объединявшая всех, кого в Софии считали болгарами) – страна, возникновения которой казалось таким близким, но возникновения которой не допустили международные обстоятельства. Тем не менее зарю своей новой, пусть ограниченной, государственности болгары встретили восторженно: переданный русскому царю Александру II благодарственный адрес подписали более 230 тысяч человек. В 1879 году ополченец и художник Георгий Данчов выполнил литографию “Свободная Болгария”, на которой по моде времени изобразил родину в образе прекрасной женщины с мечом в одной руке и болгарским знаменем в другой. Пышноволосую красавицу, попирающую разорванные оковы, сопровождают лев (геральдический символ Болгарии) и двуглавый российский орел, держащий в когтях ленту с надписью “Сан-Стефано”. На присоединение шесть лет спустя Восточной Румелии ко все еще находившейся в формальной зависимости от Османской империи Болгарии художники отреагировали новым рисунком: мужеподобные сестры (одна с мечом и венком цветов болгарского флага, другая со щитом) глядят в будущее. Вздыбленный лев на литографии присутствует, а вот орла нет и в помине, поскольку Россия в тот раз возражала против расширения болгарской территории, пытаясь преподать союзникам уроки “миролюбия и умеренности”.

Карта Балкан после Берлинского договора 1878 года.  Из собрания исторических карт Дэвида Рамси.

Николай Павлович. Объединенная Болгария. Литография 1886 года.

Да, “православное братство” имело пределы: с сербами и греками болгары, уже возродив государство, соперничали за влияние в Македонии и во Фракии, с румынами спорили из-за территорий в Добрудже. Хотя русофильские чувства оставались константой настроений болгарского общества, благодарность “деду Ивану” за избавление “от ига” не была абсолютной. После отречения в 1886 году от престола князя Александра Баттенберга?[91] власть в Софии перешла к регентскому совету, члены которого полагали безоговорочную ориентацию на Петербург излишней. В болгарской политике сформировались прорусская и антирусская партии. В феврале 1887 года в гарнизонах Силистры и Русе офицеры-русофилы (большинство из них в свое время получали военное образование в Петербурге или Одессе) подняли восстание, быстро подавленное присланными из столицы воинскими частями. Тринадцать зачинщиков расстреляли, остальных посадили, лишь нескольким беглецам удалось на лодках перебраться через незамерзший той зимой Дунай в Румынию. Через полвека мятежникам поставили в Русе памятник, взорванный в годы Второй мировой войны, а потом восстановленный; этот монумент и теперь украшает один из въездов в город. В середине 1980-х русофилам посвятили и музей, но экспозицию демонтировали, когда в стране произошли демократические перемены и отношения с Москвой вновь охладились. Кто они, эти офицеры, для сегодняшней Болгарии? “В любом случае не предатели, – считает историк и этнолог из Русе Николай Ненов. – Но и беззаветных героев, как в прежнее время, из них уже не рисуют. Время попросту обесцветило их фигуры”.

Башибузуки. Привет из Константинополя. Открытка конца XIX века.

Последовавшее вскоре после офицерского восстания избрание князем Болгарии Фердинанда Саксен-Кобург-Готского?[92] без одобрения Петербурга министр иностранных дел России Николай Гирс назвал “пощечиной”, а император Александр III – “отвратительной историей”. Дипломатические отношения между освободителями и освобожденными на десятилетие оказались разорванными, Третье Болгарское царство развивало связи прежде всего с Берлином и Веной, а Российская империя в своей балканской политике опиралась на Сербию. Премьер-министр Болгарии Стефан Стамболов на укоризненное замечание о “матери России и ее детях” отреагировал так: “Долг благодарности России не может быть оплачен свободой Болгарии. Мать не для того рожает ребенка, чтобы его задушить”.

Царь Фердинанд. Болгарская пропагандистская открытка, выпущенная после взятия города Ниш в Сербии. 1915 год.

В начале 1910-х годов в Софии получила популярность идея создания (военным путем) болгарского государства Ориент от Дуная до Царьграда, причем царь Фердинанд намеревался принять равный монархам великих держав императорский титул. Историк Иван Йовков указывает, что для будущего басилевса даже пошили пурпурные одежды и изготовили стемму – инкрустированную драгоценными камнями корону в византийском стиле. В центре Софии выставили огромное полотно: болгарский монарх скачет к вратам Царьграда (очевидно, в направлении слева направо). Но возродить миф о фракийском всаднике Фердинанду не удалось, в результате войн 1912–1913 годов Болгария потерпела “первую национальную катастрофу”, решившись (цитирую сообщение правительства России) “вопреки заблаговременно преподанным советам благоразумия домогаться насильственными средствами изменения строя Балканского полуострова”.

Осенью 1916 года у реки Сирет Третья болгарская армия генерала Стефана Тошева (в состав которой по иронии истории входили и две турецкие дивизии) вместе с немецкими союзниками вела бои с русскими братушками, которые на этом участке фронта действовали сообща с румынскими частями. Одной из самых блестящих побед болгарского оружия считается успешный штурм только что отстроенной противником мощной дунайской крепости Тутракан с сорокатысячным румынским гарнизоном. В битве-1916 погибли десять тысяч человек, многие из них похоронены на военном кладбище в нескольких километрах от города. Этот мемориал комбинирует посмертное примирение врагов и тщеславие победителей: обелиск с общечеловеческой надписью на четырех языках (болгарском, румынском, немецком, турецком) соседствует с огромным, с колесо карьерного самосвала, каменным изображением боевого ордена. В Тутракане я приобрел любопытную книжку под названием “Самые главные битвы в болгарской истории” – за все тринадцать ее веков. Таковых сражений авторы исследования насчитали 32, причем включили в это счастливое число (Тутракану отводится особое место) и завоевательные походы хана Аспаруха, и эпизоды кампании 1945 года против нацистов в Венгрии, и воздушные бои против британских и американских самолетов в небе Болгарии (тогда имели место даже тараны).

Да, и во Второй мировой войне Болгария на протяжении четырех лет также выступала союзницей Германии, хотя царь Борис III проявил изворотливость в переговорах с Берлином и сумел избежать отправки своих солдат на Восточный фронт. Этот царь, если судить о нем без идеологических клише, – трагическая фигура. Незадолго до ранней смерти (он скончался в августе 1943 года от инфаркта, не дожив до пятидесяти) монарх произнес горькие слова: “У меня прогерманская армия, моя жена – итальянка, мой народ – за русских. Что же, я один – за Болгарию?”

История “второго русского освобождения” Болгарии усилиями партийной истории и публицистики романтизирована почти так же сильно, как и память о первом. София перешла на сторону стран антигитлеровской коалиции в сентябре 1944 года, когда на территории страны находилось около тридцати тысяч гитлеровских солдат, но никаких боев здесь не было: немцы заблаговременно вывели свои части восвояси, понимая бесперспективность сопротивления, в плен попали только несколько сотен гитлеровских моряков в Варне. Советский Союз находился в состоянии активной войны с Болгарией лишь несколько дней. Мирные жители поначалу встречали русских с цветами, но восторгов стало меньше, когда выяснилось, что армия-освободительница реквизировала продовольствие, скот и кое-какое имущество безвозмездно, в отличие от немцев, которые крестьянам исправно платили. Полумиллионная царская армия Болгарии немедленно стала народной, и ее бойцы принялись освобождать соседнюю Югославию, часть которой незадолго перед этим оккупировали в качестве союзников нацистов. После войны Болгария еще и выплачивала СССР репарации. Так что помпезная финальная сцена сталинского кинофильма “Герои Шипки” – советские воины и болгарские труженики вместе возлагают цветы и произносят клятвы у подножия памятника на горном перевале, где решилась судьба войны 1877–1878 годов, – фальшива насквозь.

Общую благодарность советским воинам за победу над нацизмом в дунайской зоне Болгарии символизирует памятник в городе Русе. На англоязычной карте, предоставленной местным турофисом, монумент обозначен загадочно для любого британца или американца: The Alyosha Memorial. Определенный артикль указывает на то, что исторический анекдот времен социалистического братства все еще актуален: солдата, послужившего моделью памятника воину-освободителю в городе Пловдиве, звали Алешей. Алексей Скурлатов, считающийся прототипом советского каменного гостя, осенью 1944 года восстанавливал в Пловдиве линии телефонной связи, но всерьез полагать, что несколько лет спустя местные жители передали фотографию советского сержанта скульптору Василу Радославову, чтобы тому было с кого ваять железобетонный памятник, несколько наивно. Концепция типового монумента воину безлично именовалась “Красный богатырь”. Пловдивского освободителя окрестили Алешей в начале 1960-х годов, после появления одноименной песни Эдуарда Колмановского и Константина Ваншенкина про “Болгарии русского солдата”. В Русе гимнастерка и сапоги солдата не из камня, а из бронзы. С пьедестала памятника облетают золотые буквы цитаты из речи Георгия Димитрова о советском подвиге. В фамилии коммунистического вождя Болгарии одна буква едва держалась, и при желании можно было прихватить эту “и” с собой в качестве сувенира. Но я удержался.

В Русе, в десяти минутах ходьбы от солдата, есть еще и памятник жертвам фашистского террора – тоже социалистический, но вполне современный по скорбному исполнению. Судя по числу выбитых на монументе имен, жертв террора оказалось не больше двух десятков. Современные историки утверждают: болгарское партизанское движение в годы Второй мировой войны не приобрело массового характера, полностью финансировалось и направлялось Коминтерном, благо всемирной организацией коммунистов еще и руководил тогда тов. Димитров.

По-настоящему верноподданническое отношение к “славянскому брату” царило в Софии в 1950–1970-е годы. Историк Владимир Тольц, хорошо знающий партийные архивы, подтвердил: Тодор Живков дважды предлагал кремлевскому руководству включить Болгарию в состав СССР, выражая готовность отказаться от государственного суверенитета. В 1973 году Живков сказал так: “Болгария и Советский Союз – это одно тело, одно дыхание, одна кровеносная система”. Восторженный член ЦК болгарской компартии заявил, что проголосовал бы за “предложение влиться в великую семью советских народов не двумя, а пятью руками, если бы мог”. Но – не мог: Никита Хрущев побоялся, что от объединения снизится жизненный уровень советских людей, а Леонид Брежнев поостерегся международных осложнений. В течение трех десятилетий (с 1960 по 1990 год) о России пелось даже в болгарском гимне: “С нами Москва в мире и в бою”.

Один из моих новых дунайских друзей – бывший водитель-дальнобойщик со светлым именем Лучезар Маринов, он помогал мне добраться из Болгарии в Бухарест, откуда я планировал направиться в Галац. В дороге болтали о том о сем, о зимней рыбалке и речных закатах, пока я между прочим не упомянул, что летом 1999 года видел в Софии пустующий мавзолей, из которого к тому времени уже вынесли мумифицированное тело Димитрова. “Ты бы знал, как мне этого мавзолея жаль!” – помрачнел Лучезар. Оказалось, Маринов служил в главной болгарской роте почетного караула: “Охрану несли сутки через двое, я по целому часу стоял навытяжку летом, по полчаса – зимой. Это был национальный объект номер один – мне полагалось стрелять в каждого, кому придет в голову в мавзолей ворваться”. Отстояв в карауле свое, Лучезар вернулся в Русе, а государственный объект номер один не просто снесли, словно старый сарай, – его взорвали, да еще только с пятой попытки. Мир, получается, состоит из разного отношения к символам: то, что одному кажется бессмысленной охраной мертвеца, для другого – служение достоинству государства. А на месте мавзолея в центре Софии теперь нет ничего, просто заасфальтированная площадка.

Болгария – взгляните на карту – на поверку оказывается скорее не дунайской, а полудунайской страной. Река припирает болгарский мир сверху: страна хотя и располагает 464 километрами Дуная, но не владеет и пядью земли на его северном берегу. Похоже, больше, чем для любого другого государства, Дунай для Болгарии – эффективная философская граница. За Дунай болгары бежали. В Дунай болгары упирались. Дунаем болгары отгораживались. Через Дунай, свою единственную судоходную реку, болгары переправлялись. На высоком обрыве у Дуная болгары держали оборону от врагов, когда эти враги показывались на болотистом северном берегу; к берегу Дуная болгары прижимались, когда их теснили те враги, что наступали с юга. Болгария – одна из трех дунайских стран (наряду с Венгрией и Хорватией), в тексте государственных гимнов которых упоминается великая река: “Гордые Балканские горы, / Рядом с ними Дунай синеет”. Болгары гордятся своей едва ли не самой древней в славянской истории государственностью, однако их средневековые политические достижения оказались сведены на нет османским полутысячелетием.

В военную пору здесь чаще регулярных армий промышляли разбойничьи шайки, не чтившие бога и озабоченные наживой, а в мирное время жизненный уклад определялся консервативными традициями, теми, что устойчивее любых общественных перемен. Практицизм здесь довлел над красотой архитектуры, поселения строились хаотично и исключительно “для пользы”, поскольку выполняли “прикладные” к реке функции. “Простые” пограничные посты и крепости (с античных времен – иногда “двойные”, с параллельными укреплениями на обоих берегах реки), сырьевые и товарные перевалочные базы, они не сохраняли свои богатства, но отдавали заработанное и накопленное столицам, почти ничего не оставляя Дунаю на развитие. В относительно редконаселенном и теперь болгарско-румынском Придунавье возникает соблазн сравнения с немецко-австрийскими верховьями реки, уж там-то культура больших и малых городов прописана невероятно подробно, в мельчайших деталях.

ЛЮДИ ДУНАЯ

ФЕЛИКС ФИЛИПП КАНИЦ

“балканский Колумб”

Родился в 1829 году в Пеште в семье богатого фабриканта-еврея, музыкальное и художественное образование получил в Вене. С молодых лет много путешествовал, в османскую Европу впервые попал в 1858 году в качестве художника лейпцигской газеты Illustrierte Zeitung. Превосходный график, во время вояжей по Балканам Ф. Ф. выполнял, преимущественно тушью и акварелью, зарисовки с натуры (в их числе и дунайские пейзажи), попутно по мере сил проводя географические и археологические исследования. Больше других работ Каница мне нравится его графическая серия “Сборщики розовых лепестков в Болгарии”. Творческое наследие этого художника и литератора – тысячи рисунков, а также несколько прекрасно иллюстрированных книг, автор которых простым слогом этнографа-любителя подробно и с сочувствием рассказывает о быте и обычаях балканских народов. Самая известная книга Каница, сборник путевых заметок “Дунайская Болгария и Балканский полуостров”, вышла в 1876 году в русском переводе. В редакционном предисловии указано: “Из новейших монографий о Балканском полуострове сочинения Каница суть наилучшие как по полноте и подробности, так и по тому беспристрастию, с которым относится автор к несчастным райям турецкого падишаха”. Рецензентам отчего-то не приглянулись рисунки Каница (их не приняли к печати), автора раскритиковали также за его якобы антирусские воззрения. Между тем этот травелог написан образцово объективистски, без всякого подобострастия перед сопровождавшими и принимавшими автора в его 17 поездках на Балканы османскими чиновниками и австро-венгерскими консулами. Каниц обращает внимание на безволие и вороватость турецкой администрации, которая, впрочем, не кажется ему кровожадной, с симпатией пишет о “славянских болгарах”, замечая смутное брожение в их обществе – брожение, которое может привести к революционному взрыву. В Стамбуле вместо того, чтобы серьезно отнестись к предостережению добронамеренного иностранца, книгу Каница приняли с раздражением, несколько экземпляров публично сожгли. В 1874 году по инициативе Каница в Вене основан Восточный музей, в классах которого молодые сербы и болгары получали педагогическое образование[93]. Просветительская деятельность Каница, высоко оцененная в Австро-Венгрии (он стал кавалером государственных наград и получил титул придворного советника), принесла ему народную любовь в Болгарии и Сербии. В 1902 году (за два года до кончины) имя ученого художника внесли в список почетных граждан города Ловеч, а в 1934 году в Каниц переименовали село Фунден близ Видина. В селе теперь живут всего пятнадцать человек.

Болгария не такова. Не то чтобы в северном поясе этой страны самобытность была в дефиците, однако неполная дюжина более-менее значимых болгарских городов речной зоны с населением от без малого восьми (Тутракан) до почти 170 (Русе) тысяч человек отмечена печатью некоторой безликости. Сказался социализм, совершивший здесь быструю и позднюю урбанизацию, однако корни внешнего уныния, очевидно, скрыты в истории глубже. Так или иначе, “духовная революция” (воскрешение – если не сказать возникновение – национального сознания), промышленный переворот, становление буржуазных отношений в Болгарии происходили позже, чем у близких соседей, не говоря уж о далеких европейских лидерах.

Полтора столетия назад дунайская Болгария считалась на Западе во всех отношениях диким, неизведанным краем. В 1870 году немецкий историк Йозеф Гиртль не без оснований утверждал: “Мы имеем больше сведений об островах Южного океана, чем о народах европейской Турции”. Иноземные путешественники – что с Востока, вроде Эвлии Челеби, что редкие западные гости – и к самим болгарам, и к болгарским теперь городам османского прибрежья Дуная неизменно относились без всякого пиетета, не скрывая своего пренебрежения убожеством местных быта и бытия. Многие обращали внимание на безмерное терпение болгар и их неограниченную покорность турецкой власти: “Будь в них поменьше флегмы и хоть одна искра того мужества, которым отличаются их сербские братья, они давно бы распутали так называемый восточный вопрос”. Болгарская земля казалась чужестранцам малоинтересной и скучной. Вот что, например, писал в романе “Прекрасный желтый Дунай” Жюль Верн (который, напомню, своими глазами этих краев не видал): “Рущук… плохо построен, дурно содержится, телеги, запряженные волами, с трудом пробираются по узким улицам. Б?льшая часть домов выстроена из глины. Здесь много кофеен, торговых складов, базаров, где продаются ткани, шерсть, фрукты, трубки, табак и разного рода снадобья. Над городом возвышается крепость, там и сям виднеются заостренные минареты. Единственное здание, достойное тут внимания туриста, – дворец губернатора”. А вот отзыв о Силистрии: “Улички здесь кривые и узкие, дома приземистые, никаких памятников архитектуры”. Последний период османского господства оказался для северной провинции империи временем цивилизационного уныния. “Флорентинские турки, занимающиеся немного торговлей, немного рыболовством, а больше всего лежанием на боку или шатанием взад и вперед, жалуются на упадок своего благосостояния. И действительно, старые мечети, требующие немедленной реставрации, а иначе угрожающие падением, купальня, лежащая в развалинах, плохой хан?[94] и еще более плохая кофейня представляют очевидные доказательства полнейшего упадка благосостояния этого турецкого, самого северного на Дунае селения”, – делится впечатлениями Филипп Каниц.

Феликс Каниц. Сборщики роз в Болгарии. 1879 год.

Как раз этот австрийский этнограф, а вместе с ним чешский историк Константин Иречек, три года прослуживший министром образования в получившем независимость балканском княжестве, стали первыми пришельцами с Запада, попытавшимися развеять предрассудки о болгарах. Иречек написал фундаментальный труд “История болгар” (1876), вышедший в то время, когда никакой научной школы у болгар существовать не могло. В период становления государственной самостоятельности ключевые должности в правительстве молодого княжества, не имевшего управленческих кадров, занимали посланцы великих держав, прежде всего России. Выигранный в 1885–1886 годах Болгарией у Сербии вооруженный конфликт вошел в историю как “война капитанов против генералов”, потому что своих старших офицеров у Софии в ту пору еще не было, а русские ввиду конфликта с Петербургом были отозваны, остались лишь единицы. Первый болгарин на посту министра обороны, Константин Никифоров, получил майорский чин как раз за победу в этой войне. Когда князь Фердинанд в 1888 году предпринял парадную поездку по Болгарии для “узнавания” своей новой страны, приветственные речи в некоторых городах декламировали не градоначальники, а учителя, поскольку градоначальники не знали грамоты.

На том месте, где сейчас раскинулся самый важный город придунайской Болгарии – Русе, у впадения в Дунай речки Русенский Лом, в античные времена располагались римские крепость и гавань со сложным названием Sexaginta Prista, что в переводе означает “пристань для шестидесяти кораблей”. До наших дней от этой крепости сохранился фактически только фундамент фундамента, но, поскольку Дунай вечен, шесть или сколько там десятков флагов по-прежнему полощутся на речном ветру – Русенская судоверфь, на стапеле которой в 1880-е годы заложили первое болгарское судно с корпусом из стали, и теперь иногда строит нефтеналивные танкеры и многофункциональные сухогрузы. Русе вообще важен для национальной военной истории: здесь поначалу базировался весь военный флот Болгарии. При султанской власти Рущук был известен как укрепрайон с гарнизоном в двадцать тысяч человек, вместе с Силистрией, Варной и Шуменом он составлял “северный четырехугольник”, каре слывших неприступными крепостей. Правда, враги время от времени успешно штурмовали их стены, а после роковой для османской Европы войны 1877–1878 годов срыли вовсе. От долгого периода иноземного владычества в Русе уцелели Трубные ворота кале (через них в крепость вел глиняный водовод), Царский Камень – мраморная колонна с надписью на арабском по поводу визита в Рущук в 1837 году султана Махмуда II, довольно неказистая джамия Саид-паши с реликвией, волосом из бороды пророка Мухаммеда, и несколько христианских церквей. Главная из них – метра на четыре утопленный в землю (чтобы не был выше мечетей) храм Святой Троицы, скромный внешний вид которого искупается древним (1632) годом постройки да еще преотличными (правда, новыми) фресками. Справа от церкви – красностенный оперный театр, на месте которого прежде размещался кинотеатр “Славянска култура”, так что одно пение временами перекликается здесь с другим.

Рущук в 1824 году. Литография.

Первоначальную эмансипацию Рущука принято связывать с именем османского администратора Ахмеда Шефика Мидхата-паши, во второй половине 1860-х годов управлявшего отсюда Дунайским вилайетом. Паша, в будущем дважды великий визирь, мастер и жертва придворной интриги (после десятилетий государственной службы он попал в немилость к султану и окончил свои дни в заключении), провел в Рущуке радикальные по османским меркам преобразования. Улицы впервые получили названия, в городе помимо торговых бизнесов появились промышленные предприятия, иностранные державы открыли здесь дипломатические представительства. К одному из них, гласит легенда, паша имел еще и романтическое отношение: особняк, в котором теперь размещается музей городского быта, строился не столько для прусского дипломата Морица Калиша, сколько для его супруги Каллиопы. Османский администратор не чурался и международного дунайского сотрудничества: арендовал у австрийской пароходной компании суда и баржи, планировал создать собственное речное агентство. Сатрапом в классическом понимании термина Мидхат-паша во всяком случае не был.

Мидхат-паша. Обложка Vanity Fair. 1877 год.

Из кофейных разговоров с интеллектуалами Русе я сделал вывод, что вскоре могут быть разрушены связанные с болезненными эпизодами болгарской истории табу. Подвергаются эрозии и категоричные оценки периода османского владычества. Нет, значение повстанческой борьбы в формировании политической идентичности болгарской нации сомнению не подвергается, однако в черно-белую картину из школьных учебников, не исключено, добавятся некоторые краски. О Мидхат-паше в Русе уже говорят не столько как о кровавом тиране, сколько как об основоположнике европейского модерна. Улица имени султанского администратора появится в городе не скоро, но, в общем, какие-то шаги для того, чтобы турецкое меньшинство Болгарии наконец избавилось от комплекса коллективной исторической вины, все-таки рано или поздно последуют. Русе в этом отношении даже впереди Софии, похвастался один мой собеседник. Потом помолчал и добавил: “Правда, у нас в городе нет многочисленной турецкой общины, дунайские мусульмане живут в основном в деревнях”.

ЛЮДИ ДУНАЯ

ЭЛИАС КАНЕТТИ

нобелевский лауреат

Элиас Канетти (1905–1994), если судить по его паспортам, – болгарский, австрийский и британский писатель, однако понятно, что, будучи нобелевским лауреатом, он принадлежит всему человечеству. Канетти – выходец из процветавшей при Османах семьи сефардов, переселившихся на самый север империи из Эдирне и наладивших в Рущуке прибыльный коммерческий бизнес. Предки матери Канетти Матильды, урожденной Ардитти, числились среди основателей сформировавшейся в городе в конце XVIII века еврейской общины; еще через столетие евреи составляли почти пятую часть населения города. Перемена мест стала судьбой Элиаса Канетти. На берегах Дуная он провел три отрезка своей жизни – с 0 до 6 лет (Русе), с 7 до 11 (Вена), с 19 до 33 лет (снова Вена), – а в промежутках проживал в Манчестере, Лозанне, Франкфурте, Цюрихе, Берлине; после аншлюса Австрии на 35 лет укрылся в Лондоне; последние два десятилетия пришлись на Цюрих. Известно, что Канетти мечтал дожить до возраста Софокла, и эта мечта почти что сбылась: он не дотянул до девяностолетия меньше года. По образованию Канетти был химиком, но Нобелевскую премию получил за литературные заслуги. Впрочем, этот писатель пристально изучал химические процессы, ведь именно к таковым относится психология толпы. Продолжавшемуся три десятилетия исследованию этой темы посвящена “книга жизни” Канетти “Масса и власть” (1962). Автор дает определения различным формам общественного сознания (“открытая”, “закрытая”, “кольцо”, “массовый кристалл”), анализирует природу власти и выявляет ее связи с явлениями человеческой природы (питанием, тактильными ощущениями, страхом смерти, воображением). “Лучшую часть своей жизни я потратил на то, чтобы вывести человека на чистую воду, познав его истинное лицо в ракурсе всех исторических цивилизаций”, – подвел итоги работы Канетти. Самую престижную награду мировой словесности он получил “за огромный вклад в литературу, высветивший значение человеческой совести”, в 1981году, вскоре после выхода в свет книг воспоминаний “Спасенный язык. История одной юности” и “С факелом в ухе. История одной жизни”. Оба тома, как и все прочие произведения болгарско-британского литератора, написаны на немецком, которым в детстве Канетти, с младенчества говоривший на ладино, не владел. Канетти писал чрезвычайно легко, но создал, если принять во внимание его громадный литературный стаж, относительно немного – дюжина томов включают в себя, помимо психологических исследований и великолепного трехчастного мемуара, травелоги, роман 1930-х годов “Ослепление”, эссеистику, дневниковые заметки и несколько пьес. Отношение к родине, которую в последний раз Канетти навестил десяти лет от роду, он сформулировал так: “Все, что случалось со мной позже, было уже раз изведано в Рущуке”. Русе начала XX века, “сохранивший в какой-то степени былую славу старого дунайского порта” город, на улицах которого слышалась речь на многих языках, важен для Канетти как главный источник детских переживаний, формирующих, по убеждению писателя, взрослую картину мира. Зрелость, согласно Канетти, есть копия младости, той благословенной поры, когда все, что существует вокруг, – живая природа: “Дунай я знал с малых лет, и поскольку вода, которой я обварился, была дунайской, сердился на него”. “Дом Канетти”, где столетие назад размещался семейный магазин, расположен по адресу Славянска улица, 12, рядом с заброшенным рестораном “Севастопол”. Здание, в котором родился писатель, тоже находится не в лучшем состоянии.

В первые после освобождения от османского ига годы Русе, в котором болгары до поры до времени составляли лишь относительное большинство населения, развивался опережающими темпами, пусть даже направление развития было кое в чем задано пашой-поработителем. Именно в Русе с участием русских военных инженеров был начерчен первый в Болгарии градостроительный план, как раз здесь уличные пыль и грязь накрыли первые болгарские тротуары, здесь же авантюрист и патриот Иван Ведар основал первую в Болгарии масонскую ложу L’Etoile des Balkans. Прогрессивное появлялось, но не спеша: первую пивоварню (чешскими усилиями) и мыловарню (своими собственными) открыли в 1883 году, а электрическими фонарями осветили улицы только в 1917-м, с отставанием от Лондона и Парижа в треть века.

Болгарские христиане Дунайского вилайета. Фото 1873 года.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.