Глава 8 ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ В ЭДО

Глава 8

ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ В ЭДО

Жизнь в стране регулировалась временами года. В больших городах часы и календарь изменялись. Григорианский календарь, который Япония вместе почти со всем остальным цивилизованным миром использует сегодня, был введен в 1873 году, сразу после Реставрации Мэйдзи. До этого использовался лунный; год был разделен на месяцы, состоящие из 29 и 30 дней. Если бы все месяцы были «длинными», то есть тридцатидневными, в «солнечном» году не хватало бы нескольких суток, если же «короткими», тогда возникла бы еще большая необходимость проводить корректировки. Точность достигалась с помощью введения лишнего, или «вставного», месяца. Такой добавленный месяц нумеровался тем же числом, что и предшествующий ему, но с отметкой, указывающей, что он был дополнительным. Месяцы обозначались и до сих пор обозначаются числами (например, апрель — это четвертый месяц), хотя для них были и поэтические названия.

Расчет календаря был делом специалистов и держался в тайне, которую они ревниво хранили. Вообще новый год начинался с даты, соответствующей определенному времени в феврале, что означало, что на самом деле новый год наступал в начале весны и приносил с собой обновление и возрождение. Одним из следствий того, что календарь основывался на лунных фазах, было то, что каждый месяц начинался с темных ночей новолуния, в то время как середина его была временем любования луной — цукими, когда наступало полнолуние — дзюгоя. Самым праздничным месяцем года был восьмой, соответствующий урожайной луне сентября; это было настолько широко известно, что простого упоминания луны в стихотворении было достаточно, чтобы показать, что действие происходит именно в этом месяце.

Летосчисление велось периодами, или эпохами: например, эпоха Гэнроку59 началась в 1688 и продолжалась до 1703 года, затем наступила новая эпоха. Их названия во времена Токугава не имели точного значения, но в основном смысл их сводился к пророчеству счастья, поэтому существовала тенденция изменять их, если дела шли плохо. Подобная практика сохранилась до наших дней, но теперь названия изменяются со смертью императора.

В буддизме существует концепция семидневного периода — в связи с обрядами, исполняемыми в честь умершего, но изначально неделя не служила мерой времени; вместо этого месяц разделяли на десятидневные периоды, называемые «верхним», «срединным» и «низшим», и эта система продолжает использоваться, некоторые магазины до сих пор закрыты по датам месяца, оканчивающимся тем же числом, что и сам месяц, например четвертого, четырнадцатого и двадцать четвертого апреля (четвертого месяца). Дни месяца нумеровались, как в западном календаре.

День подразделялся не на часы, а на двенадцать периодов, которые в равноденствие равнялись по продолжительности двум часам. Японцы, в отличие от китайцев, пользовались древней системой, когда время между восходом и закатом солнца разделилось на равные части: шесть днем и шесть ночью. Эти части колебались по продолжительности на протяжении года (однако не столь заметно, как в Британии, где различия в долготе дня в соответствии со временем года больше), и, когда португальцы привезли в Японию часы, им пришлось, чтобы компенсировать это, изобрести сложный механизм. В полночь начинался «девятый» час, числа уменьшались, поэтому «восьмой» час начинался в два часа ночи и так далее до конца «четвертого» часа в полдень, когда очередной круг начинался снова с «девятого» часа. Такая система может показаться сложной для современного человека, но японцы издавна привыкли к ней и вовсе не считали ее такой уж сложной.

Кроме системы, где часы обозначались цифрами, существовала еще одна система измерения времени, пришедшая из Китая, — набор знаков, составляющий шестидесятизначный цикл60. Особые знаки двенадцати животных: крыса — нэ, бык — уси, тигр — тора, кролик — у, дракон — тацу, змея — ми, лошадь — ума, овца — хицудзи, обезьяна — сару, петух — тори, собака — ину, кабан — и, в сочетании с пятью элементами — дерево, огонь, земля, металл, вода, — образовывали такую шестидесятизначную систему, обычно ею пользовались для подсчета лет. Можно заметить, что шестидесятилетний цикл фактически составляют пять циклов по двенадцать лет, обозначенных животными. Отсюда возникает ассоциация года с животным: например, первый год Гэнроку, 1688, был годом «земляного дракона», а 1700 год, двенадцать лет спустя, был годом «металлического дракона», так что и 1688 и 1700 были годами «дракона». Именно таким календарем пользовались предсказатели; например, считалось, что девочка, рожденная в год лошади, погубит (убьет) своего мужа и поэтому ей будет трудно выйти замуж. Свадьбы часто переносили, чтобы первый ребенок родился по прошествии несчастливого года, а девочек, родившихся в такой несчастливый год, с гораздо большей вероятностью смогли убить родители.

Двенадцатилетние циклы также могли использоваться для обозначения месяцев (составляющих год) и времени суток (начиная с полуночи); тридцатиградусные отклонения стрелки компаса тоже обозначались подобным образом: Крыса обозначала север, Заяц — восток и так далее. Все это лишь поверхностно обрисовывает влияние такой шестидесятизначной системы и сферы ее применения.

День для лавочников начинался с «шестого» часа (до полудня), когда они открывали свои заведения. Эта операция выполнялась под грохот ставен лавок, обращенных на улицу, отодвигаемых по пазам и заталкиваемых в рамки, которые скрывали их в дневное время. Отделялись ли спальни от жилых комнат, зависело от размеров дома.

Рис. 59. Интерьер комнаты, с постельными принадлежностями и другими предметами, убранными в стенные шкафы — оси-ирэ, обычно закрывавшиеся скользящими дверями. Обстановка типична для конца эпохи Токугава. Приблизительно 1850 г.

Все, что нужно было для сна, — это матрас футон, расстеленный на полу, стеганое одеяло, чтобы спящему было тепло; подушка была деревянной или фарфоровой, с небольшим углублением для шеи. Волосы в то время укладывали в разные замысловатые прически и фиксировали особым густым жиром. Обычно прическа сохранялась на протяжении десяти дней или около того без мытья и без больших изменений (ее только чуть подправляли), и поэтому было важно не запачкать матрасы жиром или не растрепать волосы во сне, — следовательно, подушка должна была не давать голове коснуться матраса. Переодевались ли люди на ночь, зависело от состоятельности семьи. Мужчины и женщины обычно надевали простые хлопковые кимоно и завязывали их узким поясом, но иногда спали в одежде, в которой ходили весь день, правда, женщины обычно снимали пояс (оби) с его тяжелым и громоздким узлом на спине, как носили женщины купеческого сословия. Более бедные горожане и наемные работники, у которых не было спален, расстилали матрасы там же, где работали, либо укладывались спать на тростниковых циновках или даже на дощатых полах.

Рис. 60. Разнообразные метлы. Бамбуковые палки с оставшимися на них листьями использовались при «весенней уборке» — сусухораи, а треугольные метлы — для полов

Встав утром, женщины скатывали постельные принадлежности и складывали их в глубокие стенные шкафы — оси-ирэ, предназначенные для этой цели. В хорошую погоду постельные принадлежности обычно проветривали на солнце; это делалось как можно чаще, поскольку в определенные периоды года влажность и тепло в Японии таковы, что если не принять соответствующих мер, то все покрывалось плесенью. Соломенные циновки регулярно чистили и обметали метлами, а деревянные полы протирали влажной тряпкой. После таких уборок через некоторое время полы приобретали тусклый блеск, похожий на первый взгляд на полировку с помощью воска, но на самом деле в Японии тогда не пользовались ни полировкой, ни краской.

Раз в год проводилась генеральная уборка, называемая «сусухораи», или «сусухаки»61, когда все циновки, покрывающие пол, выносили в сад или на улицу и выбивали; бамбуковые палки с гибкими веточками использовали в качестве метелок, чтобы сметать пыль и сажу с потолков и светильников. Для общества того времени характерно, что такая «весенняя уборка» проводилась не из соображений эстетики или гигиены, а с целью, чтобы Новый год мог вступить в дом, который очищен от оскверняющей грязи. Дата этого события была определенной и в первые десятилетия эпохи Токугава выпадала на двенадцатый день двенадцатой луны, но когда третий сёгун, Иэмицу, умер в этот день, то число стало неподходящим для такого ритуала, и выбрали новую дату: тринадцатый день того же месяца. Существовали местные и временные изменения, но обычно старались придерживаться таких дат.

День начинался с открывания ставен и вынесения постельных принадлежностей на воздух, затем следовало позаботиться о первом приеме пищи. В большинстве городских домов ели два раза в день: утром и ранним вечером. Сельские жители ели трижды (еще и в полдень); лишь к концу эпохи Токугава горожане переняли этот обычай, но даже и сейчас он распространен не повсеместно.

Порядок приема пищи был в каждом доме свой и зависел от благосостояния семейства, а также от положения в семье. Глава семьи обедал с какими-нибудь важными гостями, иногда со своим старшим сыном. Ему подавала жена или жена сына, которым помогали служанки, если семья могла их себе позволить. Женщинам не полагалось есть вместе с мужчинами, они обедали либо отдельно, либо урывками во время трапезы супруга и повелителя, либо после этого доедали то, что осталось. Если же в доме была молодая невестка, она подавала обед еще и свекрови. Очевидно, в стране со столь явными сословными различиями трапезы в разных домах сильно различались, даже в семьях равного достатка.

Обычно подавали сразу весь обед (за исключением риса), который приносили на отдельном лаковом подносе, обычно с четырьмя ножками, площадью около 18 дюймов, а высотой — чуть больше 9. Его ставили перед едоком. На подносе были расставлены закуски, которые по этикету подавались к сакэ и предшествовали основному питательному блюду из риса, завершающему прием пищи. Выбор блюд отражал более всего другого благосостояние семьи и положение в семье. Самая скромная трапеза была представлена обедом, состоящим из супа мисо, небольшого количества овощей, небольшого количества риса или чего-либо взамен риса, маринада осинко и чая.

Мисо готовят из соевых бобов, которые вначале обрабатывают точно так же, как масляные бобы, замачивают на некоторое время, а затем варят. После этого их размельчают в пасту, смешивают с рисовой закваской, солью и водой и оставляют бродить и зреть на несколько лет, в результате получается красно-коричневая волокнистая жидкость, растворимая в воде. Она имеет характерный вкус и запах. Как все японские супы, мисо подают горячим в лаковой чашке с крышкой, которую можно использовать, перевернув, как блюдце или тарелку. В суп мисо можно было класть овощи, листья растений, таких как петрушка и сельдерей, съедобные стебли или корни, например лотоса, которые варят в супе или же подают отдельно вареными и с приправой, такой как бобовая паста с ароматными зернами. Суп частично выпивали из чашки, а частично ели с помощью палочек — варибаси, которыми либо вынимали кусочки из супа, либо заталкивали плавающие овощи в рот, поднося чашку к губам. Варибаси, или хаси, часто изготавливали из необработанного дерева, и такие палочки считались одноразовыми, но другие, для индивидуального пользования, покрывали лаком, делали из слоновой кости или драгоценного металла и держали в футляре для лучшей сохранности или для того, чтобы брать с собой в дорогу. В доме, где устраивались приемы на более высоком уровне, имелись узорные подставки, на которые клались палочки, чтобы не запачкать поднос.

Рис, нередко с добавлением пшеницы, готовили в небольшом количестве воды. Вода частично испарялась, частично впитывалась зернами к тому моменту, когда блюдо признавали готовым, а сами зерна слипались в клейкую массу, которую легко было есть палочками. Рис приносили из кухни в закрытой деревянной посудине и раскладывали по чашкам, обычно из фарфора, предназначенным специально для риса. Ни сахара, ни соли в рис не добавляли; иногда с помощью палочек рисовые комочки заворачивали в сушеную водоросль и отправляли все это в рот, заедая маринованной редькой. Японская редька — корнеплод, достигающий в длину одного фута; ее употребляли в пищу в сыром виде, мелко порубленной или тертой либо разрезанной на кусочки и вымоченной в разведенной водой рисовой закваске.

Рис. 61. Фарфоровая лавка с разнообразными видами посуды, используемой в общем употреблении. Жена лавочника одета в фартук

Риса обычно съедали по три чашки с верхом, и считалось хорошим тоном оставить на дне чашки пару зерен, когда хотели получить добавку. Часто пили чай в конце трапезы из той же чашки, чтобы остатки риса не пропадали. Этот чай готовили из зеленого неферментированного листа. Его заваривали обычно в керамических горшках-чайниках, но ритуал чаепития мало напоминал английский. Чай, который пили после обеда, ничего общего не имел с чаем, используемым для чайной церемонии, где заваривали порошкообразный продукт. При обычном чаепитии считалось вполне нормальным снова и снова добавлять воду в чайник, до тех пор пока не останется ни цвета, ни вкуса.

Чаепитием прием пищи заканчивался, если не принимать во внимание быстрое пользование зубочисткой, а также поклон и благодарности кормильцу, будь то какое-то божество, хозяин или господин. Когда нужно было делать какую-нибудь работу, промедление не поощрялось: быстрое мелькание палочек — и назад, к работе.

Выбор доступной пищи для изысканного обеда был более широким, но отдельные продукты, которые японцы едят сегодня, во времена Токугава не употребляли. Мясо в городах было редкостью, а говядина и конина вообще отсутствовали. Так было почти во всех японских провинциях (по разным причинам, отчасти религиозным, а отчасти для сохранения поголовья животных, необходимых для военных и сельскохозяйственных нужд), лишь немногочисленные семейства даймё, которые прежде были христианами и, по слухам, тайно упорствовали в мясоедении. При этом в провинции Хиконэ, к востоку от озера Бива, местная разновидность мисо готовилась с нежнейшей говядиной, но прямо со шкурой и оставшейся на ней шерстью. Это блюдо считалось укрепляющим средством, а по некоторым сведениям, его преподносили даже сёгуну и его придворным высокого ранга.

Такое мясо, как оленина, кабанина и птица, разрешенные к употреблению в пищу, продавалось в Эдо, иногда под вымышленными названиями, такими, например, как «горный кит»62 и «лекарство», поскольку признавалось, что скудный белками рацион жителей можно пополнить питательным тушеным мясом и подобными блюдами во имя здоровья, особенно зимой. Но, несмотря на это, мясоеды были немногочисленны.

Рис. 62. Печник. Пока муж добавляет заключительные штрихи к тройной печи, жена с ребенком за спиной разрезает солому, добавляемую в известковый раствор

Главным поставщиком животного белка в рационе японцев была рыба. У побережья рядом с Эдо трудилась флотилия рыбачьих судов, финансируемая купцами, которая ежедневно приносила улов, продаваемый свежим в тот же день. Речная рыба тоже входила в рацион — ведь рыбная ловля на удочку в каналах и ручьях вокруг Эдо была привычным времяпрепровождением. Чаще всего на стол японцев попадали морской карась, тунец, форель, лосось, карп и айю (мелкая речная рыбешка). Кусочки морского карася обжаривали и добавляли в суп мисо, но в большинстве случаев морскую рыбу ели сырой; ее разрезали на очень тонкие ломтики и макали в соевый соус или смешивали с зеленью и другими овощами, которые сдабривались уксусом. Нежное мясо цыплят ели точно так же. Некоторые сорта рыбы солили, вялили на солнце и ели целиком, а «мясную» рыбу, такую как тунец, можно было высушить до «деревянной» твердости; ее тонко строгали либо отрезали от куска и ели с другими блюдами или просто так.

Можно было бы перечислять и множество других продуктов, которые употребляли в пищу, в том числе ракообразных, таких как пильчатые креветки и омары, различные моллюски, блюда из корней и клубней, например ямса, а также птичьи яйца и рыбью икру, и даже лакомились такими экзотическими продуктами, как лягушачье мясо, личинки пчел, рыбьи глаза и рыбья кожа. Однако будет более полезным отметить общее отношение японцев к еде в то время. Основным требованиям питательности отвечали злаковые, которыми завершалась трапеза; их обычно ели с определенным количеством шелухи и ростками, чтобы нехватка витаминов не превратилась в проблему, как это стало позднее, когда шлифованный рис стал вызывать болезнь бери-бери63 у людей, основой рациона которых он был. Мисо и овощи добавляли пище аромата, немного белков и витаминов. Существовало молчаливое соглашение, что эти три составляющие необходимы для поддержания жизни, поэтому в них не отказывали даже чернорабочим; такая пища должна была минимально поддерживать их здоровье и работоспособность. В основном ели не для удовольствия, а только чтобы утолить голод. Незатейливые обеды съедались быстро, на разговоры за едой старались времени не тратить.

Рис. 63. Фарфоровый сосуд — токкури для сакэ

Кухня в большинстве домов находилась на самом нижнем уровне на земляном полу, следовательно, туда можно было войти с улицы, не снимая обувь.

Там же была деревянная раковина для мытья овощей и большая бочка для воды или горшок. Эти сосуды заполняли водой, набранной из колодца, который нередко был единственным на всю округу и считался центром общественной жизни местных женщин, любивших посплетничать. В плиту для приготовления пищи с печью, которую топили дровами, и с отверстиями для металлических кастрюль, предназначаемых для варки риса, мисо, овощей и кипячения воды, была встроена ступка. Деревянной раковиной иногда пользовались для нарезки рыбы и овощей с помощью многочисленных отличных ножей разнообразной формы и размеров. Даже в самых маленьких кухоньках был закуток с приподнятым над уровнем пола дощатым настилом. Там обычно сидела кухарка на тонкой камышовой или соломенной циновке и занималась приготовлением блюд, используя множество деревянных, фарфоровых или лаковых сосудов, плетеное сито, ступки, пестики и прочую утварь.

В семьях пищу готовили женщины, профессиональными поварами почти всегда были мужчины, срок обучения кулинарии был очень долгим. Для них обладание собственным поварским ножом было символом посвящения в профессию. Они трепетно берегли и лелеяли этот нож и считали его своим основным и неотъемлемым орудием труда, если открывали собственное дело.

Пища, которую ели, не опасаясь запретов, состояла из рисовой каши, водянистой, легкоперевариваемой стряпни для немощных, и реже — тушеной дичи в качестве укрепляющего средства. Молока не было. Вообще говоря, все остальные блюда ели по причинам, которые можно было счесть несущественными: привлекательность их вида, экзотичность или появление не по сезону. Верно, что приправа к блюду не была важна, за небольшим исключением: мисо и маринованные овощи. Европейцы нашли бы большинство японских блюд гораздо менее сдобренными приправами, чем те, к каким они привыкли. Чем замысловатее и изысканней пища, тем больше церемоний сопутствовало застолью. Самураи, в частности, брали уроки этикета, и некоторые купцы также придавали значение хорошим манерам за столом. Питье сакэ сопровождалось, как правило, определенным ритуалом. Когда сакэ пили за обедом, то подавали только в первой половине трапезы, до подачи риса на стол. Дома жена хозяина или жена сына обычно заботились о подаче сакэ64, которое наливали в изящные фарфоровые или лаковые сосуды — токкури, по форме напоминающие бутылку. Сакэ подогревали прямо в токкури и наливали каждому в тёко, вместимостью не больше куриного яйца, причем каждый должен был подставлять свою чарку, держа ее на весу. Чтобы оказать гостю честь, хозяин передавал ему свою чарку и наполнял ее сам, а гость затем должен был ответить такой же любезностью. На шумных пирушках, когда группа мужчин развлекалась в каком-нибудь увеселительном заведении, один из их числа мог обойти всех собравшихся с полным токкури сакэ и обменяться здравицами с товарищами, а те непременно начинали уговаривать нанятую гейшу, распоряжавшуюся за столом, выпить с ними.

Рис. 64. Бродячий торговец маслом отмеряет (из мерки квадратной формы) масло в чайник покупателя. Разнообразные емкости содержат масло для различного применения. Повязка через левое плечо придерживает его правый рукав. Предмет в его левой руке выполняет функцию воронки и фильтра

Хотя в большинстве семей ели два раза в день, во многих домах люди не прочь были перекусить в неурочное время, тогда они лакомились всяческими сладостями: мандзю — пирожками из сахара и рисовой муки с фасолевой начинкой; ёкан — пластинками фасолевой пастилы, подслащенной сахаром и с различными добавками для разнообразия вкуса. Существовало также много видов сладостей, изготавливаемых из окрашенной пшеничной муки с приправами и другими ингредиентами, которым придавали различные геометрические формы и формы-символы (такие как цветы, листья и т. п.). Их часто ели перед тем, как выпить довольно горького порошкообразного чая, который использовался в чайной церемонии, а также обычного зеленого чая, терпкого на вкус.

Работа почти в каждом доме продолжалась далеко затемно, поэтому необходимо было освещение. На самом деле свечами не пользовались до середины эпохи Токугава — воск был большой редкостью, потому что восковое дерево (сумах сочный), из которого получали сырье для свечей, еще не начали специально выращивать, а пчелиный воск практически не использовали. Иногда можно было увидеть свечи плохого качества из сосновой смолы, но с началом культивирования восковых деревьев свечи стали самым обычным способом освещения, вытеснив масляные лампы. Их фитиль обычно был бумажным.

Рис. 65. Изготовление свечей

Масляные лампы представляли собой плоскую миску с маслом и с камышовым фитилем, плавающим в ней и свисающим с одного края. Использовалось масло из семян камелии и другие растительные масла. Свечи иногда ставили в подсвечники, а иногда в фонарики. Фонарики андон изготавливали из бумаги, натянутой на деревянную рамку, и в те, которые не были предназначены для того, чтобы выносить их на улицу, ставили либо лампу, либо свечу. Чиновники носили с собой гофрированные фонари сферической или цилиндрической формы с самурайским гербом или фразой, означавшей что-то вроде «по казенной надобности» . Несколько большие по размеру подобные фонари использовали на праздниках для украшения святилищ и храмов. Лавки с названием или указанием товаров, которые там продавались, что было написано либо черным на белой бумаге, либо схематически изображено на рисунке, освещали у входа светильниками. Когда процессии двигались после наступления темноты, дорогу освещали горящими факелами, а в ночные праздники иногда устраивали фейерверки; в случае синтоистской церемонии они могли олицетворять убежище для духа божества.

Домашняя обстановка была скромной и простой. Кроме необходимых предметов для еды и сна, имелись ящики для хранения одежды — либо отдельно стоящие сундуки, либо встроенные шкафы — оси-ирэ, находившиеся в пространстве под лестницей, если в доме было два этажа. В гостиной на полу лежали квадратные или круглые подушки (дзабутон) для сидения. Зимой комната обогревалась с помощью большого чана, полного золы и еще не догоревших дотла древесных угольков, которые ворошили с помощью железного инструмента, похожего на большие палочки для еды. Там стоял и поднос с курительными принадлежностями. Табак курили в очень маленьких трубках — кисэру, в них помещалось его столько, сколько в сигарету; в наше время старинные табачные трубки часто стали использовать в качестве мундштука для сигарет. Табак нарезали очень мелко, и одной порции хватало всего для одной-двух затяжек, затем пепел выбивали из трубки на бамбуковую подставку, которая служила пепельницей. На табачном подносе также стояли емкости с табаком и горящими углями. Гость курил собственную трубку, которую держал в футляре. Когда кто-нибудь заходил в дом или лавку (даже если не снимал обуви), то садился только на край приподнятого пола, и ему приносили табачный поднос, чтобы он мог выкурить трубочку. Табак конечно же был ввезен португальцами, и подобно королю Якову в Англии Иэясу пытался запретить его; в 1612 году был издан указ, запрещающий выращивание табака, но он не возымел никакого действия, и курение очень широко распространилось как среди женщин, так и среди мужчин.

Рис. 66. Мужчина, несущий раму для котацу

Чан с древесным углем главным образом использовали в качестве источника тепла для согревания рук и лица; для согревания тела пользовались теплом, исходящим от котацу. Котацу — это обогреватель на угле с рамой, похожей на стол, которую ставили поверх жаровни, а затем накрывали стеганым одеялом, достаточно большим, чтобы его хватило закрыть ноги сидевших у котацу; горячий воздух поднимался вверх через одеяло, а руки тоже можно было согреть под одеялом. У котацу иногда и спали.

Обычно котацу начинали топить в первый день кабана, то есть на двенадцатый день десятой луны. Горящие угли клали также в специальную емкость и помещали в запах кимоно вместо грелки. Для всего дома в целом кухонный очаг был более эффективным обогревателем, но тепло от него не распространялось далеко, в другие части дома. Главной защитой против холода была зимняя одежда, а в качестве подстежки использовали шелк-сырец или льняное волокно.

Рис. 67. Продавец круглых вееров

Летом носили легкую одежду, обычно из хлопка, и обмахивались веерами — либо складывающимися, либо плоскими. Рабочий люд раздевался до набедренной повязки, фундоси, или до пояса. Наряду с жарой настоящим бедствием в душный дождливый сезон были комары, которые множились в прудах и бесчисленных лужах. Ночами некоторую защиту от насекомых давала хлопковая, шелковая или пеньковая сетка; ее подвешивали на веревках, продетых через кольца на потолке или стенах. Под такой сеткой было, естественно, более душно, чем снаружи, но, когда одолевали комары, людям приходилось из двух зол выбирать меньшее, особенно тем, кто обладал повышенной чувствительностью к укусам. (В любом случае, даже в самую знойную погоду, ставни дома (амадо) были всегда закрыты по ночам.)

Однако малярией в Японии тогда не болели, поэтому, несмотря на то что комары сильно докучали, они все же не представляли серьезной опасности для здоровья.

Относительная изоляция Японии, видимо, защищала ее от некоторых болезней, значительно более опасных. Конечно, заболевали оспой и проказой. За всю эпоху Токугава случилось несколько серьезных эпидемий холеры, но эта болезнь, видимо, не задержалась надолго в Японии. Бывало множество случаев заболеваний, очень похожих на эпидемический грипп, но страдали и от обычной простуды, а жаркое лето и плохие условия хранения продуктов вызывали значительное число желудочно-кишечных заболеваний.

Рис. 68. Мужская баня — сэнто. По выражениям на лицах можно судить о том, какое это приятное место для расслабления. Один мужчина привязал ключ от своего шкафчика (или, возможно, от тайника) к пучку волос на голове

Важным фактором в предотвращении распространения болезней было особое внимание к личной гигиене и поддержанию чистоты жилища. Только очень большие и богатые дома были снабжены ванной; простые горожане ходили в общественные бани. В первом десятилетии XIX века в Эдо существовало 600 заведений подобного рода. Пользование баней стоило от семи до восьми дзэни. В начале эпохи Токугава мужчины и женщины мылись там вместе, хотя во избежание недоразумений и ради соблюдения приличий принимались определенного рода предосторожности. Во-первых, в помещении, где находилась общая ванна для предварительного омовения, было очень темно. Во-вторых, обычай предписывал мужчинам не снимать набедренную повязку, а женщинам — нижние юбки даже в воде или переодеваться в специально предназначенную для бани одежду. Позднее появились отделения бани, предназначенные отдельно для каждого пола.

Мыло было дорогим предметом импорта, и вместо него пользовались мешочками с рисовыми отрубями для предварительного мытья. Для вытирания пользовались тэнугуи — куском хлопчатобумажной материи размером около 9 дюймов на 2 фута; сначала терли тело влажным тэнугуи, а потом выжимали воду. Таким образом вряд ли можно было высушить тело досуха, но оставшуюся влагу впитывала одежда. Прохлада от воды была очень приятной летом, и японцы, казалось, не слыхивали о возможных гибельных последствиях пребывания на сквозняке после горячей ванны, чем люди на Западе часто очень обеспокоены. С другой стороны, зимой после горячей ванны любили как можно скорее отправиться в постель, чтобы сохранить тепло.

Полный отчет о японском этикете показался бы утомительным, но некоторые примеры вежливого поведения, затрагивающие жизнь обычного дома, обязательно следует привести. В доме и гости, и хозяева обычно пребывали в сидячем положении на собственных пятках, на полу. Правильной осанке учили с детства, поэтому мышцы ног и спины настолько приспосабливались к неудобной, с точки зрения европейцев, позе, что японцы чувствовали себя очень комфортно, размещаясь в «чаше», образованной ступнями, почти горизонтально прижатыми к полу. Мужчины могли сидеть скрестив ноги в неформальной обстановке, но женщинам подобные вольности не дозволялись. Когда женщины здоровались, прощались или получали приказ, те клали ладони на пол и делали глубокий почтительный поклон, касаясь пола лбом между руками, при этом ягодицы следовало держать как можно ближе к полу. Мужчины не кланялись так низко. Здороваясь на улице, однако, люди останавливались и кланялись в пояс65. Только когда мимо проходило какое-то влиятельное лицо, например даймё, люди на улице должны были опускаться на землю и отвешивать глубокий поклон.

Очень невежливым считалось дышать на людей. Так, разговаривая со старшим, нужно было держать руку перед ртом. Такие же предосторожности необходимо было соблюдать, вручая послание от какой-то высокопоставленной особы или когда синтоистский священник раздавал священные амулеты; в таких случаях в рот клали кусочек бумаги, чтобы не осквернить их дыханием. Считалось невежливым здороваться, если на тебе любая рабочая экипировка. Женщины, например, прикрывали волосы от пыли куском ткани и подвязывали длинные рукава кимоно, чтобы не мешали во время работы; и косынку, и тесемки нужно было снять, прежде чем заговорить с гостем или старшим. Точно так же мужчине надлежало снять хатимаки (полотенце, обвязанное вокруг лба, чтобы пот не застилал глаза) или очки в черепаховой оправе66, перед тем как поклониться.

Войти в комнату и выйти из нее можно было, отодвинув скользящую перегородку. Когда служанка вносила поднос с едой, то опускалась на колени в коридоре перед перегородкой, которую ей надо было раздвинуть, ставила поднос на пол, отодвигала перегородку, затем вставала, входила в комнату, снова опускалась на пол, задвигала перегородку, брала поднос, вставала, подносила его гостю, садилась на пол, кланялась ему, а потом наливала ему немного сакэ. Для современного жителя Запада это покажется утомительной процедурой; она требовала от женщины исполнения почти акробатических трюков, но таково было непреложное правило во всех приличных домах и почти во всех постоялых дворах.

В лучшей комнате дома, той, где принимали гостей, находилась ниша — токонома, доходящая до потолка; ее ширина, как правило, составляла половину или целый татами (то есть от 3 до 6 футов), а глубина — около 18 дюймов. Дно ее было приподнято над полом комнаты. В токонома висел свиток с рисунком или текстом, который меняли в зависимости от времени года. В ней размещали декоративную вазу, цветочную композицию или фамильный меч. Самых важных гостей усаживали спиной к токонома, и если старшинство не было очевидным, то, прежде чем гости в конце концов рассядутся, все вежливо отказывались от такой чести. Похожая проблема возникала, когда нужно было решить, кому уступить честь пройти первым, например, в узкую дверь, хотя когда у мужчины не возникало сомнений в своем праве, то он не проявлял притворной скромности, особенно самурай среди простолюдинов. Когда же случалось до определенной степени необычное событие и женатая пара выходила куда-то вместе на люди, жена шла на шаг позади своего мужа и во всем ему уступала.

Когда женщина беременела, первым решением, какое нужно было принять, — это сохранять ли плод. В городах, как и в деревнях, бедность и многодетность семьи могли быть причиной нежелания родителей иметь лишний рот. В сельской местности, возможно, родители были склонны ждать, не родится ли мальчик, а младенца женского пола, случалось, убивали сразу после родов. В городах более обычной практикой были аборты, хотя официально они запрещались, для матери они представляли значительную опасность — ведь в то время антисептиков еще не знали.

Если беременность благополучно протекала до пятого месяца, существовал обычай повязывать полоску ткани (называемую «иватаоби») вокруг талии будущей матери. Это делалось повивальной бабкой, которая впоследствии должна была помогать при родах. В этом отношении в разных частях Японии существовали многочисленные суеверия. В некоторых местах вместо иватаоби рекомендовалось повязывать одну из набедренных повязок мужа (их часто делали из цельной полосы ткани), в других — такую повязку давали ей ее родители, где-то еще — брали в храме, чье божество помогало при рождении ребенка. Этому обычаю не находится никаких объяснений, он, видимо, имеет магический характер67. Месяцы проходили в молитвах синтоистским божествам и буддийским силам; особо старательно избегали жирной, острой и кислой пищи. В древности (и до сих пор) в высших слоях общества считалось, что роды оскверняют дом, поэтому по возможности женщин отправляли рожать детей в специальную постройку, возведенную для этой цели подальше от дома, но большинство горожан не имели ни места, ни денег для подобной предосторожности, и роды проходили в обычных спальных комнатах, за тем исключением, что рожать первого ребенка мать по традиции возвращалась в дом родителей. Женщины рожали сидя на корточках, но в эпоху Токугава придумали кровать с упором для спины. Пуповину, в соответствии с древним обычаем, перерезали бамбуковым ножом, но затем заменили стальным. Обязанности повивальной бабки не ограничивались помощью во время родов; именно на ее плечи ложилась организация праздника, когда на седьмой день родственники и друзья приходили, чтобы поздравить мать и отца с новорожденным. По этому случаю дарили подарки матери и ребенку, имя которого оглашалось именно в тот день.

Рис. 69. Доска для игры в го; фигуры хранили в круглых лаковых сосудах, а их, в свою очередь, иногда убирали в коробку

Если мать умирала или по какой-то причине не могла кормить грудью своего малыша, нередко младенца отдавали приемной матери или кормилице. Жена купца, участвующая в деле своего мужа, была склонна прибегнуть к подобной практике. Ребенок привязывался к приемной матери, устанавливалась крепкая связь с молочным братом или сестрой, уступающая лишь его привязанности к своим кровным братьям и сестрам.

По крайней мере, в низших сословиях матери кормили грудью своих детей как можно дольше, гораздо дольше, чем в Европе, — отчасти потому, что считали, что не забеременеют, пока не отнимут от груди последнего ребенка, а отчасти потому, что все время могли держать своих детишек при себе. Ребенка мать носила за спиной, подвязав широкой полосой материи, проходящей под ягодицами через спину. В такой «люльке» он проводил весь день, там он засыпал, просыпался, время от времени малыша вынимали оттуда для кормления. Иногда его препоручали заботам старшей сестры, но он все время оставался в близком физическом контакте с другим человеком. По ночам младенец спал в материнской постели, и, даже когда ребенок вырастал достаточно большим, чтобы спать отдельно, он оставался в той же комнате, что и родители. Постоянная компания людей, видимо, оказывала свое влияние на его последующую жизнь, когда одиночество считалось чрезвычайно нежелательным.

Большинство семей посещали один и тот же синтоистский храм, где постоянно молились, и имели покровителя своего рода — удзигами или покровителя домашнего очага — убусоно ками. Ребенка приучали принимать активное участие в храмовых празднествах, и, когда он первый раз представал перед божеством, это сопровождалось определенным церемониалом, по-видимому организованным повивальной бабкой, которая ввела его в этот мир. Для женщин, которые разрешались от бремени в обособленных родильных помещениях, этот первый визит в храм (миямаири) клал конец периоду затворничества и во всех сословиях обычно происходил на тридцать второй день после рождения мальчика и на день позже, если родилась девочка. Для многих детей это был случай, когда их в первый раз наряжали в одежду, похожую на кимоно.

При подсчете возраста дата рождения не принималась во внимание, а считали календарные месяцы. Так, новорожденному будет год до того, как истечет двенадцатый месяц года его рождения, после чего ему уже будет два, — так, ребенку, рожденному осенью, будет уже два года всего несколько месяцев спустя. Пятнадцатый день одиннадцатой луны был особым праздником, носящим название «сити-го-сан» («семь-пять-три»), по годам детей, достигших в этом году семи-, пяти– и трехлетнего возраста. Детей обоего пола, которым исполнилось три года, одевали в нарядное платье и водили в храм. Это был день, когда они расставались с детством, и он ознаменовывался сменой прически. В тот же день мальчик, которому исполнилось пять лет, в первый раз одевался во взрослое платье. Его ставили лицом в счастливом направлении на доску, которой пользовались при игре в го (когда игроки пытались окружить фигуры своего противника), — своеобразный помост площадью около 18 дюймов, приподнятый над полом. Затем он надевал свои первые хакама, начиная с левой ноги. За этим следовало посещение храма. Девочка проходила похожую церемонию (обитоки) на седьмом году жизни, когда кимоно с пришитыми узкими ленточками, завязывающимися вокруг талии, заменялось другим, требующим отдельного оби.

Для детей придворных и воинов высшего ранга предусматривалась еще одна церемония, гэмпуку («совершеннолетие»), чтобы отметить вступление во взрослую жизнь. Этот обычай был важнее для мальчиков, для которых он и проводился примерно в возрасте от 10 до 15 лет. Важным моментом были выбривание лба и новая прическа, позволяющая носить придворный головной убор, как это было принято в то время. Для дочерей аристократов наступал момент, когда они начинали чернить зубы68 и выбривать брови, поскольку было принято рисовать их неестественно высоко на лбу. Молодые женщины из семей воинского сословия также начинали носить взрослую прическу с момента этой церемонии. Купеческие семьи устраивали своим сыновьям церемонию вхождения во взрослую жизнь в возрасте 18 или 19 лет, хотя для них этот ритуал не имел большого значения. Он состоял в выбривании лба и надевании церемониального платья в первый раз. Женщины низших сословий тоже чернили зубы, но начинали делать это либо после замужества, либо с наступлением первой беременности.

Рис. 70. Ракетки (хагоита) для игры в волан (ханэцуки) при встрече Нового года. Эти экспонаты датируются XVII в. Позднее они стали более искусно сделанными. Существовало поверье, что удар хагоита символизировал прихлопывание москита и служил заклинанием от их укусов

На протяжении всего года происходили события, которых дети с нетерпением ждали и в которых принимали участие. Несмотря на то что они зачастую предназначались только молодому поколению, эти праздники были частью жизни всего населения. Что касается горожан, то до них они дошли в виде древних ритуалов аристократов, перенятых воинским сословием, а в конечном итоге — и купцами. Тогда, как и теперь, встреча Нового года была праздником, который длился несколько дней: ходили в гости к родственникам, навещали покровителей и всех остальных, к кому питали чувство признательности за что-либо.

В токонома клали рисовые колобки, а к столбам ворот прикрепляли ветки сосны. Каждого гостя угощали рисовыми колобками или деликатесами, а также рисовым вином, сдобренным приправами. Дети играли разукрашенными битами и ракетками для игры в волан. Если был снег, лепили снеговиков, но это развлечение не имело прямого отношения к новогодним торжествам.

Если в доме была девочка, в третий день третьей луны отмечали Праздник кукол69. В эпоху Токугава этот праздник распространился и среди горожан и заключался в выставлении в токонома набора кукол (нингё), изображающих императора и императрицу70 с многочисленной свитой и предметами быта — хихина-но асоби. Выставка могла быть очень затейливой, с миниатюрным дворцом, вмещающим кукол, или же состоять из нескольких бумажных кукол71. Комнату украшали цветами персика, и в день праздника родственницы и подружки встречались, чтобы поболтать и выпить глоток сладкого белого сакэ — сиродзакэ. Торговля такими куклами процветала по весне, и, разнообразив ассортимент, торговцы увеличили спрос на них.

Праздник мальчиков отмечался в пятый день пятой луны с древних времен и при Токугава не утратил своей важности для воинского сословия. В этот день было принято дарить подарки, а чиновники надевали соответствующий торжественному случаю наряд с длинными хакама. У жилищ даймё перед входом стояли охранники — ёрики и досин в доспехах, с алебардами, мечами и знаменами. Ремесленники, изготавливающие военное оснащение и оружие в миниатюре, и лавочники, торгующие этим, способствовали тому, что праздник вошел в дома горожан, где возник обычай выставлять такие игрушки. Если сыну исполнялось восемь лет, вывешивали знамя, скорее похожее на ветровой конус, какие сейчас устанавливают на аэродроме, в форме карпа — кои-нобори, рыбы, почитаемой в Японии за стойкость и упорство в достижении цели, — ведь он может плыть против течения и стрелой пронестись через водопад. Мальчики отмечали этот день сражениями на деревянных мечах, чтобы продемонстрировать свою ловкость и мужественность. Кроме того, существовал обычай хлестать землю заплетенными в косу листьями ириса72 в шумной потешной битве.

Седьмой день седьмой луны был праздником Ткачихи и Пастуха, которых олицетворяют звезды, разделенные Млечным Путем и находящиеся друг против друга73. Легенда гласит, что в седьмой день седьмой луны влюбленные могут встретиться, перейдя Небесную Реку — Млечный Путь74. В этот день у домов выставляют бамбуковые шесты с оставшимися на них листьями и украшенные полосками цветной бумаги75, карточками со стихами о двух звездах, тетрадями, кистями и другими письменными принадлежностями из папье-маше. Кроме того, в этот день ученики писали стихи в школе, и это был в каком-то смысле праздник грамотности.

Существовало много других праздников, которых с нетерпением ждали и дети, и их родители, такие как день почитания божества местного святилища, когда его изображение в своем украшенном храме выносит толпа молодых людей — монахи или прихожане этого храма. Церемония сопровождается звуками барабанов, гонгов и флейт, а также всеобщим весельем. Праздники Бон отмечались как в городе, так и в деревне и отчасти были серьезными действами: с молитвами в местном буддийском храме, с танцами — бон-одори и угощением. Для своих обычных развлечений у детей был большой выбор игрушек и игр: волчки и воздушные змеи тако-агэ, а также куклы, мячи, ё-ё76 и ходули. Они играли в прятки, жмурки, салочки, прыгали через скакалку. Складывание фигурок из бумаги (оригами) в качестве спокойного домашнего занятия способствовало развитию присущих японцам ловкости и быстроты движений пальцами, а зимой очень популярна была игра в снежки.

Для японских детей редко заводили домашних животных. Собак, несмотря на особое к ним отношение при «собачьем» сёгуне, редко можно было увидеть в домах, за исключением немногочисленных пекинесов, ввезенных голландцами. Японские собаки, типичными представителями которых были бойцовые из Тосы на Сикоку, представляли собой сильных животных, родственных эскимосским собакам Севера. Они годились для сторожевой службы, но также сбивались в дикие стаи, которые бродили по сельской местности. Кошек, наоборот, можно было часто увидеть в домах. Они выполняли свою старую как мир функцию: ловили крыс и мышей, но им конечно же никогда не ставили блюдечко с молоком. Белых котов, у которых один глаз был желтым, а другой — зеленым, высоко ценили как талисманы удачи (энгимоно) лавочники, поскольку эти цвета глаза символизировали золото и серебро. В Японии водились дикие обезьяны, и некоторых ловили и обучали танцевать на потеху публике. В домах ловили сверчков и сажали в клетки, летом стрекотание сверчков напоминало японцам о прохладе, как и звуки «ветряных колокольчиков»77, висящих на балконах первого яруса. Летом ловили светлячков и сажали их в клетки. В прудах иногда водились карпы и золотые рыбки. Обычно о животных заботились, только если они были полезны, в отношении к ним сенти ментальность отсутствовала. Буддийский закон запрещал отнимать жизнь, но гласил, что освобождение животных, посаженных в клетку, принесет награду в следующей жизни. Существовали уличные торговцы, которые специально продавали верующим птиц в клетках, рыб и черепах в сосудах, чтобы они могли выпустить их в небо или в пруд. На то, что их частенько ловили и сажали в клетки, специально для того чтобы продать, мало обращали внимания.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.