ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ

®: /"Ч тавя рядом с подписью «Нью-Йорк», я: VJ немного преувеличиваю. Мой адрес зву* чит иначе: Edgewater, Undercliff Avenue. Пере-I водя приблизительно - Набережные Челны,* улица Подгорного. С Манхэттеном нас разделя-I ет миля, даже не морская, а речная: Гудзон. Жи-I вя на его берегу, я слышу голос нью-йоркских I сирен (обычно- полицейских), но соседи глу* хи к их зову. Многие годами не пересекали ре* ку. Наш городок, исчерпывающийся двумя ули-| цами, скалой и набережной, самодостаточен, % как американский футбол, которому на чемпи-«онате мира не грозят соперники. Но с полити-I ческой точки зрения я живу в Древней Греции.* У нас, если верить Аристотелю, идеальный по-I лис. Избирателей здесь как раз столько, чтобы* каждый мог услышать голос оратора - меньше* пяти тысяч. Точнее - 4119. Я знаю наверняка,* ибо только что вернулся с выборов. На них ре* шалея вопрос, задевавший, в отличие от войны

*

и мира, всех горожан: пускать ли паром, обеща- I ющий нам объединяющие - или удушающие -* узы с Нью-Йорком.

Дилемму, которую мирным путем мы не смог- J ли разрешить даже с женой, пришлось оставить • демократии. Она принесла свои плоды - к ур- t нам пришло вдвое больше, чем обычно: 15% из- j бирателей, 607 человек. I

Собственно, я их всех знаю. Это счастливое I племя пенсионеров. Лишившись своих дел, они • с азартом занимаются общими, отрываясь ради «них от лото, йоги и бальных танцев. Поскольку • остальным недосуг, демократия, приобретая* еще более архаические черты, вручает власть в I усталые руки старейшин.;

В Америке, как и всюду, трудно найти чело- I века, который любит свое правительство, тем* более что никто и не признает его своим. Еще* труднее найти тех, кто отказался бы от права I выбирать себе власти. Но и тех, кто им пользу-» ется, не встретишь на каждом шагу. I

Американцы любят демократию настолько, J чтобы за нее умирать, настолько, чтобы за нее • убивать, но не настолько, чтобы ею всегда I пользоваться. Победив, демократия почивает* на лаврах, как спящая красавица. Но сон не «смерть, скорее, ее противоположность. Во сне «мы обладаем истинной полнотой бытия, пото- • I му что его не тратим. Бездействие - залог це* лостности, как золотой запас. Мирно покоясь* под замком, он обеспечивает стоимость мираж-I ных денег. Нам, как скупому рыцарю, достаточ-«но знать, что сундуки полны. Потенциальная I власть сильней всякой: ею не пользуются по на-; значению. Она не средство, не цель, а условие» и того, и другого. • Примерно то же можно сказать о свободе, • хотя когда ее не было, я знал о ней куда боль-I ше. Правду можно сказать только об обществе, I которое ее скрывает, о свободе узнаешь в нево• ле, да и то - немного. I Выросшее на самиздате поколение думало,» что мечтает о свободе слова. На самом деле ему* (нам) нужна была свобода запрещенного слова. I Каким бы оно ни было. Бродский верил, что» жизнь изменится, когда Россия прочтет «ЧевенI гур». Она изменилась, когда напечатали «Шес; терки умирают первыми». В конце концов, желI тая пресса - самая свободная в мире, она своJ бодна даже от разума. Нужно еще удивляться, • что иногда он находит себе дорогу в пустырях,* заросших сплетнями о Пугачевой. I Дефицит обостряет чувства, как голод - ап-I петит. В сытой Америке об этом не помнят.; Чтобы освежить соблазн свободы, здесь надо» ляпнуть что-то серьезное, скажем - о неграх.

Однажды нам такое удалось. В ответ на пись-* мо из Госдепартамента я испытал знакомые су- j дороги. Страх пополам с наслалсдением: власть I знает тебя в лицо, пусть оно ей и не нравится.» С тех пор - в отместку - я не пропускаю выбо- • ров. Нельзя сказать, чтобы это изменило Аме-* рику. Я, например, как, впрочем, большинство «американских избирателей, не голосовал за ны-» нешнего президента, но у меня есть отмазка. I Вмешавшись в редкую толпу голубоволосых ле- • ди, я разбудил в себе демократию, чтобы не от- I вечать за чужие ошибки.;

Жить в обществе и быть свободным от него,* можно, лишь зная, что оно неизбежно изменит-; ся. Выборы - машина перемен в любую сторо- • ну. Демократия не без лицемерия называет «на-» родом» только тех, кто играет по ее правилам.; Но, в сущности, этот генератор равнодушной • свободы, потворствует не столько большинству, Г сколько смене. Разница ощутима даже тогда,; когда мы меняем шило на мыло. Впуская в «жизнь произвол масс и слепоту случая, демокра-* тия открывает пути хоть и непредвиденному, за- «то непостоянному. У нее всегда остается шанс t исправиться. •

Осенью 1993-го я прилетел в Москву. О том,» что произойдет в это дождливое воскресенье,* догадывалась почему-то одна «Нью-Йорк • % тайме». Читая ее в самолете, я узнал о Жири-; новском больше, чем мне хотелось бы. А в по• недельник, услышав о результатах выборов, дру• зья спрятали глаза. Им было стыдно за свой на-I род, оказавшийся недостойным демократии. I Люди, однако, всегда недостойны демокра-Е тии. Именно поэтому китайцы изобрели все, I кроме нее. Они верили, что всякая политичес-I кая система должна рассчитывать на худших. I Лучшим закон не писан. И свобода им не нулс-I на. Разве что - от себя, как Будде. • Нам - сложнее. Особенно моим друзьям, • многие из которых рисковали судьбой, чтобы I сделать возможным выборы, которые они про-j пустили. Воскресенье выдалось пасмурным, а • для демократии дождь часто страшнее танков.