Зимняя сказка и летнее преступление

Зимняя сказка и летнее преступление

«Зимняя сказка» – название пьесы Шекспира, а также фильма известного французского режиссера Эрика Ромера. В фильме рассказывается следущая история: Фелиси, молодая девушка, во время отпуска на море (в Бретани) знакомится с Шарлем, молодым человеком. Сцены их любви на фоне моря и образуют самое начало фильма. Затем отпуск Фелиси кончается, она уезжает домой (живет в парижском регионе), но, по недоразумению, дает Шарлю адрес с ошибкой (записывает Курбевуа вместо Лёваллуа). Понимает же свою ошибку значительно позже, когда уже ничего нельзя поправить. Шарль, видимо, как и собирался, уезжает в Америку. Фильм перескакивает через пять лет. У Фелиси дочь от Шарля, дочь живет у бабушки. Сама Фелиси живет частично с матерью, частично со своим «другом», Лоиком. Вообще же у Фелиси два потенциальных партнера для постоянной совместной жизни, между которыми она может выбирать. Это библиотекарь Лоик, интеллектуал, католик, и Максанс – парикмахер, шеф Фелиси (сама Фелиси – парикмахер, Шарль же – повар). Оба мужчины (Лоик и Максанс) Фелиси лишь симпатичны, по-настоящему же она продолжает любить Шарля. Наконец Фелиси решается связать свою жизнь с Максансом и едет с ним жить и работать в Нёвер. На следующий день по прибытии на новое место Фелиси выводит дочку прогуляться, та затаскивает ее в собор (хочет посмотреть рождественские ясли). Они рассматривают ясли, затем Фелиси садится – и с ней происходит что-то особенное. Не будучи верующей, она, видимо, молится. Фелиси вдруг понимает (она расскажет об этом моменте просветления позже), что не может жить ненастоящей жизнью. И что лучше жить одной и надеяться на встречу с Шарлем, почти невероятную, чем сделать своевольный выбор и жить, например, с Максансом. Она понимает, что в первом случае у нее все же есть шанс стать счастливой, а во втором случае никакого шанса не остается. Фелиси в тот же день расстается с Максансом и возвращается в Париж. Расставаясь, она говорит Максансу, что она его любит, но не настолько, чтобы вместе жить. И что она может жить только с мужчиной, которого любит а la folie (до безумия, безумно). Потому что она сумасшедшая.

В Париже Фелиси навещает Лоика на его работе, в библиотеке. Она сразу предупреждает его, что хотя она рассталась с Максансом, но сделала это не для того, чтобы быть с ним, с Лоиком. Лоик собирался в этот день пойти в театр – на «Зимнюю сказку» Шекспира. Находится билет и для Фелиси. Фелиси смотрит на оживающую в пьесе статую в видимом волнении, с полными слез глазами. Возможно, потому, что оживающая статуя – это о том, как сбывается мечта, как невозможное становится возможным, как косная действительность становится сказкой, как жизнь обретает смысл.[135]

В пьесе Шекспира король Сицилии Леонт, ошибочно подозревая королеву Гермиону в супружеской измене с его другом Поликсеном, королем Богемии, доводит ее, видимо, до смерти. Он приказывает также отправить на смерть родившегося у Гермионы младенца – свою дочь. Но потом, спустя шестнадцать лет, после того, как король давно понял свою ошибку и раскаялся, когда нашлась его дочь Пердита, придворная дама Паулина показывает ему статую супруги, которая вдруг оказывается живой Гермионой. Как так получилось, в пьесе не объясняется:

Леонт

Но думал

Я королевы статую увидеть.

А галерею мы прошли, дивясь

На редкости, однако не видал я

Того, что жаждет дочь моя увидеть.

Где изваянье матери?..

Паулина

Как равной

При жизни королева не имела,

Так превзошло ее изображенье

Все прочие созданья рук людских.

И потому – храню его отдельно.

Готовьтесь видеть то, что с жизнью схоже,

Как сон со смертью. Вот… Скажите: «Чудо».

(Отдергивает занавес и показывает Гермиону, стоящую в виде статуи.)

Молчанье ваше я ценю: в нем виден

Восторг ваш… но скажите… первый вы:

Есть сходство здесь?

Леонт

Ее живая поза.

О, укоряй меня, прекрасный камень,

Чтоб мог тебя назвать я Гермионой!

Нет, ты с ней сходен тем, что не коришь, —

Она всегда была нежна, как детство,

Как милосердье. Но – она была

Моложе, без таких морщин.

Поликсен

Да, правда.

Паулина

Тут видно, как наш скульптор превосходен.

Прибавил он шестнадцать лет. Такою

Была б она, живя теперь.

Леонт

Дала бы

Она мне столько счастья, сколько скорби

Дарит теперь. – Такой она стояла

В величье гордом… но живой и теплой…

Не хладным камнем… в час, когда любви

Я у нее молил. Я пристыжен!

Мне камень шлет укор, что был я камнем.

Волшебных чар полно твое величье,

Ты воскресила всю былую скорбь

И дочь твою заставила в восторге

Перед тобой окаменеть.

Пердита

Простите,

И не зовите это суеверьем:

Склонясь, прошу ее благословенья.

Ты, королева дивная, чья жизнь

Окончилась – лишь началась моя,

Дай руку мне облобызать.

Паулина

Постойте…

Он только что ее закончил… краски

Еще не высохли.

<…>

По правде,

Знай я, как эта статуя моя

Взволнует вас, я б вам ее не стала

Показывать…

Леонт

Не закрывай завесы.

Паулина

Довольно – иль почудиться вам может,

Что движется она?

Леонт

Оставь, оставь…

Я умер бы, чтобы увидеть это.

Кто изваял ее?.. Смотри, мой брат, —

Она как будто дышит, и по жилам

Струится кровь…

Поликсен

Да, дивная работа

Уста ее горячей жизнью веют.

Леонт

Недвижность глаз в движенье переходит…

Как может лгать искусство!

Паулина

Я задерну

Завесу; государь готов в волненье

Подумать, что она жива.

Леонт

О, друг мой,

Так двадцать лет подряд хочу я думать:

Вся мудрость мира не сравнится с этим

Безумьем дивным. О, не закрывай…

Паулина

Мне жаль, что я так взволновала вас.

Боюсь вас дальше мучить.

Леонт

О, Паулина,

Мое мученье сладостней, чем все

Успехи сердца. Но она ведь дышит!

Ужель резец изобразил дыханье?

Пусть надо мной никто не посмеется. —

Хочу поцеловать ее…

Паулина

Нет, нет.

Окраска уст ее еще влажна,

Испортите ее вы поцелуем…

Запачкаетесь краской… Я задерну.

Леонт

Нет! двадцать лет еще смотреть.

Пердита

И я

Готова столько же стоять.

Паулина

Уйдите ж

Отсюда; иль должны решиться чудо

Увидеть большее. Коль вы дерзнете —

Могу заставить статую сойти,

Дать руку вам. Но вы тогда решите

Ошибочно, что это колдовство,

Власть темных сил.

Леонт

Что ни велишь ей сделать —

Я счастлив видеть! Что велишь сказать —

Я счастлив слышать! Коль заставить можешь

Ты двигаться – и говорить заставишь!

Паулина

Пусть вера в вас проснется! Стойте тихо:

Кто думает, что это злые чары,

Те пусть уйдут.

Леонт

Никто не шевельнется!

Музыка.

Паулина

Пусть звуки музыки ее пробудят.

Проснись… довольно камнем быть. Приблизься…

И всех, кто смотрит, чудом порази.

Твой склеп запру я: выходи на волю,

Верни свое оцепененье смерти;

Жизнь добрая тебя освобождает!

Гермиона спускается с пьедестала.

Идет – не трепещите: святы все

Ее поступки; святы эти чары;

Не отстраняйтесь, иль она вторично

Умрет тогда, и вы ее убьете.

Ей дайте руку, в юности дала вам

Она свою – теперь же вашей ждет.

Леонт

(обнимает)

Тепла… Коль это колдовство – оно

Законней пищи.[136]

В ожившей статуе Гермионы трудно не узнать нашу Изиду. Так происходит в фильме встреча Фелиси (чье имя означает «счастливая») с Изидой. Фелиси пошла в театр – и тут оказалось, что спектакль – о ней самой.

Намеки на Изиду были в фильме и раньше. До того, как приехать окончательно к Максансу в Нёвер, Фелиси посетила этот город с Максансом на выходных. И вот в витрине магазина керамики они рассматривают блюдо, на котором изображена Венера, вспоминают при этом картину Боттичелли. Потом заходят в собор и видят лежащее изображение (скульптуру) святой в стеклянной раке.

После спектакля Лоик провожает Фелиси, и между ними происходит следующий философский разговор:

«Лоик: Я не думал, что это так тебя взволнует.

Фелиси: Я реагирую, как маленькая девочка. Когда я увидела, что статуя начала двигаться, клянусь тебе, я едва не закричала.

Лоик: Это я едва не закричал. Ты так сильно сжала мне руку!

Фелиси: А, я не замечала.

Лоик: Пьеса на самом деле неправдоподобная.

Фелиси: А мне и не нравится то, что правдоподобно.

Лоик: Потом, в ней есть одна вещь, некая двойственность, которая меня смущает. Непонятно, оживляется ли статуя с помощью магии или же королева так и не умирала.

Фелиси: Но ты ничего не понял! Это совершенно ясно! Именно вера воскресила ее! Я гораздо религиознее тебя.

Лоик: С определенной точки зрения это, пожалуй, так.

Фелиси: И даже с твоей точки зрения. Я скажу тебе одну вещь, которая тебя ошарашит. Вчера я вошла в церковь и помолилась.

Лоик: Где это?

Фелиси: В Нёвере. Ты знаешь, я поссорилась с Максансом. Он сказал кое-что, что меня обидело. Тогда я вышла погулять с Элизой, чтобы развеяться. Мы проходили мимо собора, она захотела посмотреть ясли. Мама все время рассказывает ей о Боженьке и сооружает рождественские ясли у себя дома. И мы вошли. И, пока она рассматривала, я села на стул.

Лоик: Ты молилась?

Фелиси: Да. Но я не так молилась, как меня учили, когда я была маленькой. Но… по-своему. Это не было настоящей молитвой, это было скорее размышлением.

Лоик: Медитацией?

Фелиси: Да, именно. Ты знаешь, когда ум у тебя занят чем-нибудь, когда ты не выспался и когда тебе надо принять решение, тогда у тебя в голове какое-то возбуждение, которое заставляет тебя думать гораздо быстрее. Ну, я это почувствовала. Но в тысячу раз сильнее. Неожиданно все стало ясным. Так, что…

Лоик: Тебя ослепило?

Фелиси: Нет, я не была ослеплена. Напротив, я увидела все очень отчетливо.

Лоик: Что ты увидела?

Фелиси: Ну, трудно сказать. Я не думала, я видела. Я видела свою мысль. Все рассуждения, которые я перебирала, чтобы понять, должна ли я уехать или не должна, я проделала молниеносно. И тут я увидела. Я увидела, что мне надо делать, и я увидела, что я не ошибаюсь.

Лоик: Ты имеешь в виду возвращение в Париж?

Фелиси: До этого я ломала голову над выбором, а тут я увидела, что выбирать не нужно. Я не обязана решаться на что-то, чего я на самом деле не хочу. Ты видишь, то, что я говорю, кажется банальным, я об этом уже думала и раньше. Но это не представлялось мне таким очевидным, каким вдруг представилось. Это трудно объяснить.

Лоик: Нет-нет, я понимаю. Со мной это не случалось в такой степени, но два или три раза я знал эти моменты просветленности. Знаешь, люди, которые обращаются в веру, испытывают иногда подобные озарения. Иногда так, как ты, в церквях.

Фелиси: Да, но я не обратилась в веру.

Лоик: Потому что ты уже была верующей. Если бы я был Богом, я бы особенно тебя любил и лелеял.

Фелиси: Почему?

Лоик: Потому что ты была несчастна, и притом совершенно несправедливо. И потому что ты способна пожертвовать всем – своей жизнью, своим счастьем – ради любви, которая даже не является чем-то наличным.

Фелиси: Тогда сам Бог вернет мне Шарля.

Лоик: Ну-ну, полегче! И это не то, о чем Его надо просить.

Фелиси: Но я ничего у Него не прошу! Я даже не подумала о Боге, хотя и думаю о Нем иногда. Я подумала, знаешь, в ту секунду, в которую так много уместилось, что я одна в мире, одна во вселенной и что теперь моя очередь играть. И что я не должна позволить себя подчинить – ни кому-либо, ни чему-либо.

Лоик: Но это ведь не поможет тебе вновь обрести Шарля?

Фелиси: Да, но это помешает мне совершить то, что помешало бы мне его обрести. И потом, знаешь, я подумала еще об одной вещи в ту же секунду. Ты, может быть, прав, у меня мало шансов его найти. И в конце концов, возможно, он женился или не любит меня больше. Но это для меня не причина, чтобы отступиться.

Лоик: В конечном счете, если ты сама признаёшь, что твои шансы практически равны нулю, ты ведь не собираешься испортить свою жизнь ради…

Фелиси: Но как же, ведь если я его найду, это будет такое… это будет такая большая радость, что я готова отдать за это свою жизнь. Да я и не испорчу ее. Жить надеждой – такая жизнь ничем не хуже какой-либо другой.

Лоик: Ты знаешь, что ты говоришь?

Фелиси: Да, и я так думаю, даже если это представляется дурацким.

Лоик: Это тем более не представляется дурацким, что кое-кто очень умный уже сказал это до тебя. Почти слово в слово. Я не думаю, что ты его читала.

Фелиси: Кто, Шекспир?

Лоик: Нет, Паскаль.

Фелиси: Это философ?

Лоик: В некотором смысле да. Он это называет ставкой (pari). Он говорит, что, если ты ставишь на бессмертие, выигрыш столь велик, что это возмещает скудость шансов. И что даже если душа не бессмертна, вера в ее бессмертие позволяет жить лучше, чем если этой веры нет.

Фелиси: Так я тоже верю в то, что душа бессмертна. И я даже верю в это больше, чем ты. Ты веришь, что это только после смерти, а я верю, что она существует и до рождения.

Лоик: Послушай, Ядвига тебя, возможно, убедила, но меня нет.[137]

Фелиси: Мне не нужна Ядвига, чтобы в это верить. Это мне представляется очевидным. Если душа продолжает жить после, я не понимаю, почему бы ей не существовать до?

Лоик: Но что такое душа без личности человека? Если у тебя больше нет памяти о твоей предыдущей жизни, это больше не ты!

Фелиси: Но у меня как раз есть сознание предыдущей жизни. Оно существует. Оно не очень ясно, но оно существует. И у тебя оно тоже есть, только ты этого не замечаешь. Почему у меня есть уверенность, что я люблю Шарля? Как я могу быть в этом совершенно уверенной? Когда я его встретила, у меня было впечатление чего-то уже знакомого (d?jа connu). И вот как ты объяснишь это, если не тем, что мы уже виделись в предыдущей жизни (nous nous sommes d?jа vus dans une vie ant?rieure).

Лоик: Перестань, Фелиси, ты меня убиваешь.

Фелиси: Но это не глупости!

Лоик: Нет, это безотчетное знание. Но это уже не Паскаль.

Фелиси: Виктор Гюго?

Лоик: Нет, Платон.

Фелиси: Его нам еще не хватало. И что, он тоже верил в переселение душ?

Лоик: И да, и нет. Вообще это уже другая история. Но что поразительно, он рассуждает точно как ты, доказывая бессмертие души. И это то, что называют аргументом знания-припоминания.

Фелиси: И что же, ты не согласен с этим?

Лоик: У меня ведь не та вера, что была у греков. Да и у Платона, пожалуй, ее тоже не было».

На следующий день Фелиси идет с дочкой в зоопарк, смотрит там с ней сначала на свое отражение в искажающем зеркале, потом видит львов, потом они попадают на представление уличного кукольного театра. Мы видим гиньоля (петрушку) с пышной копной волос, держащего в руке на палочке маску.[138] А затем происходит встреча Фелиси с Шарлем – в автобусе, совершенно, конечно, случайная.

Был у Фелиси выбор или нет? Она могла выбирать между Лоиком и Максансом. А могла не выбирать и надеяться на встречу с Шарлем. Иными словами, если Фелиси и могла выбирать, то лишь между выбором и невыбором.

Когда Фелиси рассталась с Максансом и вернулась из Нёвера, у нее произошел с матерью следующий разговор:

«Мать: Зачем мне его, впрочем, защищать? Я всегда думала, что это плохой выбор.

Фелиси: Послушай, мама, нет хорошего или плохого выбора. Нужно, чтобы вопрос о выборе вообще не вставал».

В романе Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников думает, что он имеет выбор. В результате он «преступает».

Я как-то присутствовал на одном уроке английского языка. Группа состояла из людей с высшим образованием в возрасте примерно от 25 до 45 лет. И вот преподаватель, чтобы поупражнять прошедшее время, дал забавное задание: кратко пересказать содержание романа Достоевского «Преступление и наказание». Все вроде бы читали, поскольку роман входит в школьную программу. Стали совместно вспоминать, и при этом возник традиционный вопрос: зачем, собственно, Раскольников грохнул старуху-процентщицу? Думали-думали, а затем пришли к консенсусу: он ее убил, чтобы раздать деньги бедным.

Может быть, не стоит в школе проходить «Преступление и наказание», лучше почитать с подростками легенды о Робин Гуде?

Если же говорить серьезно, весь фокус в том, что вопрос «зачем?» ложен. В начале романа Раскольников думает, что живет в некоем свободном пространстве, в своего рода неплотном мире, где он может делать то, что ему кажется рациональным или даже просто хочется. Ему кажется, что он живет в мире, в котором возможен выбор. И для того, чтобы доказать себе, что он не как все, что он сверхчеловек («необыкновенный человек»), Наполеон, что он «право имеет», он и убивает старуху. Запланировал и осуществил.

Но по ходу романа становится все яснее и яснее, что, несмотря на запланированность мероприятия, оно осуществилось чудом. Оно стало возможным благодаря ряду чудесных совпадений, цепочке удачных (для убийцы) случайностей. Вот как разговаривают об этом Разумихин с Зосимовым:

«– Чем объясняю? Да чего тут объяснять: дело ясное! По крайней мере, дорога, по которой надо дело вести, ясна и доказана, и именно коробка доказала ее. Настоящий убийца обронил эти серьги. Убийца был наверху, когда Кох и Пестряков стучались, и сидел на запоре. Кох сдурил и пошел вниз; тут убийца выскочил и побежал тоже вниз, потому никакого другого у него не было выхода. На лестнице спрятался он от Коха, Пестрякова и дворника в пустую квартиру, именно в ту минуту, когда Дмитрий и Николай из нее выбежали, простоял за дверью, когда дворник и те проходили наверх, переждал, пока затихли шаги, и сошел себе вниз преспокойно, ровно в ту самую минуту, когда Дмитрий с Николаем на улицу выбежали, и все разошлись, и никого под воротами не осталось. Может, и видели его, да не заметили; мало ли народу проходит? А коробку он выронил из кармана, когда за дверью стоял, и не заметил, что выронил, потому не до того ему было. Коробка же ясно доказывает, что он именно там стоял. Вот и вся штука!

– Хитро! Нет, брат, это хитро. Это хитрее всего!

– Да почему же, почему же?

– Да потому что слишком уж все удачно сошлось… и сплелось… точно как на театре.

– Э-эх! – вскричал было Разумихин, но в эту минуту отворилась дверь, и вошло одно новое, не знакомое ни одному из присутствующих, лицо».

(«Точно как на театре» все происходит и в фильме Ромера, потому в нем и показан кусочек театрального представления.)

Были и другие удачные совпадения, например, когда Раскольников, так сказать, шел на дело – и входил во двор дома:

«На счастье его, в воротах опять прошло благополучно. Мало того, даже, как нарочно, в это самое мгновение только что перед ним въехал в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший его все время, как он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать из ворот во двор, он мигом проскользнул направо. Там, по ту сторону воза, слышно было, кричали и спорили несколько голосов, но его никто не заметил и навстречу никто не попался».

Раскольников полагает, что он находится в некоей объективной действительности, а на самом деле он находится в сказке. Он находится в художественном мире, в котором «слишком уж все удачно сошлось… и сплелось… точно как на театре».

«Но Раскольников в последнее время стал суеверен. Следы суеверия оставались в нем еще долго спустя, почти неизгладимо. И во всем этом деле он всегда потом наклонен был видеть некоторую как бы странность, таинственность, как будто присутствие каких-то особых влияний и совпадений».

Бывает так, что жизнь «подыгрывает» человеку, находящемуся «на подъеме», в состоянии вдохновения. У него почему-то все получается, весь внешний мир волшебно подстраивается под его волю. Он проживает некоторый отрезок времени так, словно пишет стихотворение. Он в это время живет художественно.

Бывает и так, что «все валится из рук», ничего не получается: жизнь не подыгрывает. Это состояние, обратное вдохновению.

Но, смотрите, бывает еще и третий вариант: все получается словно по мановению волшебной палочки, жизнь подыгрывает вовсю, но то, что получается, есть зло. Такое вот черное вдохновение:

«Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила».

Когда художник творит, под его пером или кистью рождается то, что превышает его силы, нечто для него неожиданное.

Что и случилось с Раскольниковым. И вопрос о Наполеоне отпадает сам собой. И встает вопрос, который можно было бы, например, сформулировать так: кто подстроил «огромный воз сена»?

Ты думаешь, что ты настоящий, что ты сам по себе, а ты на самом деле в сказке, ты персонаж. И вот ты начинаешь об этом догадываться. И вот перед тобой уже не просто старуха-процентщица, но и Баба-яга, которая знает, зачем ты к ней пришел:

«Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что, кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее».

А по дороге к Бабе-яге – два мифических близнеца: маляры Дмитрий с Николаем. Вот они, кстати, в рассказе Разумихина:

«…все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил. Лежат они поперек дороги и проход загораживают; их ругают со всех сторон, а они, “как малые ребята” (буквальное выражение свидетелей), лежат друг на друге, визжат, дерутся и хохочут, оба хохочут взапуски, с самыми смешными рожами, и один другого догонять, точно дети, на улицу выбежали».

В какой-то момент старуха снится Раскольникову, причем приводит его к ней – во сне – мещанин, недавно встреченный наяву[139] и играющий роль Тени:

«Он забылся; странным показалось ему, что он не помнит, как мог он очутиться на улице. Был уже поздний вечер. Сумерки сгущались, полная луна светлела все ярче и ярче; но как-то особенно душно было в воздухе[140]. Люди толпой шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились по домам, другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой. Раскольников шел грустный и озабоченный; он очень хорошо помнил, что вышел из дому с каким-то намерением, что надо было что-то сделать и поспешить, но что именно – он позабыл. Вдруг он остановился и увидел, что на другой стороне улицы, на тротуаре, стоит человек и машет ему рукой. Он пошел к нему через улицу, но вдруг этот человек повернулся и пошел как ни в чем не бывало, опустив голову, не оборачиваясь и не подавая вида, что звал его. “Да полно, звал ли он?” – подумал Раскольников, однако ж стал догонять. Не доходя шагов десяти, он вдруг узнал его и – испугался: это был давешний мещанин, в таком же халате и так же сгорбленный. Раскольников шел издали; сердце его стукало; повернули в переулок, – тот все не оборачивался. “Знает ли он, что я за ним иду?” – думал Раскольников. Мещанин вошел в ворота одного большого дома. Раскольников поскорей подошел к воротам и стал глядеть: не оглянется ли он и не позовет ли его? В самом деле, пройдя всю подворотню и уже выходя во двор, тот вдруг обернулся и опять точно как будто махнул ему. Раскольников тотчас же прошел подворотню, но во дворе мещанина уж не было. Стало быть, он вошел тут сейчас на первую лестницу. Раскольников бросился за ним. В самом деле, двумя лестницами выше слышались еще чьи-то мерные, неспешные шаги. Странно, лестница была как будто знакомая! Вон окно в первом этаже: грустно и таинственно проходил сквозь стекла лунный свет[141]; вот и второй этаж. Ба! Это та самая квартира, в которой работники мазали… Как же он не узнал тотчас? Шаги впереди идущего человека затихли: “стало быть, он остановился или где-нибудь спрятался”. Вот и третий этаж; идти ли дальше? И какая там тишина, даже страшно… Но он пошел. Шум его собственных шагов его пугал и тревожил. Боже, как темно! Мещанин, верно, тут где-нибудь притаился в углу. А! квартира отворена настежь на лестницу; он подумал и вошел. В передней было очень темно и пусто, ни души, как будто все вынесли; тихонько, на цыпочках прошел он в гостиную: вся комната была ярко облита лунным светом; все тут по-прежнему: стулья, зеркало, желтый диван и картинки в рамках. Огромный, круглый, медно-красный месяц глядел прямо в окна. “Это от месяца такая тишина, – подумал Раскольников, – он, верно, теперь загадку загадывает”. Он стоял и ждал, долго ждал, и чем тише был месяц, тем сильнее стукало его сердце, даже больно становилось. И все тишина. Вдруг послышался мгновенный сухой треск, как будто сломали лучинку, и все опять замерло. Проснувшаяся муха вдруг с налета ударилась об стекло и жалобно зажужжала. В самую эту минуту в углу, между маленьким шкафом и окном, он разглядел как будто висящий на стене салоп. “Зачем тут салоп? – подумал он, – ведь его прежде не было…” Он подошел потихоньку и догадался, что за салопом[142] как будто кто-то прячется. Осторожно отвел он рукою салоп и увидал, что тут стоит стул, а на стуле в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это была она. Он постоял над ней: “боится!” – подумал он, тихонько высвободил из петли топор и ударил старуху по темени, раз и другой. Но странно: она даже и не шевельнулась от ударов, точно деревянная[143]. Он испугался, нагнулся ближе и стал ее разглядывать; но и она еще ниже нагнула голову. Он пригнулся тогда совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, заглянул и помертвел: старушонка сидела и смеялась, – так и заливалась тихим, неслышным смехом, из всех сил крепясь, чтоб он ее не услышал. Вдруг ему показалось, что дверь из спальни чуть-чуть приотворилась и что там тоже как будто засмеялись и шепчутся. Бешенство одолело его: изо всей силы начал он бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шепот из спальни раздавались все сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота. Он бросился бежать, но вся прихожая уже полна людей, двери на лестнице отворены настежь, и на площадке, на лестнице и туда вниз – всё люди, голова с головой, все смотрят, – но все притаились и ждут, молчат!.. Сердце его стеснилось, ноги не движутся, приросли… Он хотел вскрикнуть и – проснулся».

Вообще говоря, в романе многие персонажи находятся в состоянии измененного сознания: то их лихорадит, то они пьяны, то почти сходят с ума, а то и вовсе перестают различать сон и действительность.[144] Особенно Раскольников и Свидригайлов. И чем дальше, тем больше. Читатель тоже не всегда уверен в действительности происходящего. Такой вот странный роман, действительность в котором деформируется, переходит в сон, оборачивается фантастикой.

Вот, например, Раскольников сразу после своего кошмарного сна встречает впервые Свидригайлова:

«Он тяжело перевел дыхание, – но странно, сон как будто все еще продолжался: дверь его была отворена настежь, и на пороге стоял совсем незнакомый ему человек и пристально его разглядывал.

Раскольников не успел еще совсем раскрыть глаза и мигом закрыл их опять. Он лежал навзничь и не шевельнулся. “Сон это продолжается или нет”, – думал он и чуть-чуть, неприметно опять приподнял ресницы поглядеть: незнакомый стоял на том же месте и продолжал в него вглядываться».

В романе названы три предположительные причины убийства старухи-процентщицы Раскольниковым. Первая причина: ради денег. Денег для себя или денег на благое дело (или то и другое вместе, потому что для себя – разве это не благое дело?). Об этом рассуждает один студент, разговор Раскольников случайно подслушивает в трактире – и поражается этой случайности, осознавая ее как чудесное совпадение:

«– <…> Нет, вот что я тебе скажу. Я бы эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести, – с жаром прибавил студент.

Офицер опять захохотал, а Раскольников вздрогнул. Как это было странно!

– Позволь, я тебе серьезный вопрос задать хочу, – загорячился студент. – Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?

– Ну, понимаю, – отвечал офицер, внимательно уставясь в горячившегося товарища.

– Слушай дальше. С другой стороны, молодые, свежие силы, пропадающие даром без поддержки, и это тысячами, и это всюду! Сто, тысячу добрых дел и начинаний, которые можно устроить и поправить на старухины деньги, обреченные в монастырь! Сотни, тысячи, может быть, существований, направленных на дорогу; десятки семейств, спасенных от нищеты, от разложения, от гибели, от разврата, от венерических больниц, – и все это на ее деньги. Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает: она намедни Лизавете палец со зла укусила; чуть-чуть не отрезали!»

Потом, признаваясь Соне в преступлении, Раскольников отвергает эту причину:

«Соня из всех сил слушала.

– Ну, так зачем же… как же вы сказали: чтоб ограбить, а сами ничего не взяли? – быстро спросила она, хватаясь за соломинку.

– Не знаю… я еще не решил – возьму или не возьму эти деньги, – промолвил он, опять как бы в раздумье, и вдруг, опомнившись, быстро и коротко усмехнулся. – Эх, какую я глупость сейчас сморозил, а?

У Сони промелькнула было мысль: “Не сумасшедший ли?” Но тотчас же она ее оставила: нет, тут другое. Ничего, ничего она тут не понимала!

– Знаешь, Соня, – сказал он вдруг с каким-то вдохновением, – знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, – продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, – то я бы теперь… счастлив был! Знай ты это!»

Вторая причина убийства: ради того, чтобы доказать самому себе, что относишься не к «обыкновенным», а к «необыкновенным людям», к наполеонам, для которых закон не писан, которые в силах «преступить». Эту причину называет сам Раскольников, это как раз его идея.

Но есть и третья причина, ее называет Соня, и Раскольников вдруг соглашается:

«– Я догадался тогда, Соня, – продолжал он восторженно, – что власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее. Тут одно только, одно: стоит только посметь! У меня тогда одна мысль выдумалась, в первый раз в жизни, которую никто и никогда еще до меня не выдумывал! Никто! Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к черту! Я… я захотел осмелиться и убил… я только осмелиться захотел, Соня, вот вся причина!

– О, молчите, молчите! – вскрикнула Соня, всплеснув руками. – От Бога вы отошли, и вас Бог поразил, дьяволу предал!..

– Кстати, Соня, это когда я в темноте-то лежал и мне все представлялось, это ведь дьявол смущал меня? а?

– Молчите! Не смейтесь, богохульник, ничего, ничего-то вы не понимаете! О Господи! Ничего-то, ничего-то он не поймет!

– Молчи, Соня, я совсем не смеюсь, я ведь и сам знаю, что меня черт тащил».

При предыдущем разговоре Раскольников просит Соню прочесть ему про воскресение Лазаря. Это чтение в романе Достоевского соответствует посещению театра в фильме Эрика Ромера. Статуя оживает. Человек понимает, что он живет в книге. Начинается «присутствие каких-то особых влияний и совпадений» уже со знаком плюс, хоть и трагических. Совпадений, как бы говорящих: «Опомнись!» Точнее сказать, они были с самого начала (например, убийство лошади во сне Раскольникова, а потом смерть Мармеладова, раздавленного лошадьми, не говоря уж о перекличке убийства лошади и убийства старухи с Лизаветой), но после чтения о Лазаре становятся все более явными. Скажем, тот момент, когда Раскольников, признаваясь в преступлении, вдруг в Соне узнает Лизавету. Или появление двойника Раскольникова – Свидригайлова. У которого, кстати, «было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску». Который, высказывая Раскольникову его же собственные мысли, говорит «с видом какого-то подмигивающего, веселого плутовства, не спуская глаз с Раскольникова». Которого Дуня, стреляя, слегка ранила в голову (а в заметках Достоевского к роману в связи со Свидригайловым упоминается и какая-то «отрубленная голова»):

«Он ступил шаг, и выстрел раздался. Пуля скользнула по его волосам и ударилась сзади в стену. Он остановился и тихо засмеялся:

– Укусила оса! Прямо в голову метит… Что это? Кровь! – Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по его правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она как бы сама уж не понимала, что такое она сделала и что это делается!»

Перед самоубийством двойничество Свидригайлова подчеркнуто двумя подцепленными им персонажами:

«С этими писаришками он связался, собственно, потому, что оба они были с кривыми носами: у одного нос шел криво вправо, а у другого влево. Это поразило Свидригайлова. Они увлекли его, наконец, в какой-то увеселительный сад, где он заплатил за них и за вход».

А вот свидригайловская Изида-Офелия:

«Он встал и уселся на краю постели, спиной к окну. “Лучше уж совсем не спать”, – решился он. От окна было, впрочем, холодно и сыро; не вставая с места, он натащил на себя одеяло и закутался в него. Свечи он не зажигал. Он ни о чем не думал, да и не хотел думать; но грезы вставали одна за другою, мелькали отрывки мыслей, без начала и конца и без связи. Как будто он впадал в полудремоту. Холод ли, мрак ли, сырость ли, ветер ли, завывавший под окном и качавший деревья, вызвали в нем какую-то упорную фантастическую наклонность и желание, – но ему все стали представляться цветы. Ему вообразился прелестный пейзаж, светлый, теплый, почти жаркий день, праздничный день, Троицын день. Богатый, роскошный деревенский коттедж в английском вкусе, весь обросший душистыми клумбами цветов, обсаженный грядами, идущими кругом всего дома; крыльцо, увитое вьющимися растениями, заставленное грядами роз; светлая, прохладная лестница, устланная роскошным ковром, обставленная редкими цветами в китайских банках. Он особенно заметил в банках с водой, на окнах, букеты белых и нежных нарцизов, склоняющихся на своих ярко-зеленых, тучных и длинных стеблях с сильным ароматным запахом. Ему даже отойти от них не хотелось, но он поднялся по лестнице и вошел в большую, высокую залу, и опять и тут везде, у окон, около растворенных дверей на террасу, на самой террасе, везде были цветы. Полы были усыпаны свежею накошенною душистою травой, окна были отворены, свежий, легкий, прохладный воздух проникал в комнату, птички чирикали под окнами, а посреди залы, на покрытых белыми атласными пеленами столах, стоял гроб. Этот гроб был обит белым гроденаплем[145] и обшит белым густым рюшем. Гирлянды цветов обвивали его со всех сторон. Вся в цветах лежала в нем девочка, в белом тюлевом платье, со сложенными и прижатыми на груди, точно выточенными из мрамора, руками. Но распущенные волосы ее, волосы светлой блондинки, были мокры; венок из роз обвивал ее голову. Строгий и уже окостенелый профиль ее лица был тоже как бы выточен из мрамора, но улыбка на бледных губах ее была полна какой-то недетской, беспредельной скорби и великой жалобы. Свидригайлов знал эту девочку; ни образа, ни зажженных свечей не было у этого гроба и не слышно было молитв. Эта девочка была самоубийца – утопленница. Ей было только четырнадцать лет, но это было уже разбитое сердце, и оно погубило себя, оскорбленное обидой, ужаснувшею и удивившею это молодое детское сознание, залившею незаслуженным стыдом ее ангельски чистую душу и вырвавшею последний крик отчаяния, не услышанный, а нагло поруганный в темную ночь, во мраке, в холоде, в сырую оттепель, когда выл ветер…

Свидригайлов очнулся…»

А еще Свидригайлов погибает, что и положено настоящему двойнику. В общем, опять Шбаланке и сплошные чудеса. «Только что он хотел отворить дверь, как вдруг она стала отворяться сама».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.