Глава 31 СИЛУЭТЫ

Глава 31

СИЛУЭТЫ

Многие здания, предметы, которыми люди в свое время пренебрегали, забирает в себя земля, она складывает их в свои кладовые и бережно хранит, дожидаясь тех времен, когда люди опомнятся и будут спрашивать себя: где же они? Пушкин жил в помещичьем сельце его предков. А всякое сельцо, говорит Даль в своем толковом словаре, должно иметь не только господский дом с флигелем и садом, баней, погребами, амбарами и людскими избами, но и церковь или часовню. В этом отличие сельца от деревни. Что в Михайловском при Пушкине не было церкви, общеизвестно, а вот что была часовня — в старых бумагах говорится, хотя и довольно скупо. В одном из своих писем Пушкин-отец жалуется сыну Александру на то, что крестьяне Михайловского, пользуясь его отсутствием, стали самовольно рубить лес и дошли до такого самоуправства, что «рубят его около самой часовни…».

Пятнадцать лет спустя эту часовню, уже совсем развалившуюся, видел один из первых паломников но пушкинским местам. Он рассказывал, что видел часовню неподалеку от въезда в сельцо, а где точно она была — не указывал.

Теперь все знают, что в стихах Пушкина, написанных им в годы ссылки, много местного. Отдельные строфы деревенских глав «Онегина» можно читать как поэтический путеводитель по Михайловскому.

Уединенный дедовский дом казался ему пещерой, а сам он отшельником. Его пугали лукавые сны и печальные мысли. И он искал ответа на свои тревоги всюду: в сказках, в «небесной книге» — Библии, в Коране, в истории. Так появились «Пророк», «Борис Годунов», «Подражания Корану»…

Все волновало тогда его ум — и луга, и нивы, и лес, и рощи, в «часовне ветхой бури шум, старушки чудное преданье…».

Я часто пытался представить, где же находилась часовня. В одном был уверен: что искать ее нужно где-то поблизости от господского дома. Она была как-то связана с ним, быть может, даже видна из окон печальной комнаты поэта, в особенности ночью, когда в ней теплился огонек лампады…

Сто раз топал я от дома в разные стороны — на запад, восток и юг, много раз брался рассматривать старинный, 1785 года, межевой ганнибаловский план поместья. Но ведь в межевых планах землемеры показывали только внешние границы имения. Внутри же все было условно, а многое и вовсе опущено. Но на ганнибаловском плане есть все же главное — господский двор и стремительно бегущая к нему из леса, с юга на север, въездная дорога-аллея… Только почему на плане она такая длинная, куда длиннее, чем та Еловая аллея, по которой мы сегодня ходим.

Померил я по плану эту аллею, сличил с натурой и понял, что теперешняя Еловая аллея на добрую треть короче той, что на плане. Дойдя до показанного на плане конца аллеи, вижу, что дальше — небольшая площадка, за ней густой лес и тропинка. Деревья стоят тесно, но не сосны и ели, как всюду вокруг, а больше березняк, ракитник и почему-то куст сирени.

Я уже давно приметил: если видишь где-нибудь в заброшенном месте куст сирени — знай, здесь некогда было какое-нибудь человеческое строение.

Расчистив небольшой клочок земли от ракиты, взял я лом и стал щупать землю. И тут скоро мой лом наткнулся на первый камень. Затем второй, третий, четвертый…

Стал я наносить положение камней на бумагу. Камни ложились в ряды, ряды образовывали прямоугольник.

Позвал людей. Мы сняли мох, удалили кусты и стали углубляться в землю. И скоро обнаружили хорошо сохранившийся фундамент небольшого строения. Продолжая копать дальше, нашли куски старых бревен, доски, окопное стекло, кованые гвозди, медные старинные монеты и… разбитую гончарную лампаду… Позвали геодезиста. Он сделал инструментальную съемку места, привязал его к ганнибаловскому межевому плану, и тогда все мы увидели, что Еловая аллея, медленно поднимаясь к югу, доходила прямо до этого места, и здесь был ее конец и начало, и въезд в усадьбу, и площадка, на которой стояла часовня. И эту часовню, несомненно, было видно в окно пушкинского кабинета.

И тут я вспомнил про одно интересное явление. Приглядываясь к жизни обитателей окрестных деревень, я заметил, что большинство их в дни своего престольного праздника устраивают гулянье, или, как говорят на Псковщине, «ярмарку». Собираются не просто где-нибудь, а всегда в одних и тех же местах. Этими местами обычно оказываются те, где в старину стояли престольные церкви или часовни, носившие имена святых, память которых почиталась той или иной деревней.

Так, в день спаса преображения жители деревни Зимари, что за Соротью, идут в Дериглазово — тут некогда стоял древний Спасо-Преображенский монастырь на Ворониче, а после его исчезновения часовенка. Те, что празднуют успенье, направляются в Пушкинские Горы — в Святогорский монастырь…

А где же собираются на ярмарку почитатели Михайлова дня и где его празднуют?

Образ этой часовни пошел в поэтический словарь Пушкина. Часовня была местом, где уже после смерти поэта жена его Наталья Николаевна вместе с лекарем ее детей принимала больных из местных крестьян и оказывала им медицинскую помощь.

Ныне в соответствии с планом реставрационных работ здание часовни восстановлено на своем историческом месте. И давно знакомые силуэт на фоне старой лесной аллеи явился к нам вновь.

И восстановлении часовни принимали участие не только работники музея-заповедника и Псковской реставрационной мастерской, но и стройотряд краеведческого кружка при Московском ЦДРИ — это была их первая работа.

Теперь всем хорошо видно, как она стояла при Пушкине. Погибшая часть Еловой аллеи воссоздана, уже подросли посаженные рядами молодые елки, а около площадки поставили старинный придорожный каменный поклонный крест, такой же древний, как на Савкиной горке.

На камне надпись: «В лето 1504 года поставиша раб божей Филип Крюков крест сей христинном на поклонение собе на намять и роду своему».

Внизу креста, как и на Савкиной горке, «Ника» — победитель.

Когда-то А. Луначарский, глядя на эту великолепную картину окрестностей Михайловского, воскликнул: «Да, этот кусок природы достоин быть колыбелью поэта!..» В этом пейзаже душа Пушкина. Все здесь им воспето: и дороги, и воды, и ивовые кусты, словно богатырские шатры, раскинутые тут и там, и вечно зеленый «холм лесистый», и древнее городище Савкино…

Смотришь на это раздолье, и уста невольно начинают шептать стихи пушкинской «Деревни»:

Везде передо мной подвижные картины:

Здесь вижу двух озер лазурные равнины…

Накладывая видимый глазом ландшафт на стихи Пушкина, мы ощущали полное соответствие стихов пейзажу. В нем все представало так, как было при Пушкине, представало почти с фотографической точностью. Только все ли? Нет, не все! Не хватало в пейзаже мельницы крылатой, которая стояла на пригорке, «насилу крылья ворочая при ветре». Пушкин считал ветряную мельницу неотъемлемой частью вида Михайловского, и не только Михайловского, но и всякого красивого русского пейзажа вообще.

Ветряную мельницу можно встретить во многих произведениях Пушкина, в которых он говорит о русской деревне, о житье-бытье простого народа: и в «Евгении Онегине», и в «Графе Нулине», в «Полтаве» и «Капитанской дочке»…

Мельница в Михайловском пейзаже — важная и характерная деталь. Но, увы, ее уже давно нет, только облик ее сохранился в творениях Пушкина да в памяти людей.

О восстановлении Михайловской мельницы постоянно думали все мы, хранители Пушкинского заповедника. Думали вместе с нами и ученые-пушкиноведы, музейные работники, паломники по пушкинским местам, почитатели Пушкина.

Как-то получили мы даже письмо от Г. Иванова — председателя колхоза имени В. И. Ленина Марийской АССР. Узнав о том, что в Михайловском предполагается восстановить мельницу, председатель решил предложить нам свою, «так как колхозу она сейчас не нужна…». Он пишет: «У пашей мельницы есть все, что ей полагается иметь: и крылья, и жернова, и маховик, и ухваты».

К сожалению, Марийская АССР далека, и переброс ветряка в Пушкинские Горы стоит очень дорого, ведь один строительный объем сооружения равен 550 кубометрам, да и от ближайшей к колхозу железнодорожной станции далеко. Такая операция нам не под силу. А предложение колхоза очень трогательно и патриотично. Оно является еще одним свидетельством народной любви к Пушкину и уважения к нашему заповеднику.

Мельницу мы решили строить сами.

Из документов известно, что мельница была у Святогорского монастыря и на окраине села Святые Горы. Были мельницы в Тригорском, Петровском, Савкине, Дериглазове. По отчету псковского губернатора за 1830 год видно, что в Вороничеекой волости Опочецкого уезда было тридцать ветряных да четыре водяных мельницы: из них одна стояла на речке Луговке в деревне Бугрове, что у входа в Михайловское, другая — в Воскресенском, у речки Кучановки…

Местоположение мельниц-ветряков в Святогорье нам сейчас хорошо известно. Но где стояла мельница в самом Михайловском? Об этом ни Пушкин, ни его родные нам не рассказывают. Правда, в стихотворении «Деревня» Пушкин, описывая ландшафт Михайловского, подчеркивает, что с околицы усадьбы ему были постоянно видны луга, нивы, «двух озер лазурные равнины», «на влажных берегах бродящие стада, овины дымные и мельницы крылаты».

Есть среди многочисленных рисунков Пушкина и карандашный набросок ветряной мельницы. Датируется рисунок предположительно. На рисунке изображены: небольшой холм, мельница с крыльями, деревце, куст…

Современный исследователь изобразительного творчества поэта Т. Цявловская в своей книге «Рисунки Пушкина» пишет:

«С натуры Пушкин не рисовал никогда. Только по памяти, спустя годы…» Кто знает, быть может, этот набросок действительно воспоминание о былом, о Псковщине, Михайловском?..

Изучая землемерный план Михайловского, составленный еще при жизни Осипа Абрамовича, я заметил, что на месте, которое в народе именуется Старая мельница, покапано небольшое сооружение, квадратное в плане. Место это для мельницы весьма пригожее, находится на юру — со всех сторон обдувается ветрами, расположено в стороне от усадьбы. Свою догадку я решил проверить раскопкой. В раскопке приняли участие студенты-строители Московского университета, приехавшие в заповедник для восстановления памятников. Нам удалось обнаружить камни фундамента, следы пожарища, фрагмент каменного жернова. Так определилось место восстановления.

Разработку проекта безвозмездно взяла на себя московский архитектор О. Левина. В основу проекта были положены: рисунок Пушкина, изображающий ветряную мельницу; рисунок мельницы псковского помещика Сиверса, исполненный им в 1826 году; найденная много фотография мельницы в имении друзей Пушкина — Б. и Е. Вревских в Голубове и многочисленные фотографии старинных псковских мельниц вообще.

Как известно, псковские деревянные мельницы отличаются по форме и конструкции от южнорусских и северных мельниц. У них особая кровля — «чепец», особый «ухват», они обязательно четырехкрылые, с очень простым поворотным устройством; крылья их вращались с шумом и треском.

14 августа 1973 года мы заложили первые камни фундамента здания. Работали студенты-строители, рабочие заповедника и Псковской реставрационной мастерской. Нам помогали друзья экскурсанты и туристы. А три месяца спустя, в декабре, пушкинская мельница встала на свое место, как встали многие другие детали материального мира пушкинской эпохи в Михайловском, Тригорском, Петровском.

Мельница восстановлена не только потому, что это кусочек конкретного реального мира Пушкина и пушкинской России.

Ведь русские мельницы — это «дорогие памятники жилья наших дедов и прадедов, это деталь нашей русской природы, деталь живописнейшая и красивейшая, хватающая за душу» — так в газете «Комсомольская правда» (21 августа 1970 года) писал известный журналист В. Песков в своем очаровательном очерке «Старая, старая мельница…».

Когда-то люди подарили ветряным мельницам язык. Да, мельницы умели говорить. Каждое положение крыльев имело свое значение.

Если крылья устанавливались в виде знака «плюс», это значило, что мельница сегодня работает, если на крыло вешалась красная тряпица — значит, ветряк неисправен и мельник в отсутствии, если крылья стояли в виде буквы «X» — значило, что в доме хозяина радостное событие именины. Сегодня крылья восстановленной мельницы поставлены в виде буквы «X». У нас печные именины хозяина Михайловского Александра Сергеевича Пушкина.

На окраине деревни Бугрово, у входа в михайловские рощи, где течет древняя речка Луговка, при Пушкине стояла водяная мельница. Она была построена в XVI веке монахами Святогорского монастыря, входила в состав монастырских угодий, как и сама деревня, носившая тогда название Бугры.

В те времена Святогорский монастырь был одним из самых богатых на всей Псковщине, да и не только на ней, но и на всем северо-западе России.

Монастырю принадлежали земли на большом пространстве от Святогорья до Опочки, Острова, Выбора и т. д. В их состав входили и михаиловские рощи, и луга вдоль Сороти и Великой. Монастырь торговал лесом, скотом, рыбой, хлебом, устраивал ярмарки и крестные ходы. После великой Северной войны все переменилось, земли отошли в казну и были розданы «птенцам гнезда Петрова». А при Екатерине II, когда почти все земли были у монастыря изъяты в казну, он совсем обеднел…

Монастырская мельница на Луговке одряхлела. Она вновь возродилась лишь в конце второй половины XVIII века, когда вокруг Михайловской губы расцвели экономические мызы здешних помещиков. Эту мельницу взял в длительную аренду помещик Вындомский — основатель имения Тригорское. Он построил новый дом для мельника, возвел новую плотину, поставил новые жернова…

Находясь в Михайловской ссылке, мимо этой мельницы часто проходил Пушкин, направляясь в Святогорский монастырь, к которому он был приписан для «духовного исправления». Он любил слушать песню воды, вращавшей огромное колесо, приводившее в движение мельничные жернова. Место это было красивым. С плотины открывался вид на спокойную гладь пруда, вдали виднелись купола церквей Воронина — «луга и нивы золотые…».

Мельница эта закончила свои дни в эпоху гражданской войны. Плотину прососала вода, усадьба мельника и сама мельница исчезли с лица земли. Сам мельник сбежал куда-то… О ней вспомнили лишь после Великой Отечественной войны, когда кругом все было разорено фашистами, и здесь была построена новая мельница-времянка, просуществовавшая совсем недолго, так как она оказалась нерентабельной, и жителей сел и деревень района стал снабжать мукой Псков, в котором была построена большая мельница по последнему слову тогдашней техники…

Цветы, луга, ручей живой.

Счастливый грот, прохладны тени,

Приют любви, забав и лени

Чем, бедный, вас я награжу?

Так писал Пушкин в конце своей ссылки в 1826 году, обращаясь к ставшему ему родным и близким Михайловскому. Все в нем стало дорого поэту. Оно превратилось из места ссылки в «приют спокойствия, трудов и вдохновенья», в «приют любви, забав и лени»… Все здесь помогало ему жить и творить — и природа, красою вечною сияющая, ее цветы и травы, птицы и звери; и люди, его окружавшие, простые дворовые крестьяне — няня, кучер, птичница, дети старосты, труженики полей и нив, открывшие ему таинственный мир русской народной сказки, обогатившие его поэтический словарь новыми, ранее неведомыми ему словами.

В комнатах его домика, светелке Арины Родионовны все, еще вчера бывшее таким чужим, сегодня стало для Пушкина своим — и столы, и шкапы, и книги, и лампады, — все им прижитое и обжитое, ставшее для него бесценным.

Дедовский сад был для него не только «приют задумчивых дриад», но и его вторым рабочим кабинетом. Аллеи, дорожки, садовые диваны, беседки, камни, старые деревья, часовня ветхая, вольер тоже стали своими, и каждое из них чем-нибудь помогло в познании мира, в создании им своих новых творений. Вот, например, на этой дорожке он встречался с Анной Петровной Керн… Отсюда пришли к нему строки о «чудном мгновенье».

По этой аллее он гулял с Дельвигом, читал ему свои новые «запретные» стихи. В этой беседке явилась к нему муза и принесла свое новое слово о дружбе. Однажды, когда он шел по этой вот дороге, его вдруг осенило вдохновение и в душе ярко сложилась одна из сцен «Бориса Годунова»… А по этой дороге ехал к нему Пущин… В эту рощу он любил ходить слушать пение соловья и иволги. А вот и дедовская часовня, где он слушал бури шум, а в день архистратига Михаила слушал предания местных крестьян, приходивших сто да на поклон и рассказывавших ему о древнем Михайловском монастыре и разных чудесах на этой земле.

Много любимых уголков было у него в старинном дедовском парке. Была своя пещера, свой грот. В те времена в помещичьих парках грот-беседки, грот-пещера были неотъемлемой принадлежностью их. Были гроты у Ганнибалов в Петровском и Воскресенском, в Алтуне у Львовых, во Вреве у Вревских…

В своей книге «Памятники старинной архитектуры в России» (изданной в Петербурге в 1915 году) историк Г. Лукомский пишет: «Эрмитажы, гроты, «хижины уединения», «убежища любви», «храмы дружбы», «приюты граций», павильоны, беседки — все это украшает сады и усадебные парки». Нет поместья, где не было бы всего этого. К этому нужно добавить дерновые диваны, вавилоны, оранжереи, мельницы, часовни, арки со скамьями, увитыми плющом, гробницы любимых животных-собак, лошадей. Многое из перечисленного Лукомским было и в Михайловском. Были и «Остров уединения», и часовня, и вавилоны, и беседки, оранжереи и теплицы, был даже «мавзолей» Руслана — верного пса Пушкиных. Был и грот. Многое вовсе исчезло, даже следов не сохранилось.

Никто из авторов, писавших о Михайловском, ни слова не говорит о гроте. Но грот все же был. Прежде всего давайте разберемся, что такое парковый грот. По «Толковому словарю» Б. И. Даля «грот — это искусственная пещера, вертеп, выход, подземелье, копанное и украшенное или природное». В «Толковом словаре русского языка» Д. Н. Ушакова о гроте говорится так: «Грот — это пещера, преимущественно искусственная».

В руководстве по сооружению и убранству садов и парков, написанном в конце XVIII века немецким парководом И. Громаном и переведенном почти на все европейские языки, устроителю парка рекомендуются различные архитектурные формы гротов, от самых простых пещер, вырытых в естественном или насыпном холме, до сложных архитектурных сооружений.

Какой же грот мог быть в Михайловском?

Много лет обследовал я парк и рощи Михайловского. Я пересмотрел в архивах Москвы, Ленинграда, Пскова документы по содержанию и благоустройству за многие годы его существования, ознакомился с материалами реставраторов Михайловского в советское время — К. Романова, В. Щуко, В. Голубева и других, производил археологические раскопки. Много раз проходил я по аллеям и дорожкам парка, сопоставлял их с убранством бывших помещичьих садов и парков Псковщины. Многое мне мерещилось, пока однажды в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде мне не попало на глаза «Письмо в редакцию газеты «Россия» местного жителя — исправника Г. Карпова», опубликованное газетой в номере от 14 ноября 1899 года. К моей великой радости, я нашел в этом письме-заметке следы того грота, которые так долго, но безуспешно искал.

Вот это письмо:

«Как уроженец той местности, я с детства имел случай бывать в Михайловском, где тогда проживал младший сын поэта Григорий Александрович Пушкин, и должен сознаться, что с тех пор, как я начал сознательно относиться к таланту великого поэта, я всегда выносил от посещений Михайловского несколько грустное впечатление, обусловленное тем, что владелец его, поддерживая в блестящем виде усадьбу, состоящую в большинстве из позднейших построек, не имеющих непосредственной связи с личностью поэта, оставлял на произвол судьбы те немногие предметы, которые действительно связаны с моментами творческой деятельности Пушкина, но имеют несчастье находиться вне пределов усадьбы, как, например, знаменитый грот Пушкина, три сосны с «молодым поколением».

С тех пор как Михайловское стало государственным достоянием, прошло полтора года…

Подъезжая к усадьбе, я заметил пушкинский грот, еще недавно носивший следы свода, а теперь представляющий собою холмик земли, и, только хорошо зная местность, я догадался, что это его могила, а не остатки какой-то картофельной ямы, затем я заметил ремонт каменного амбара, недавно выстроенного для складки льна, и, признаюсь, недобрая догадка зародилась у меня в душе…

…Камни от грота могут понадобиться для ремонта хотя бы того же обычного сарая…

Грустно подумать, что пройдет, может быть, еще несколько лет, и медленная Лета поглотит последние реликвии великого поэта, еще сохраняющиеся в Михайловском».

К сожалению, в своем письме Г. Карпов не указал точное место, где находился грот.

Продолжая поиск, я обратил внимание на довольно большой холм, подобный кургану с плоской вершиной, расположенный у кромки дорожки, ведущей от Еловой аллеи к ганнибалову Черному пруду. В центре его, на стороне, обращенной к усадьбе, хорошо видны следы довольно большой земляной выемки, направленной в глубь холма. Вскоре мне удалось найти открытку, изданную в 1911 году, на которой воспроизведена фотография холма с надписью: «Пушкинский уголок, с. Михайловское». «Уголок в лесу. Фото Н. Филимонова». На снимке хорошо видны весь холм и следы выемки в центре его. Сопоставляя фото холма, снятые в разные годы, я вспомнил, как фашисты, строившие в 1943–1944 годах свою военно-оборонительную линию «Пантера», в числе прочих парковых сооружений воспользовались и этим местом, превратив его в укрытие своеобразный блиндаж. Со стороны, обращенной в глубину парка, они вырыли пещеру, сделав в ней небольшую пристройку — деревянное, покрытое землей и дерном крыльцо. После изгнания гитлеровцев это сооружение было нами использовано для бытовых нужд заповедника — была устроена банька. Она состояла из крыльца, маленьких сеней-раздевалки размером два на два метра и самой баньки-парилки с трубой, выведенной к вершине холма. Земляной потолок был обшит досками и укреплен на деревянных бревенчатых столбах, печь-каменка была сложена из камня-булыжника. Банька просуществовала до конца 1947 года. В начале 1948 года в связи с подготовкой Михайловского к юбилею 150-летия со дня рождения Л. С. Пушкина она по указанию руководства реставраторов «Ленакадемстрон» была разобрана, камни и доски увезены, а холму была придана та форма кургана, какую мы видим сейчас. В архиве Пушкинского заповедника сохранились две фотографии этого места, снятые перед разборкой блиндажа-баньки.

Итак, какой же вид, какой архитектурный характер имел михайловский грот в пушкинское время?

Полагаю, что холм в основном остался такой же, как сейчас. Он был насыпан тогда, когда по распоряжению Ганнибала был вырыт находившийся рядом глубокий пруд. Землей для холма послужил грунт, вырытый из котлована. В центре холма была устроена пещера. Вход в нее был обложен булыжными камнями в виде арки. Остатки камней и сейчас лежат у подошвы холма.

Пещера была неглубокая, стены ее выложены дерном, потолок держался на четырех деревянных столбах-спаях. Внутри грота, как то было положено и рекомендовано тогдашними парковедами, стоял дерновый диван или скамейка и небольшой, тоже дерновый столик. Иногда по вечерам здесь зажигалась лампада-светильник. Все было сказочно и просто.

Слово «пещера» довольно часто встречается в поэзии Пушкина михайловского периода…

Для восстановления этого ныне совсем забытого пушкинского памятника требуется совсем немногое. Главное здесь есть, остальное приложится.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.