Литургический текст как исторический источник[148] (По материалам московских изданий XVI–XVII веков)

Важность данной темы объясняется прежде всего тем, что от ранних периодов русской истории непосредственно сохранились именно литургические памятники, которые для XI–XII вв. составляют 90 % всех дошедших до нашего времени рукописей, для XIII–XIV вв. – не менее трех четвертей и даже для XV в. – более половины всех имеющихся в распоряжении историков подлинных текстов. Они давно являются предметом изучения лингвистов, исследователей истории Церковного устава на Руси, археографов, книговедов, но фактически очень мало исследовались как ценный, а для ряда проблем и незаменимый исторический источник.

Первостепенной обязанностью Церкви и православного государства, как она понималась обществом, было обеспечение возможности ежедневного литургического уставного общественного богослужения в храмах, а также богослужения частного – треб, совершаемых по всем сколько-нибудь важным поводам жизни человека, семьи, общества. Литургический текст сопровождал любого члена Русской православной церкви в течение всей жизни – от рождения (и даже до него) до смерти (и после нее). Специальные и обязательные литургические чины освящали все основные этапы жизни любого индивидуума и любого коллективного субъекта, которые признавались государством только после совершения обязательного специального богослужения. Это положение справедливо, идет ли речь о русской армии, деятельности приказов, государственной администрации всех уровней, жизни крестьянского, дворянского, царского двора. Закладка дома и города, сельскохозяйственная деятельность, начало издания любой книги на Печатном дворе – все начиналось или сопровождалось молитвой. Существовали специальные молитвы: «В начало и конец всякому делу», «В начало научению книжному», о спасении от пожара и мора, на прекращение дождя и на «бездожие», на «рытье кладезя» и «аки что в кладезь впадает поганое». Можно таким образом перечислить большинство событий в жизни личности и коллектива, по случаю которых полагалось обращаться с просительной или благодарственной молитвой к высшим силам, следуя нормам литургического текста и указаниям Церковного устава.

Словосочетание «литургический источник» не представляется вполне корректным, так как, во-первых, под этим термином можно понимать и все тексты, используемые во время богослужения, и тексты, входящие в важнейшие суточные неизменяемые богослужения, и дополняющие их тексты, состав которых зависит от периода лунного года, дня солнечного года и дня седмицы (недели). Во-вторых, согласно Уставу православного богослужения, его конкретное календарное осуществление, даже если возьмем только службу одних суток, представляет собой сложную систему, сформированную по устным правилам из текстов разного «жанра», возникших в разные периоды истории, находящихся в различных типах книг. И сочетание этих текстов для конкретного богослужения также зависит от сочетания лунного годичного цикла, дня солнечного года и дня седмицы, на который оно приходится.

Круг необходимых для совершения уставного общественного богослужения книг в позднем русском Средневековье исчислялся 10–20 типами: Евангелие, Апостол, Псалтырь, Минеи (12 или 2), Триоди постная и цветная, Служебник, Октоих, Шестоднев, Часовник (Часослов), Пролог, Устав. Сюда примыкают книги певческие, а также представляющие собой или части других, выбранные для удобства использования, или, наоборот, соединение нескольких книг в одной, или их адекватную замену. Например, в Канонник входят каноны – основные изменяемые тексты служб дней солнечного и лунного церковного года, а также каноны внекалендарные (ранние издания Канонника легко спутать с Часовником, так как и те и другие включали ряд общих текстов). В Псалтыри следованной (или Псалтыри с восследованием) собраны тексты собственно Псалтыри и богослужебных к ней добавлений: Часослова, Канонника, необходимых разделов Церковного устава и нескольких календарных приложений. Примером замены может служить замещение 12 Миней служебных двумя книгами – Минеей общей и Минеей праздничной.

Вновь создаваемые службы, т. е. службы именно русским святым и праздникам, написанные, как правило, русскими авторами, довольно долго в традиционные типы литургических книг не входили, а переписывались отдельно. В печатные Минеи они также до 20-х гг. XVII в. почти не включались[149]. Затем значительная часть служб праздникам и святым русского и славянского происхождения была издана в составе богослужебного сборника – Трефологиона (Цветослова), пять книг которого были напечатаны на Московском печатном дворе в 1637–1638 гг.[150]

В состав фактически каждой службы суток, седмицы, праздников входили тексты Писания – как Нового, так и Ветхого Завета. А вся Псалтырь, в зависимости от века и места богослужения (монастырская или приходская церковь), прочитывалась (и прочитывается) в течение одних суток или одной седмицы. Тексты, в том числе одни и те же, могут распеваться (целиком или частично) и в этом случае неразрывны с их мелодией (которая также может быть разной). Более того, одни и те же тексты, аналогично литургическому пространству и литургическому времени, могут иметь в контексте конкретной службы различное значение, проявлять, акцентировать различные пласты своего – как правило, многозначного – содержания.

Даже эти краткие замечания показывают, как размыто и неопределенно было бы понятие литургического источника. Поэтому анализу должен подвергаться литургический текст, т. е. специально написанный, созданный и использовавшийся прежде всего для целей богослужения.

Конкретный экземпляр такого текста и в большинстве случаев его прототип можно датировать, нередко локализовать, а изредка даже персонифицировать, т. е. установить его автора. При таком понимании объекта исследования вошедшие в текст данной службы или в данный чин богослужения фрагменты разных книг Писания могут быть рассмотрены под углом зрения задач и содержания именно всей службы, ее «героя» и ее эпохи. В таком контексте они становятся важной смысловой частью богослужения и чаще всего четко раскрывают его основную идею.

Литургические тексты, новые русские службы создавались талантливыми деятелями своего времени и оберегались всем авторитетом Церкви и государства более внимательно, чем даже правовые или политические.

Как правило, богослужения «на потребу» совершались далеко не только по «формальной» общественной необходимости, а по воспитанной веками действительной внутренней потребности, которая становилась и оставалась существенной частью менталитета любого индивидуального и коллективного субъекта средневековой России, сопровождая человека в будни и праздники, в дни величайших общественных и личных событий, во время раздумий, печали и радости.

Таким образом, первой характерной чертой литургических текстов как исторических источников является всеобщность их функции как относительно самого процесса жизнедеятельности общества, так и относительно любых социальных субъектов, это общество составляющих.

Эта очевидная «внесоциальность» литургических текстов в определенном смысле является чисто внешней, так как многие из них по самой своей направленности по-разному воспринимались представителями разных социальных слоев. Конечно, речь идет далеко не обо всем объеме литургической литературы, а об определенных чинах, посвященных раскрытию социально-политического учения, – например, о чинах присяги, исповеди и т. п. Эта проблема – одна из основных при изучении социальной и исторической психологии эпохи, общее и различное в которых во многом формулировалось именно в зависимости от литургического текста – важнейшего источника по проблемам государственной идеологии и политики[151].

Особенно яркой с этой точки зрения является Служба на Положение Ризы Господней, написанная в 1625 г. митрополитом Киприаном (Староруссинским; с 12 декабря 1624 г. – митрополит Сарский и Подонский) по случаю дара шаха Аббаса, пославшего в Москву часть одеяния, которое считалось хитоном Иисуса Христа[152].

Важнейшие черты литургического текста как источника: его уникальная временная и социальная «всеобщность», наивысший, наравне с Писанием (которое, как уже сказано, составляло обязательную часть богослужения), авторитет, личное участие в богослужении (в идеале – каждого), персональная и коллективная заинтересованность – определяют влияние литургического текста на историческую психологию и на характер национального менталитета русского народа[153].

Знание и умение понимать литургический текст значительно облегчает осмысление сложных вопросов прошлого. Анализ литургических текстов общественного богослужения помогает понять возникновение, роль и прочность складывания и поддержания так называемой царистской идеи – народной веры в доброго «царя-батюшку». Тезис христианского учения: «Нет власти не от Бога» – определял обязательность развитой и постоянной молитвы за властей предержащих. Ежедневные неизменяемые богослужения включали многократные (пять-шесть раз и более в службах даже будничного дня) «просительные» молитвы, «ектеньи», во время которых присутствующие в храме молились прежде всего за царя (имярек), членов его семьи и за остальные духовные и светские власти, а те должны были обеспечить возможность праведной жизни каждого молящегося и спасения его души. Церковная и светская власти следили за правильным во время богослужения «возношением царского имени», т. е. за точностью формулы именования верховного правителя, которая менялась по мере укрепления русского самодержавия, но всегда четко выражала самую сущность государственной идеологии. Нарушение формулы во время богослужения рассматривалось как преступление и приводило к самым тяжелым последствиям – не только снятию церковного сана, но и осуждению на каторжные работы. Тем более преследовался отказ от молитвы за царя, приравниваемый к прямому бунту против верховной власти. Вся ранняя история русского старообрядчества – пример борьбы с царем-антихристом, и прежде всего – в форме отказа от произнесения обязательной молитвы за него.

Вместе с укреплением единодержавия изменялся и календарь годичного церковного богослужения. В XVIII в. уже почти треть дней года была предназначена для обязательного богослужения в честь представителей правящей династии – дни ангела, восшествия на престол и поминовения членов царского рода. Эти службы должен был, под страхом наказания, со всей торжественностью совершать сам соборный протоиерей или иерарх, если таковой в церкви в этот день мог совершить службу. Богослужения посвящались как прославлению господствующей власти, так и проклятию ее противников. Ежегодно в первое воскресенье Великого поста совершали чин анафематствования[154], во время которого проклинались враги Православной церкви и православного государства, начиная с Ария и кончая новыми российскими бунтовщиками. Возникли хорошо известные чины богослужений, в которых призывались громы небесные на головы врагов православного государства (молебны о победе над «агарянами» и т. п.) и формулировались цели внешней политики. Согласно этим текстам, необходимость расширения границ государства объяснялась тем, что миссия русского царя и его обязанность перед Господом – победить инаковерных и освободить покоренных ими православных.

Специальные чины и тексты молебнов систематически создавались в зависимости от потребностей церковной и государственной жизни. Таковы созданные и напечатанные осуждающие противников церковных реформ патриарха Никона чины «О умирении и соединении православный веры и [освобождении от бед, належащих православным от сопротивных сопостатов»[155], в которых проклинались «еретики и раскольники», «противники» Русской православной церкви и православного царя. Литургические тексты русского происхождения отнюдь не были, как недавно считалось, малопонятными, далекими от интересов каждого, лишенными напряжения, равнодушно воспринимаемыми молящимися. «Звери лютые», «отступники звероподобные», «пасти кровавые» – вот как описывает противников церковных реформ патриарха Никона вышеупомянутый молебен, тем не менее названный «О умирении…». Из литературных памятников XVII–XVIII вв. эти тексты своей страстностью больше всего напоминают слова Радищева: «звери лютые, пиявицы ненасытные…» В том же молебне говорится об учении «раскольников» как о «безбожном», «хульном, безглавном и юродобесящемся», которое Бог должен «разрушить, искоренить, ни во что же обратить» и обязательно «под нозе верному христианскому царю покорить».

В текстах русских служб наряду с вошедшими в фольклор образами встречаются народные поговорки и эпитеты. В то же время текст богослужения не мог быть написан обыденным языком, от которого литургический язык должен был обязательно отличаться. (Слово в богослужении – тема, заслуживающая специального рассмотрения.) Цели, для которых предназначался литургический текст, достигались только при условии не просто понятности, но обязательной доходчивости и эмоционального воздействия. И действительно, если литургический текст несравним ни с одним типом средневековых текстов по своей всеобщности, то так же уникален он и по силе своего влияния, обеспечиваемого не только частой повторяемостью, но и личной заинтересованностью каждого, и сопровождающим слово богослужения воздействием литургической музыки, церковной архитектуры и живописи, особого света и даже запаха, – богослужение в храме воздействовало почти на все человеческие чувства, чем и достигалось его особое влияние на верующих.

Природу литургического текста как исторического источника во многом определяет его синкретичность, характерная вообще для средневековой культуры и литературы. Для литургического текста, а значит, и для характера изложенной в нем информации синкретичность и сопровождающая ее обобщенность принципиальны. Однако всеобщность в богослужении, когда речь идет о земных делах, исходя из самой учительной функции литургического текста, раскрывается в конкретном. Например, во время чтения Всеобщего синодика[156] в тысячах русских церквей XVII в. люди молились за всех православных христиан, ранее почивших, но не просто «за всех умерших», как стали произносить позднее, а конкретно – за умерших определенным типом смерти; при этом могли перечислять 25 (!) причин смерти. В одном из текстов рукописного Синодика XVII в. вначале перечислялись пять типов смерти во время военных действий, а затем поминали людей «от немец, вогулич, самоеди погибших», что позволяет локализовать список Синодика северными землями Руси, скорее всего их Северо-Востоком, так как в том же списке Синодика есть детали, характерные для Урала: упоминаются души людей, «с высоты гор спадших», «в пещерах ископанных и в расщелинах каменных измерших, в пропастех земных ужную смерть приимших» и «по повелению цареву златую руду копавших и Персию засыпанных». Последнее же, 25-е прошение заставляет нас воочию увидеть быт XVII в. Оно посвящено памяти «кусом подавившихся и крохой поперхнувшихся». Трудно рекомендовать более полную по содержанию, более краткую по объему и совершенно точную, согласно самой своей функции, характеристику жизни российского общества раннего XVII в., чем этот текст.

Хотя к этим источникам едва ли нужно подходить только с точки зрения наличия в них информации о конкретных фактах истории и о репрезентативности этой информации, такая информация в определенных литургических текстах тоже встречается; ее происхождение и функция обеспечивают максимальную ее достоверность. Однако в разветвленном, детализированном и функциональном литургическом мире, как и во всей структуре рожденных функционированием сложного общества источников, необходимо знать, где искать ту или иную прямую информацию. Например, в текстах синодиков кафедральных соборов нередко приведены имена людей, погибших в битвах за Отечество, которых нет ни в летописях, ни в каких-либо иных источниках[157]. В Синодике кремлевского Успенского собора перечисляются люди, погибшие во многих битвах на протяжении веков.

Эти имена, по самой сущности и целям текста, должны были полностью соответствовать исторической реальности. Нередко в этих чинах мы находим неожиданные для столь «высокого» документа факты, однако вполне понятные с точки зрения той эпохи, – например, много говорит историку проклятие корчемникам, продающим «зелье» в розлив (рюмками). Уточнить датировку издания на Московском печатном дворе так называемых Листов о поклонах, в которых изложено решение Русской православной церкви по одному из спорных вопросов богослужения, послужившее непосредственным поводом начала раскола, увидеть напряжение и силу борьбы против этого решения, так же неожиданно позволяет чин анафематствования кремлевского Успенского собора (1684). В его тексте содержится анафема неизвестному еретику, замазавшему дегтем текст печатного «листа о поклонах» прямо на стене Чудова монастыря.

О службах русским святым сами церковные историки[158] писали как о «слишком житейских». Однако до настоящего времени нет какого-либо обобщающего их характер, особенности и историческую информацию исследования, подобного известному труду В. О.Ключевского. В отечественной литературе нет исследования (пожалуй, кроме уже давней книги Ф. Спасского), обобщающего материал служб русского происхождения на том археографическом и источниковедческом уровне, который сегодня достигнут применительно к другим типам памятников. Тексты служб ранним русским святым, подчас созданные через десятилетия и века после смерти реальных персонажей, изучались редко. Но именно они сыграли неоценимую и не оцененную еще роль в становлении русского национального менталитета, например в вопросах «терпения» – так много объясняющей черты национального характера, воспитанного на идеале русских святых. Достаточно напомнить характерный для России культ блаженных, ставших даже официальными покровителями высшей светской власти.

Специального изучения требуют и богослужебные чины, созданные в целях обслуживания самых разных и неожиданных для современного человека сторон государственной жизни. Например, политическое содержание текста «помазания на царство» или чины на закладку нового города, на победу над «супостатами», во время междоусобия или эпидемий.

Неисчерпаемый материал о жизни человека русского Средневековья мы находим в текстах богослужения «на потребу», т. е. на все те случаи жизни индивидуального и коллективного субъекта, когда им необходимо было освящение, признание, помощь и защита. Поскольку Церковь должна не только учить принципам богоугодной жизни, но и контролировать их исполнение, следя, чтобы грехи «искупались», ряд текстов посвящен именно этой задаче. Уникальную информацию содержат чины исповеди, составленные специально для разных категорий исповедующихся – иерархов, представителей власти, мужей и жен, юношей и девиц. Исповедь – покаяние в грехах и их прощение – и с точки зрения Русской православной церкви, и с точки зрения государства – важнейшее событие. Без исповеди невозможно причастие, а без причастия невозможно не только спасение души, но поступление на государственную службу или венчание, т. е. создание признаваемой государством семьи, обладающей правом наследования. Приведем только два говорящих сами за себя примера. В тексте исповеди начала XVII в. из 37 вопросов о грехах иерархов Русской православной церкви 12 вопросов (типа: не ставил ли попов за мзду) посвящены различным формам симонии, т. е. использования высокого церковного положения для достижения личной выгоды. В вопросах исповедующимся мирянам перечислены все запрещенные игры (в том числе шахматы) и зрелища. Для времени русского, даже позднего, Средневековья характерны многие древние формы исповеди и других молитв «на потребу». Это показывает исповедь женатых мужчин, которым задаются многочисленные вполне конкретно сформулированные вопросы о формах интимных супружеских отношений, которые все были греховны, кроме необходимых «для чадородия»[159].

Данная работа посвящена исследованию текстов печатной книги. Эта тема значительно полнее освещена в работах, связанных с изучением раннего рукописного наследия. Печатная книга XVII в., как показано выше, была уже широко распространена и имелась фактически в каждой церкви. Отношение к печатной книге прекрасно сформулировано в послесловии к Часовнику учебному 1685 г., в нем говорится, что молитва – ваше учащегося «глаголание» к Господу, а содержание книги – «Божия к вам беседа». Этому восприятию литургического текста в значительной степени, как уже упоминалось, способствовало воздействие синтеза церковных искусств: роспись церковных стен, иконописные лики, музыка песнопений, торжественные облачения церковнослужителей и даже запах ладана, – все это создавало совершенно особое влияние литургического слова.

В средневековом русском обществе не было не только принципиальных атеистов, но и сознательно неверующих. Встречается много недовольных приходским священником или епархиальным архиереем, состоянием церковной жизни; неправильным, на взгляд сомневающихся, пониманием вероучения или отправлением богослужения. Однако и проявляющие сомнения люди всегда обращались с верой к высшему Судье и готовы были ради веры идти на смерть.

Обязательное для всех общественное богослужение в идеале, по Уставу, должно было совершаться в храмах согласно календарю. В основе его лежали неизменяемые тексты, предназначенные для суточного богослужения, совершаемого в определенные часы. Именно эти тексты, повторяемые изо дня в день и содержащие самые общие положения христианской веры и христианской истории, составляли основу обучения вере и грамоте. Таким образом достигалось единство воспитания и образования, максимально широкое знание богослужения и его глубокое восприятие.

Воспитанный в советское, да и в перестроечное время человек с трудом понимает цели и сущность общественного богослужения, но историк не может не считаться с существовавшей и существующей для десятков поколений людей в течение многих веков (и все более – сегодня!) «литургической реальностью», в которой для верующего создается возможность непосредственного молитвенного общения с силами небесными. Вспомним возглас, утверждающий в наиболее таинственной части литургии верных, что «ныне силы небесные с нами служат». Персонализм христианства, особенно разработанный и действенный в православии, предполагает возможность и необходимость прямого молитвенного общения конкретной личности, человека, живущего в исторически определенном времени и пространстве, с вневременной, внепространственной, а значит, бесконечной и вечной личностью Божественной Троицы[160]. Особое значение в этом играла и церковная архитектура, обращающая не только глаза, но и «очи духовные» к «небесам», а окружающая молящегося живопись – «умозрение», или «богословие в красках» – призывала к словесному образу, расширяя и углубляя сведения и воздействие кратких тропарей и кондаков канонов праздникам и святым каждого дня[161].

В литургической реальности преодолевается несопоставимость и несоотносимость небесного и земного. Для этого необходимы, по учению Церкви, люди, получившие силой Духа Святого право совершать таинства (иереи, архиереи), слово (чин, последование, чинопоследование) богослужения, предписанное Уставом, а также специальное место (храм, алтарь), освященный архиереем антиминс и другие условия, необходимые для вхождения личности верующего в литургическую реальность, которые создавались Церковью. Все построение суточного, седмичного и годичного кругов богослужения готовит прихожанина к восприятию литургического времени и литургического пространства. Время в богослужении то бесконечно ускоряется (в службах суток символически повторяется вся церковная история – от сотворения мира до воскресения Христова), когда «миг равен вечности», то раздвигается – в службах года, то приближается к себе самому – например, в богослужениях Страстной седмицы. То же происходит и с литургическим пространством, когда храм становится вселенной, в которой пребывают Господь и Силы Небесные, а алтарь – то яслями младенца Христа, то гробом, то троном Божества.

Представить действительное влияние литургической реальности на народное сознание и менталитет людей прошлых столетий помогают примеры и из нашего времени, связанные с особенностями средневекового народного сознания, сохраненного русским старообрядчеством, пятый век исповедующим принципиальный традиционализм как основу своего исторического мироощущения. Говоря со многими наследственными сторонниками старой веры, мы, пройдя через ряд недоразумений и ошибок, вынуждены были понять, что большинство из них воспринимают события последних столетий не как собственно историю человечества, а века, прошедшие со времени раскола, – не как историческое время.

Христианское понимание процесса истории – это история раскрытия в мир идеи понимания Бога, возрастания ее в мире и людях. Поэтому высшая точка человеческой истории в этой системе координат – пребывание на земле воплощенной второй Божественной ипостаси. С приходом же и победой в последней православной стране в середине XVII в. антихриста, по учению всех направлений старообрядческого движения (выраженному реже сознательно, чаще бессознательно), история останавливается, прекращается, а точнее – продолжается только в пределах старообрядческих общин, для сохранивших «истинную» веру. Поэтому задаваемые неопытными исследователями вопросы об истории веры вызывали всегда у информанта желание рассказать об апостолах, о святых Ольге и Владимире…

Время собственной жизни тем более не воспринималось как время историческое, а только как время личного опыта, которым можно и должно поделиться с молодыми.

Летом 1976 г., когда американцы подлетали к Луне, мы работали в беспоповских старообрядческих общинах Нижегородской земли (Горьковская область). И тогда видели страх, испытываемый старым знакомым, поспорившим «на бороду», что «Господь не допустит людей коснуться Луны», так как это уже не земное, а «небесное» пространство, земным тварям недоступное. Каясь в своем греховном споре и боясь потерять незаменимый символ истинности и мужественности, наш знакомый пытался найти с нашей «ученой» помощью выход из создавшегося положения. Но, прежде чем нога астронавта коснулась первого из небесных тел, коллективный традиционный разум общины нашел приемлемое разрешение противоречия. Было признано, что не люди нарушили заветы Писания, а Господь, в руках которого время и просторы Вселенной, расширил земное пространство, включив в него и ближайшее к Земле небесное тело[162].

Учитывая тысячелетнее влияние литургических текстов и литургической реальности на народное сознание, гораздо легче понять особенность народного менталитета: идеи и положения, рожденные текстами богослужения, закрепляются в нем как конкретизация и жизненное воплощение основных постулатов Писания. В этом контексте вполне определяется и конкретно-историческая проблема сочетания в народном сознании христианства и язычества, продолжающего и ныне жить в так называемом народном православии, которое пользуется, например, языческими по своей сущности, хотя вполне христианскими по форме заговорами-молитвами. Недаром книги, в которые входили эти тексты в их народном варианте («поганые», то есть неправильные, «дурные» требники), как правило, официальной Церковью уничтожались. Эта проблема, столь актуальная и всесторонняя для средневековой Русской церкви, в более позднее время по вполне очевидным причинам также перешла в сферу богослужения. Сегодня она снова становится все более актуальной.

Можно было бы назвать еще многие снова и снова возникающие в историческом массовом сознании проблемы, в большей или меньшей степени, прямо или косвенно объясняемые требованиями и содержанием православного богослужения. Таковы вопросы истинной и ложной власти и ее легитимности, истинной и ложной Церкви, человеческого долга и т. п. Очевидно, что каждая новая эпоха дает свои ответы на эти вопросы, ссылаясь на одни и те же слова Писания и богослужения; возможность многозначной интерпретации их заложена в сущностных особенностях литургического текста.

Остается пока еще нерешенной проблема типологии богослужебных текстов как исторических источников. Поскольку им всем свойственна фактически единая общественная функция, наиболее четкая классификация этих текстов возможна исходя из внутренних принципов организации самого богослужения. Такой подход позволяет выявить тексты неизменяемых суточных служб, формулирующие наиболее общие положения православия, конкретизирующие основные моменты христианской истории; изменяемые части служб двунадесятых и великих праздников лунного и солнечного церковного года; тексты богослужения «местных» (русских) праздников и памятей русских святых. Среди текстов, не обязательных для всего общества, т. е. «на потребу», необходимо выделить тексты, обслуживающие всестороннее функционирование семьи и личности, сопровождающие человека в самых различных жизненных ситуациях, несомненно во многом определяющих историческую психологию эпохи. Более подробно эти проблемы исследуются в следующей статье данной книги – «Слово богослужения и этноконфессиональное сознание русского народа».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.