ГЛАВА 1 РУССКИЙ ХАРАКТЕР

ГЛАВА 1

РУССКИЙ ХАРАКТЕР

Кто только не наблюдает за русскими...

В слове «Россия» для многих иностранцев так и слышится грубое обаяние ледяной водки, меховых шапок, девушек по имени Natasha, черной икры и баснословных денег. Героиня Фэнни Флэгг мечтает отправиться в Россию и стать шпионкой, а потом вернуться в Америку в норковой шубе, богатой дочерью невероятно успешного бизнесмена.

Мы, русские, наверное, больше всех любим наблюдать за собой. Наблюдать – это какое-то бесполое и безвольное слово, что-то вроде союза. Поэтому мы любим глубокомысленно рассуждать.

Сколько самими нами сказано высокохудожественных и критических слов о России! Высокохудожественные написаны с такой страстностью, которая может сравниться разве что с религиозным пылом. Писатели, обозревая родину, интересуются самыми разнообразными вещами, заставляют своих героев встречаться с интересными людьми, вести душераздирающие беседы о том и о сем. О мироздании. О Родине.

Лирики веками нагнетают всякими интимностями свой личный поэтический словарь, объясняясь в любви то к березке, то к осинке, то к ракитке, к которым испытывают особую привязанность, обремененную романтическими оттенками грусти и отчаяния.

Художники слова любят пускаться в эффектные лирические отступления. Оглядываются назад, к истории, заглядывают в будущее, мечтают, фантазируют, гнобят действительность. Проходит несколько лет, наши писатели вдруг прозревают и убеждаются, что раньше все было как-то лучше, они были молодыми и красивыми, и Родина была хоть куда, и теперь их угнетает мысль, что раньше им не хватило сообразительности или смелости понять что-то очень важное. В том, что ошиблись, признаваться как-то не желается. Писателям нравится смаковать упущенные возможности, сожаления придают их жизни философический аспект – очень удобное оправдание для жалости к себе, которых Родина так и не поняла.

Писатели, конечно, допускают, что ответственность отчасти лежит на них, хотя основную вину неизменно приписывают Родине. От этого взгляда исходит запах, свойственный отсыревшим чемоданам. Да кто станет принюхиваться? Писателям хочется изменить мир и хочется научить читателей изменять мир.

Страстное желание изменить мир рождается из нашего неумения изменить себя. Все идеи, предлагающие человеку стать орудием борьбы за что-нибудь, – это попытка отождествить охотника и ружье, из которого он стреляет. В итоге получается порочный круг, который ни один мыслительный парадокс не способен разорвать. Возможно, писателям следовало завести роман не с Родиной, а с березкой-осинкой-ракиткой. Так или иначе, цитаты из писателей оседают в школьной программе, и подростки проникновенно цитируют что-нибудь про Русь, про жену, про что-нибудь до боли...

Все эти жеманные блоковские сравнения России с женой напоминают картинку из эротического сна – все такое раздетое и заманчивое. Сексуальный потенциал в стихе зашкаливал за астрономические цифры. Даже обидно, что ничего не произойдет. Хотя, если честно, не обидно.

Тематика критических работ при видимом разнообразии очевидно скудна: люблю без оговорок, хотя куда без них; ненавижу, как соседа с верхнего этажа; печалюсь о себе; пусть родина сама меня полюбит. Пафос многих критических штудий традиционен, но с курсивной поправочкой: «Не повезло мне родиться в этой стране». Настроение других критических работ более радикально: «Запад есть Запад. Все остальное – Восток... Во всем, что у меня плохо, виновата Россия, именно в этом корень ее проблем».

Некоторые авторы видят все наши горести в том, что мы так и не стали частью мирового процесса. Да полно, вспомним, как мы стали. Россия 1990-х – нулевых гордилась, что стала частью этого самого мирового экономического процесса, и была настолько одержима судьбой доллара, что достаточно было кому-нибудь на нью-йоркской бирже не вовремя чихнуть, на улицах Костромы или Томска начинали плакать старушки и дети. Видимо, какого-то другого мирового процесса мы стали частью. Но не того, какого надо.

Есть теоретики, которые с рассудочным сочувствием рассуждают о том, как было бы здорово, если бы Россия взглянула на их идеи и приняла их. Сразу. Не раздумывая. Тогда бы возникла чаемая интеллектуальная и духовная совместимость, которая непременно породила бы непринужденность и спокойное удовольствие, испытываемые в присутствии друг друга. Хочется им, чтобы России нравилось смотреть, как они что-то делают: заваривают чай, терзаются немыслимыми мыслями, переворачивают страницы книг, томно потягиваются на диване. Чтобы в этой их дружбе не было и намека на чувство вины. Потому ни один из них не будет считать себя зависимым от другого. Им нравится смотреть на Россию во сне, потому что в первую очередь их дружбу-созерцание скрепляет очень редкое чувство любви, точнее, его отсутствие.

Эта позиция напоминает восьмидесятипятилетнего профессора-игруна, который с трудом находит собственные колени и часто его рука попадает на колено сидящей рядом аспирантки.

Отдельная тема – истории про отечественную историю.

Есть истории, прочитав которые сразу же представляешь автора – этакий сумасшедший ученый из фильма ужасов, долго просидел в одиночке, и теперь ему нужно высказаться. От таких историй исходит порыв нарастающей силы, рядом с ними трудно дышать, как во время грозы, наводнения, пожара, торжественного мероприятия.

Есть и идеи, настолько притянутые-растянутые, что кажутся снятыми с плеча борца сумо. Многие авторы исторических произведений о России на самом деле сказители, несостоявшиеся былинники, обладающие эго размером с трехтомник сказок Афанасьева. В этих концепциях русской истории все как-то нагромождено, весь обеденный стол устлан торжественными цитатами, но приобщиться к пышной трапезе не выйдет, нет даже места, куда девать локти – сплошные торжественности.

Слушать легендарные истории из легендарного прошлого России невыносимо. О боже, что угодно, только не это. Лучше уж предаваться несбыточным мечтаниям, чем пересказывать нелепейшие благостности. Поверить в них даже не пытайтесь. Сплошная гимноргастика. И ничего более. Все эти легенды про безутешную вдовицу, бредущую с сыном-малолеткой по снеговой пустыне, про встречу с царем, про подаренный рубль.

У авторов этих рассказов вид человека, который наблюдает деревья и траву только по телевизору. Эти истории подыгрывают желанию каждого из нас – иметь честную, справедливую предысторию – и внушают пасторальное видение прошлого. Нас кормят горсткой сладеньких мифов, нам пытаются внушить мысль о распрекрасном прошлом. Родина не в этом. Совсем не в этом.

От этих мифов несет скукой, как от белья с высохшим, застарелым потом, скукой смертной, способной нагнать тоску на развеселого Петрушку, и он с трудом сдерживает зевоту, даже челюстям больно.

Ну как, скажите, может человек, вместо того чтобы думать о будущем, столь настойчиво бальзамировать прошлое, сокрушаясь по ушедшим старым добрым дням прошлого года, прошлого месяца, прошлой недели.

Наша история часто похожа на дымящийся пистолет. Чей-нибудь труп лежит неподалеку. Человека убили, идею ухлопали, надежду завалили. Всегда дымящийся пистолет. Не все так просто.

Нельзя обойти вниманием и критиков-печальников. Раньше им родина нравилась, им было что сказать друг другу. Теперь печальники не ощущают былого душевного комфорта, лишь недосказанность, лишь ощутимая холодность на демонстрации, лишь очевидная вялость в лозунгах, лишь безвольное усилие, которое требуется, чтобы поинтересоваться: куда несешься ты?.. И все, пока все. Скандалы, обиды, подозрения, прямые обвинения, внезапный страх – эти удовольствия еще только ждут.

Особая статья – рок-н-ролл о России. Здесь мало не покажется. Эти парни просто чума. На уме только ураган, слезы, кровь и всякая подобная дребедень.

В песнях обязательно осенние декорации, чтобы этак философски сказать: ах, на кого ты нас оставил, Александр Сергеич! Непременная эпитафия Руси. Припев: Русь, встань с колен. Снедающая тревога о себе, некрасивом, нелюбимом девушкой и ею же непонятом. Депрессивные муки эгоистического раскаяния, слезы о том, что осенью с девушкиной любовью как-то хреновато получается. Любовь стекает в канализацию. Вновь эпитафия Руси. И обязательно под коду: «Русь, встань с колен!»

Все это мифы, все это мысли, все это песни о Родине. Какую бы стратегию в выборе правильных мифов, мыслей, песен мы ни выбрали, чему бы ни доверили свою судьбу и надежду, ничего хорошего не жди. В жизни мифов нет компаса, нечем измерить их широту и долготу. В этой жизни точно одно – человек, в полусне сознания, рассматривает себя. И Родину.

Нужно быть строже, честнее. Надо признать, что в истории было все, и доказать, что прошлое, которое достанется нашим внукам, будет красивым и оптимистичным.

Нет никакого желания усомниться в правоте традиционной цепочки «причина – следствие»: я гражданин России, поэтому я люблю Россию. Все это так, но при этом... При этом все существует не потому, что действует, и даже не потому, что мыслит (в принципе это и есть разновидность действия), а лишь потому, что уже связано некими отношениями со всем остальным. Причина и следствие есть лишь частное проявление существующих отношений.

Вот примерно этими словами хочется описать свою любовь к Родине.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА I. MОКРУШИ (Две стороны Петербурга. Вводная беседа на Петровском острове. Характер местности. История ее. Обход типичных уголков. Эпизод со Свидригайловым.)

Из книги Петербург Достоевского автора Анциферов Николай Павлович

ГЛАВА I. MОКРУШИ (Две стороны Петербурга. Вводная беседа на Петровском острове. Характер местности. История ее. Обход типичных уголков. Эпизод со Свидригайловым.) Путь постижения образа Петербурга, преломленного Достоевским есть путь литературной прогулки, построенной по


Глава тринадцатая ХАРАКТЕР ДВИЖЕНИЯ

Из книги Основы сценического движения автора Кох И Э

Глава тринадцатая ХАРАКТЕР ДВИЖЕНИЯ «Подлинные же художники,— говорил Станиславский,— сами составляют свои краски из основных тонов... Этим они добиваются на полотнах своих картин самой разнообразной красочной гаммы всех тонов и оттенков. Мы поступаем так же с


Глава VI Новый характер питейного дела в отношении к духовенству, к боярам, к народу

Из книги Повседневная жизнь этрусков автора Эргон Жак

Глава VI Новый характер питейного дела в отношении к духовенству, к боярам, к народу В татарском кабаке, как в постоялом дворе, можно было есть и пить; в московском кабаке велено только пить, и пить одному народу, то есть крестьянам, посадским, ибо им одним запрещено было


ГЛАВА 4 РУССКИЙ ХМЕЛЬ

Из книги История русской литературы второй половины XX века. Том II. 1953–1993. В авторской редакции автора Петелин Виктор Васильевич

ГЛАВА 4 РУССКИЙ ХМЕЛЬ Цитата из новообрядческой Библии: «Выпив, русский человек понял, что это хорошо, и решил в себе ни в чем не отказывать».Пьют везде. Вот, казалось бы, швейцарцы только и заняты тем, что мастерят часы и спекулируют в банках. Ан нет. А. Г. Достоевская в


Глава 9 Русский язык в Австралии

Из книги Русский Египет автора Беляков Владимир Владимир

Глава 9 Русский язык в Австралии Как ни говори, а родной язык всегда останется родным. Когда хочешь говорить по душе, ни одного французского слова в голову нейдет, а ежели хочешь блеснуть, тогда другое дело. Л. Н. Толстой К чести русской эмиграции, прибывшей в Австралию в


Глава 7. Русский погром

Из книги Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому» автора Вишленкова Елена Анатольевна


«Русский характер»

Из книги Русская литература XIX–XX веков: историософский текст автора Бражников И. Л.

«Русский характер» Успех гравюр Рота у западного зрителя, а может быть, пример счастливой судьбы и доходы Лепренса оказались заманчивыми для целого ряда их собратьев по художественному цеху. Впрочем, побудительной причиной для приезда художников в Россию служили не