Ад или рай?

Ад или рай?

Но мы не сразу пошли, мы уселись у камина, в котором потрескивали поленья. Кот держал в лапе фарфоровое блюдце с изображением розово-каменного готического собора в Честере, главном городе графства Чешир, и прихлёбывал оттуда молоко, а я на английский манер сначала наливал молоко в чашечку, а затем добавлял туда крепкий и пахучий «Эрл Грей». Настроение у меня было не только туристическое (ведь предстояло утомительное топанье по англичанам), но и академическое — не бродить же по англичанам просто так, без научно-теоретических попыток глубоко проникнуть в их таинственные души?

— Нет никакой науки об английском национальном характере! — мяукал Кот, облизываясь. — Всё это химера, выдуманная шарлатанами для выбивания зарплаты, грантов и прочего из наивных дураков! И вообще слишком много развелось разных наук! Зачем они нужны?

— Как это нет науки об англичанах, если существуют англичане? — возражал я. — Представь себе русских без русской идеи, евреев без еврейского вопроса или сердце без кардиологии.

— Ты когда-нибудь пробовал национальный характер на зуб или на ощупь? Молоко в моём блюдце прекрасно распознаётся языком…

О, эти чеширские коты, отравленные английским эмпиризмом! Они долго принюхиваются даже к кусочку мяса, подозревая, наверное, что это муляж.

— Но позволь, разве возможно держать в руках понятия вроде «пространства» или «времени»? — возмущался я. — Но ведь они существуют! Или ты, подобно епископу Беркли и модному писателю Пелевину, — заблудший солипсист и считаешь, что мир вокруг нас лишь миф или сон?

Кот в ответ поднял лапу и стал умывать свою неизменную улыбку, намекая на то, что и я — лишь жалкий фантом в его зелёных глазах.

Неужели англичанин и китаец не отличаются друг от друга? Неужели они одинаково воспринимают мир? Почему итальянцы темпераментнее и говорливее англичан? Почему обитатель южных морей или индеец смертельно устаёт, поговорив с бледнолицым братом час-другой? Чем русский отличается от англичанина?

Чеширский Кот лишь загадочно улыбался, а мне хотелось, как положено, индуктировать и дедуктировать, анализировать, обобщать и делать надлежащие выводы.

— Прекрати улыбаться, мне это мешает! — просил я Кота.

— Твой соплеменник учёный Тимофеев-Ресовский, известный в России как «Зубр», говорил: «Наука баба весёлая и не любит, когда к ней подкатываются с паучьей серьезностью», поэтому пусть моя Улыбка постоянно напоминает тебе о скуке и тленности твоих рассуждений.

И Кот в подтверждение своих аргументов смачно зевнул; собственно, для этого ему пришлось лишь растянуть улыбку по вертикали. Это обескураживало. И без того весь путь по англичанам и к англичанам был усеян острыми камнями и терниями, все очень напоминало кружение по Аду великого Данте. Гении и идиоты в один голос орали что было сил о своих оценках англичан, и все настаивали на своей правоте.

Известна притча об одном путешественнике, который въехал в английский городок, выглянул в окошко из своей кареты и увидел рыжеволосого прохожего. Он зевнул, опустил шторы и с тех пор утверждал, что в этом городке живут одни рыжие.

Владимир Набоков пишет об аудиенции у Георга V писателя Корнея Чуковского, который «внезапно, на невероятном своём английском языке, стал добиваться у короля, нравятся ли ему произведения — «дзи воркс» — Оскара Уайльда. Застенчивый и туповатый король, который Уайльда не читал, да и не понимал, какие слова Чуковский так старательно и мучительно выговаривает, вежливо выслушал его и спросил на французском языке, ненамного лучше английского языка собеседника, как ему нравится лондонский туман — «бруар»? Чуковский только понял, что король меняет разговор, и впоследствии с большим торжеством приводил это как пример английского ханжества — замалчивание гения писателя из-за безнравственности его личной жизни».

Наши взгляды на другой народ формируются не только из прочитанных книг, но и под влиянием случайных событий. Турист, попавший в переделку с английскими болельщиками на международном футбольном матче, так и умрёт с мыслью, что все англичане фанатичны, злобны и ведут себя как вандалы. Новый русский глубоко убежден, что англичане — жулики, и всё потому, что его однажды крупно надули приехавшие в Москву английские бизнесмены. Они корчили из себя богатых джентльменов, говорили через губу, образовали фирму, а потом смылись (впоследствии оказалось, что в Англии они неизвестны, просто это были проходимцы, которые хлынули в российское Эльдорадо после 1991 года).

Зато выпускница педагогического института, упивавшаяся телесериалом «Сага о Форсайтах», бегавшая в «Иллюзион» на просмотры фильмов с Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли и никогда не видевшая живого жителя Британских островов, убеждена, что англичане — глубоко честный, порядочный и воспитанный народ, хотя и среди них попадаются нехорошие люди, вроде Сомса, который тоже не подлец.

А вот красавица ялтинка, без английского языка, но с маленькой дочкой на руках, вышла замуж за очаровательного англичанина, который вывез ее с дочкой в свой дом в провинции Йоркшир. Насмотревшись сериалов о богатых, которые плачут, она считала, что будет кататься как сыр в масле, а оказалось, что дом маленький и его еще надо выкупить, а хорошие врачи стоят денег и бесплатная медицина требует записи в очередь, иногда за несколько недель. Когда она развелась и вернулась в Ялту, ее представление об англичанах уже потеряло розовые тона: жадные, злые, считающие каждый пенни, склочные, невоспитанные, ставящие детей ниже собак: их собственные создания почти в голом виде валяются в холодной, грязной луже в то время, как мамаши попыхивают рядом сигареткой и болтают о распродаже в «Вулворте».

Вот так пишется история

Совсем недавно я оказался за праздничным столом с почтенным редактором журнала, который никогда не был в Англии и очень этому рад. Конечно, я удивился: чему тут радоваться? Оказалось, что он Англию на дух не переносит, просто терпеть не может, и поэтому ноги его там не будет! Почему?! Да он просто любит и уважает своего зятя, а тот недавно провел целую неделю в Англии и пришел от нее в ужас. Я пытался возражать, я приводил многочисленные аргументы в пользу Англии, но редактор лишь скептически усмехался: мол, мели, Емеля, твоя неделя! Надеясь его смягчить, я стал подливать ему виски, он с удовольствием его глотал (видимо, потому, что скотч шотландского, а не английского происхождения), но не сдавался. Я осторожно намекал, что, бесспорно, любимый зять — умница и прекрасный человек и Англия, конечно, не рай небесный, но ведь все люди могут ошибаться. Мы расстались врагами: не подав руки, он взглянул на меня, как солдат на вошь, и всем своим видом дал понять, что я враг России и английский шпион.

Что мой почтенный редактор, если сам Фёдор Достоевский, всегда ненавидевший, как и большинство русских писателей, «буржуазность» и в 1862 году впервые посетивший Лондон, нарисовал совершенно жуткую картину:

«Говорили мне (не зять ли? — М.Л.), например, что ночью по субботам полмиллиона работников и работниц с их детьми разливаются, как море, по всему городу, наиболее группируясь в иных кварталах, и всю ночь до пяти часов празднуют шабаш, то есть наедаются и напиваются, как скоты, на всю неделю… Точно бал устраивается для этих белых негров… ругательства и кровавые потасовки. Всё это поскорей торопится напиться до потери сознания… жены не отстают от мужей… дети бегают и ползают между ними».

Как гениально всё сгущено! Но изрядная доля истины присутствует, как и в любом пристрастном суждении[15].

Писательница Одетта Кейн застыла около общественного туалета в центре Лондона, пытаясь вникнуть в суть надписей «Джентльмены один пенни. Мужчины бесплатно». «Леди один пенни. Женщины бесплатно», к мадам даже подошел полисмен и деликатно поинтересовался, имелось ли у нее пенни. Видимо, писательская душа трудилась у входа в туалет так долго, что захлебнулась от любви к англичанам: «Вежливые, добрые, обязательные, терпимые, умеренные, сохраняющие самоконтроль, с чувством справедливой игры, жизнелюбивым характером, приятными манерами, спокойствием»[16].

Не буду никого осуждать: все мнения о нациях отличаются друг от друга лишь разным уровнем приближенности к Истине (если она существует), эмоции и личные наблюдения всегда, воленс-ноленс, образуют фундамент оценки, несмотря на самую изощренную игру ума.

У англичан всегда хватало ненавистников. Швейцарский учёный Мюро в конце XVII века сравнивал англичан с собаками: «молчаливые, упрямые, ленивые, упорные в драке». Германский поэт Генрих Гейне задыхался от злости, предупреждая против «вероломства и коварных интриг карфагенян Северного моря», «самой противной нации, которую Бог создал в гневе своем». Уважаемый писатель и шпион Даниель Дефо считал своих соплеменников «расой самых отъявленных негодяев». Наполеон презрительно именовал англичан «нацией лавочников». Наш дорогой Ильич тоже их заклеймил (естественно, ненавистную буржуазию, ведь трудящиеся подобны ангелам небесным!): «Везде и всюду они лицемерны, но едва ли где доходит лицемерие до таких размеров и до такой утонченности, как в Англии».

Певец «потерянного поколения» Первой мировой войны английский писатель Ричард Олдингтон написал ещё круче: «Добрая, старая Англия. Да поразит тебя сифилис, старая сука…» С писателя много не возьмешь, его всегда заносит перо, а вот блестящий дипломат и разведчик Роберт Брюс-Локкарт, известный своими хитроумными заговорами против большевиков: «Англичане имеют много достоинств и немного недостатков. Последние включают их любовь к деньгам… Поскольку они считают себя наиболее справедливыми и наименее продажными среди других народов, то претендуют или претендовали на божественное право руководить другими расами, известное как «бремя белого человека».

Отрывок из личного письма агента английской разведки, латыша Силоройса (выкопан в архивах КГБ), который по заданию СИС бился в Прибалтике против советской власти: «На основе своей многолетней работы я пришёл к выводу, что англичанину можно верить только тогда, когда он мёртв… Англичане всё калькулируют, даже риск, к сожалению, за наш счёт».

Ужасный народ!

Но гром победы раздавайся! Вереницы и целые армии англофилов, англоманов и просто потерявших голову от Англии намного превосходят число зловредных англофобов и прочих сомнительных типов.

Патриархом англофильства, как ни странно, считается ядовитый Вольтер. Трудно поверить, что из его желчно-ледяных уст вырвалось эмоциональное: «Прокляни меня Бог, но я люблю англичан. Прокляни меня Бог, если я не люблю их больше, чем французов, прокляни меня Бог!» Конечно, великий философ не являлся обожателем английской кухни или английской культуры, он видел в Англии, покончившей с абсолютной монархией, образец для Франции: свобода! власть закона! частная собственность!

Немецкий философ и публицист XVIII века Георг Лихтенберг тоже рассмотрел в общественном устройстве Англии образец для подражания и всей душой симпатизировал ее жителям. В Англию был бесконечно влюблен американо-испанский философ и поэт Джордж Сантаяна, написавший в 1922 году «Монологи об Англии»: «Если мы считаем, что главное в них — приверженность к обычаям и условностям, то стоит задать вопрос: как же получилось, что Англия является раем для индивидуальности, эксцентричности, ереси, аномалий, хобби и юмора? Где еще человек сообщит вам с гордым вызовом, что он питается лишь орехами или что он через медиума находится в переписке с сэром Джошуа Рейнольдсом?»

Я сам обожаю чудаков, которые скрашивают порою тусклую обыденность, и если покопаться, в России тоже обнаружатся толпы изобретателей вечного двигателя, волшебников, целителей, строителей необычных жилищ.

Голландский писатель Ян Бурума выпустил в 1999 году благожелательную книгу об англофильстве — «Англомания», его список выдающихся англоманов охватывает не только Вольтера, но и Гете, и отца итальянского национализма Мадзини. По его мнению, англофильство особенно пышно расцвело после Второй мировой войны, когда многие европейцы, в страхе перед Гитлером, эмигрировали в Англию, однако ныне представители этого племени, вроде профессора Оксфорда Исайи Берлина, уже вымирают. Правда, Бурума осуждает английскую ксенофобию и «отвратительную привязанность» к своей стране. «Британский миф… — пишет он, — может служить свободе, но он также является осуждением всего иностранного».

Американскому писателю Ральфу Эмерсону в Англии нравилось абсолютно всё, причем до слёз, американский поэт Огден Нэш считал англичан «самым эксклюзивным клубом» в мире, а английский писатель Дэвид Лоуренс писал: «Англичане, несомненно, самые милые люди, и каждый делает всё таким легким для других, что почти невозможно устоять».

— Да что ты всё о богеме и о богеме? — встрял Чеширский Кот. — Будто нет приличных людей среди тех, кто нас любит. Не сошелся же свет клином на писаках! Вот один голландский торгаш долгие годы свято хранил и ныне выставляет на обозрение окурок сигары самого Уинстона Черчилля. А знаешь ли ты, что до сих пор французские, голландские и итальянские денди на английский манер щеголяют в синих блейзерах и клубных галстуках? А разве ты сам не натягиваешь на себя пиджак из твида «Харрис»? У нас масса искренних поклонников и почитателей, одних притягивают веджвудские вазы, других — полосатые костюмы, третьих — чиппендейлская мебель. Германский принц фон Пюклер-Маскау был без ума от английских садов, а организатор Олимпийских игр барон де Кубертен уверовал, что английское регби создает мужчину и джентльмена. А вот несчастный кайзер Вильгельм Второй разрывался на части от любви и ненависти к Англии!

Мой случай.

Ведь я самый настоящий Близнец, мечущийся, как Буриданов осёл, между двумя охапками сена. Боролся с заклятым врагом, ненавидел жуткий капиталистический строй и в то же время нежно писал о газовых фонарях и белесых аббатствах Лондона, вздыхая:

Я безвозвратно, как радар,

Впитал твоё тепло.

Так любят женщину, когда

Ни горько, ни светло.

И как не любить Лондон! Свободно, и никто не обращает внимания, — ходи по Оксфорд-стрит хоть голый, хоть вываленный в смоле с перьями. И обязательно, во всех случаях, при любых обстоятельствах — «thank you!». В какой еще столице к вам, растерянно стоящему с развернутой картой посредине Слоун-сквер, подкатится старушка — божий одуванчик и ласково спросит: «Могу я вам помочь?» Где еще такие великолепные парки со скамейками и газонами, на которые приятно плюхнуться, сжимая в руке бутылку пива «Гиннесс»? И добродушно выстаивает длинная очередь, и никто не упрекнет за медлительность («что вы, дядя, чешетесь?»). И английское чувство «справедливой игры»… Справедлива эта «справедливая игра», ох, как справедлива!

Недавно подписал договор с английским издателем и только через неделю понял, как он меня, дурака, облапошил! Над чем они хохочут на своем скучнейшем телевидении? Подумаешь, толстяк поскользнулся на банановой корке! Неужели это тонкий английский юмор? А Лондон? Ведь это не только ухоженные дворцы и парки, сделайте пару шагов от Гайд-парка в сторону, выползите на цветной Ноттинг-Хилл, и тут же дохнет убогостью при всем блеске вывесок. А пригородные, слабо освещенные районы с облезшими многоэтажками, похуже наших спальных…

Но время проходит, и Лондон темнеет.

И с белой гвоздикой, в костюме вечернем

Сэр Генри смакует свой порт на Пэлл-Мэлле,

А Джон свое пиво в дешевой таверне.

Крепко засела во мне классовость, так и мучаюсь между двумя огнями в поисках таинственного острова!

А может быть, эти черно-белые, серо-буро-малиновые, разбегающиеся тона и есть Истина? Она приближается, и уже вот-вот ухватишь ее за хвост, и на миг кажется, что все или почти все знаешь об Англии. Нет, голубчик, птичка упорхнула, луч солнца не поймать, и ты как был невеждой — так и остался.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >