ГЛАВА 10 ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С ЖЕНОЙ

ГЛАВА 10 ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С ЖЕНОЙ

Несмотря на распространенное представление, ночные сорочки английских женщин не из твида.

Гермиона Джинголд.

«Сатердей ревью», 1955 год

Не так часто встретишь человека с пересаженной кожей на заднице. Мужчина, о котором идет речь, с двойным подбородком, лысеющий, лет пятидесяти с лишним, в костюме в полоску и хорошо сшитых туфлях, выглядит воплощением британской честности. Сразу чувствуешь, как он гордится тем, что на его слово можно положиться. Днем он управляет коммерческим банком. А ночью любит, чтобы его пороли до крови. Это его увлечение известно как le vice anglais — «английский порок».

Операция на ягодицах, в результате которой большая часть тысячи фунтов попала в руки косметического хирурга с Харли-стрит, стала необходимой вследствие того, что он всю жизнь подвергался телесным наказаниям. Как и при повреждении брови в боксе, рана может снова неоднократно открываться, прежде чем придется пересадить на этот участок новую кожу. Порки начались в детстве, и занимался этим отец. Поцелуи между отцом и пятилетним сыном были запрещены на том основании, что это не по-мужски. Телесные наказания полагалось «принимать как мужчина», поэтому во время порки он не должен был выказывать эмоций. Если мальчику удавалось перенести эту пытку и не заплакать, отец поздравлял его. В течение следующих десяти лет «моя задница подвергалась нападкам не менее семнадцати человек, включая родителей, няньки, учителей, старших учеников». Рассказывает он без намека на жалость к себе и вспоминает об этом со смехом. На этой стадии порка — обычное дело в английском частном обучении того времени — еще не имела сексуального подтекста. Она составляла лишь часть школьной системы, нацеленной на исполнение амбиций сквайра Брауна относительно его сына Тома и на превращение его в «смелого, полезного, правдивого англичанина, джентльмена и христианина».

Лишь когда молодой человек стал учиться в университете, воспоминания о порках в детские и юношеские годы стали пищей для сексуальных фантазий. Он читал поэта-садомазохиста Суинберна, эротические романы «Фанни Хилл» и «Историю О», однако выяснилось, что английские девушки не очень-то склонны реализовывать его порывы. Ничего не дал и брак: у жены мысль о порке тростью энтузиазма не вызвала. Затем последовали обращения к трем различным психиатрам, с помощью которых он пытался «вылечиться» от своей навязчивой идеи. В конце концов третий врач посоветовал ему не проводить жизнь в угрызениях совести, а потратиться и найти способ тайного удовлетворения этой потребности. Жена, с которой в остальном он вел нормальную супружескую жизнь и имел четверых детей, согласилась, что он будет удовлетворять свои наклонности в другом месте при условии, что никто, особенно дети, не увидит его зада, пока не заживут рубцы от ударов.

И вот его жизнь разделилась. Большую часть времени он вел жизнь представителя высших слоев общества: воспитывал детей, посылал их учиться в такие же дорогие школы, как и те, где ему впервые задубили задницу, а сам в это время разъезжал по миру — британский банкир, столп респектабельности. Вечерами он находил женщин, предпочтительно черных и мускулистых, которые за деньги отхаживали его. Во время одного из визитов в Нью-Йорк он открыл для себя процветающий клуб садомазохистов, где познакомился с людьми, которым нравилось, чтобы пороли их или пороть других. Оказалось, что больше всего его возбуждает не просто порка, а порка на людях. С тех пор этот коммерсант-банкир использовал любую возможность предаться своим утехам среди группы друзей или в клубах с незнакомыми, но разделяющими его наклонности людьми.

Разобраться, откуда такая потребность, довольно непросто. Человек посторонний, вероятно, ничего не вынесет из суждения одного средневекового путешественника об Англии, заметившего, что «англичане получают удовольствие от печали». Англичане далеко не единственные, кто увлекается этим, — в том, что он не прочь, чтобы его отшлепали, признается в своей «Исповеди» Руссо, — но называть это стали le vice anglais. Загляните в любую телефонную будку в центре Лондона и вы найдете полдюжины визитных карточек проституток, в которых без тени смущения предлагается телесное наказание. Один голландский торговец порнографией как-то поведал писателю Полу Феррису, что «суперспециализация англичан — это порка. Говорят, трахаться в Англии не разрешается, а пороть — пожалуйста». Ведется это, конечно, издавна: хлыст можно увидеть на стене комнаты проститутки Молль, изображенной на третьем листе серии гравюр Хогарта «Карьера проститутки». Англичанами написано множество литературных произведений на эту тему с такими названиями, как «Роман о порке». В XIX веке исключительно на флагелляции специализировались целые бордели. Англичане даже изобрели машину, с помощью которой можно было одновременно высечь нескольких человек.

Иностранных визитеров это увлечение смущало, и время от времени высказывались суждения, что подобное изначально практиковали англосаксы или что это результат чрезмерного увлечения англичан мясом. Традиционно считалось, что это увлечение высших слоев среднего класса развивалось у мальчиков в убогих викторианских школах-пансионах, где порка была основным средством устрашения. «Где же орудия наслаждения? — спрашивает мужчина у любовницы в романе «Ценитель искусства» Томаса Шэдвелла. — Я настолько привык к ним в Вестминстерской школе, что до сих пор не могу без них… Не жалей сил. Я так люблю, когда меня наказывают». (Доктора Басби, одного из директоров Вестминстера в XVII веке, «флагеллянты считали, возможно, лучшим экспертом по обращению с розгой, которого только знала Англия». Школа сия внесла еще один великий вклад в эту забаву: среди ее выпускников числится Джон Клеланд, автор «Фанни Хилл», описания порок в которой в значительной мере послужили распространению представления о том, что англичанам страшно нравится, когда их лупят.) Авторы викторианских порнографических рассказов о порках, конечно, подписывались такими именами, как Итонец или Старый Школьный Приятель, говорившими, что эти истории написаны теми, кого самих пороли в школе, и предназначены для таковых.

Несомненным фактом является и то, что регулярные встречи любителей порки проходят в «Мьюрской академии», клубе английских фетишистов, расположенном, представьте себе, в Хэрфорде, и являются они туда в специально пошитой школьной форме.

Я по наивности вообразил, что на самом деле это игра, в которой женщины лишь делают вид, что устраивают болезненную порку, а жертвы воображают себя озорниками-школьниками. Но банкир сказал, что я неправ: «Без боли все теряет смысл: с таким успехом можно лупить и диван».

А не считает ли он, что эта потребность появилась в результате порок в детстве?

«Ну, это было самое убедительное объяснение, которое давали психиатры. При порке отец требовал, чтобы я не плакал и не дергался. Если у меня получалось, он поздравлял меня. Эти «психи» считают, что испытываемая боль ассоциируется у меня с завоеванием любви и уважения. Что касается школ, нельзя не заметить, что англичанам нравится, когда их бьют тростью, ведь именно ею пользовались при порке в английских школах, а шотландцы, похоже, предпочитают кожаную ременную плетку, что была в ходу в школах Шотландии».

Было бы глупо утверждать, что «английский порок» получил среди англичан широкое распространение. Это не так. И, несмотря на название, он присущ не только англичанам. По мнению aficionados, знатоков, в протестантских странах Европы он встречается чаще, чем у католиков. Однако английскому лицемерию созвучна его центральная двусмысленность: то, что наказание — награда, а боль — наслаждение. Можно было предположить, что с отменой телесных наказаний в школах эта практика пойдет на убыль. Но очевидно, что это не так. Она процветает. «Этим занимаются люди из всех слоев общества: один из моих любимых родственных душ — водитель автобуса. А еще много женщин. Не знаю, как обстоят дела в самом дипломатическом корпусе, но жены двух высокопоставленных дипработников, появляясь в Лондоне, первым делом звонят мне с просьбой зайти и отшлепать их».

В романе Кингсли Эмиса «Выбирай девочку себе по вкусу» есть эпизод, когда в конце 1950-х годов героиня романа Дженни находит работу учительницы и переезжает в незнакомый городок. С ней заговаривает молодой человек. У него на лице выражение, «которое она давно привыкла замечать у впервые видевших ее мужчин, причем некоторые из них были уже в возрасте». Он простодушно открывается ей, спросив, не француженка ли она. И делает глупость. Опыт Дженни подсказывает ей, что если мужчины интересуются, не француженка — итальянка, испанка, португалка — ли она, значит, виды у них на нее больше коммерческие.

«Даже дома, на Маркет-Сквер. к ней однажды подошел мужчина и, узнав в конце концов, что она не проститутка, сказал, словно извиняясь: «Мне так неудобно, я думал, вы француженка». Интересно, что бы это была за жизнь, если бы я действительно жила во Франции?»

Франция и «заграница» — это обитель запрещенных удовольствий, и туда отправлялись, чтобы достать непристойные книги («Улисс» вышел в Париже) или пожить сомнительной в моральном отношении жизнью — то, что называется louche[41].

Слово это, вообще-то, французское и не имеет точного эквивалента в английском. Роман Кингсли Эмиса опубликован в 1960 году, когда в Англии, спустя тридцать лет после первой публикации на континенте, впервые появился запрещенный цензурой текст романа Д. Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей». («Неужели вы думаете, что вам захочется, чтобы эту книгу прочитала ваша жена или ваши слуги?» — вопрошал незабвенный Мервин Гриффит-Джоунз, обвинитель по возбужденному по этому факту делу об ответственности за непристойное поведение в суде Олд Бейли.) Представление англичан о Франции как о фантасмагории бесконечного совокупления имеет давнюю историю. «Считается, что французы знают о любви и о том, как ею заниматься, больше, чем любой другой народ на земле», — утверждал два столетия тому назад писатель Лоренс Стерн, и это мнение сохраняется и поныне. Летом 1997 года газета «Пипл» напечатала вклейку на четыре страницы— «Запрещенные французские секреты секса» с «эксклюзивными выдержками» из запрещенного доклада под редакцией некой мадемуазель «Enorme Poitrine»[42]. (По этой «потрясающей груди» сразу видно, что это выдумка англичан: ежедневный красочный парад «девиц с третьей страницы» в дешевых газетенках доказывает, что английские мужчины без ума от женских грудей.)

Помимо полезных советов, таких как «стоя на коленях, женщина не сможет стимулировать себе клитор, потому что ей придется оторвать руку от пола и она упадет», этот материал давал возможность полюбоваться многочисленными фотографиями моделей в чулках и подвязках. И во французских трусиках.

Это увлечение заграничной сексуальностью раскрывает маленькую ужасную тайну, на которой зиждутся отношения между полами в «респектабельном обществе» и говорить о которой не принято. Учебные заведения XIX века, которые, как предполагалось, выпускали из своих стен идеальных англичан и англичанок, наделяли и тех и других, при условии, что они обучались раздельно, совершенно разным отношением к жизни, и даже в браке им приходилось до самой смерти вести раздельную и неравноправную жизнь. Герой клубной среды — солидный, лишенный воображения индивидуум с курительной трубкой, который неизменно заказывал пудинг с изюмом, — в обществе дам всегда чувствовал себя не в своей тарелке, потому что воспитывался в одном чисто мужском заведении за другим. При наличии такой глубокой пропасти между полами иерархия, существовавшая в общественной жизни, не могла не находить продолжения в самых интимных отношениях.

Лицемерие немалого числа англичан, которые выставляют себя людьми высокоморальными, а сами занимаются развратом, принимает такие формы, что даже трудно поверить. Вместе с промышленной революцией возникли большие города, которые позволяли безнаказанно заниматься тем, что невозможно в более ограниченных сообществах с более упорядоченной жизнью. Считается, что еще в 1793 году в одном только Лондоне было 50 тысяч проституток. Сорок лет спустя еще один исследователь перечислял, из какой среды они появлялись:

«Модистки, портнихи, работницы на производстве соломенных шляпок и в скорняжном деле, швеи-шляпницы, шелкомотальщицы, золотошвейки, швеи на обувном производстве, продавщицы в лавках дешевого платья или работницы у дешевых портных, кондитеров, продавщицы в сигарных лавках, лавках модных товаров и на благотворительных распродажах, множество служанок, завсегдатаи театров, ярмарок, танцевальных залов, которые отличаются безнравственным поведением почти во всех местах общественного отдыха в больших городах. Назвать даже приблизительно число тех, кто регулярно занимается тайной проституцией в различных слоях общества, не представляется возможным».

Уличных проституток часто одевала хозяйка борделя и, пока они искали клиента, посылала приглядеть за ними своего человека на случай, если они попытаются скрыться вместе с одеждой.

К 1859 году полиции было известно о 2828 борделях в Лондоне, цифра, которая, по мнению журнала «Ланцет», была вполовину занижена, исходя из того, что на улицах насчитывалось до 80 000 проституток. Средоточием их бизнеса была Хеймаркет, где на многих лавках красовались объявления «Постели внаем». Гулявший в сумерках по Хеймаркет Федор Достоевский столкнулся с целыми армиями запрудивших улицу проституток — пожилых и молодых, привлекательных (Достоевский считал, что «во всем мире нет женщин красивее англичанок») и дурнушек.

«Все это с трудом толпится в улицах, тесно, густо [писал он]. Толпа не умещается на тротуарах и заливает всю улицу. Все это жаждет добычи и бросается с бесстыдным цинизмом на первого встречного. Тут и блестящие дорогие одежды и почти лохмотья, и резкое различие лет, все вместе… В Гай-Маркете я заметил матерей, которые приводят на промысел своих малолетних дочерей. Маленькие девочки лет по двенадцати хватают вас за руку и просят, чтоб вы шли с ними. Помню раз, в толпе народа, на улице, я увидал одну девочку, лет шести, не более, всю в лохмотьях, грязную, босую, испитую и избитую: просвечивавшее сквозь лохмотья тело ее было в синяках… Но что более всего меня поразило — она шла с видом такого горя, такого безвыходного отчаяния на лице, что видеть это маленькое создание, уже несущее на себе столько проклятия и отчаяния, было даже как-то неестественно и ужасно больно. Я воротился и дал ей полшиллинга. Она взяла серебряную монетку, потом дико, с боязливым изумлением посмотрела мне в глаза и вдруг бросилась бежать со всех ног назад, точно боясь, что я отниму у ней деньги».

Такую картину трудно забыть. Защитники викторианского Лондона — тогда величайшего города на земле — могли сказать, что Достоевский был там очень недолго, поэтому вполне возможно, что его рассказ — сплошные выдумки, основанные на каком-нибудь незначительном факте. Но подобные сцены запечатлел и Ипполит Тэн, французский профессор философии, приезжавший в Лондон в 1860-е годы.

«Больше всего [писал он] вспоминается Хеймаркет и Стрэнд вечером, когда нельзя пройти и сотни ярдов, чтобы не наткнуться на двадцать проституток; некоторые просят купить стакан джина, от других слышишь «это мне на арендную плату, мистер». Создается впечатление не разврата, а крайней, жалкой нищеты. От этой скорбной процессии на этих величественных улицах становится дурно, это ранит. Мне казалось, что я вижу бредущих мимо мертвых женщин. Вот где гноящаяся рана, вот настоящая язва английского общества».

В других европейских странах куртизанка могла приобрести респектабельность; существовало общепринятое пространство для grande horizontale[43].

Но в викторианской Англии все выглядело невероятно убого отчасти потому, что все делали вид, что этого бизнеса не существует, и отчасти потому, что это было проявлением коммерческой сути отношений между мужчинами и женщинами в самом неприкрытом виде. Проститутку нигде не принимали, потому что вне пределов реальности, определяемой кошельком клиента, ее просто не существовало. По мнению Тэна, «в результате не остается ничего кроме выражения похоти, незатейливой и грубой».

Это явление было таким вопиющим, что просто изумляет, как англичане могли закрывать на него глаза. Но пока кто-нибудь вроде начавшего целую кампанию журналиста У. Т. Стеда из газеты «Пэлл-Мэлл» не обращал их внимания на эти проявления дурного вкуса, англичане предпочитали не замечать их. В 1880-е годы Стед купил тринадцатилетнюю девочку по имени Элиза Армстронг и переправил ее в безопасное место в Париже, доказав, что существует торговля, удовлетворяющая аппетиты англичан — любителей девственниц. Был сделан вывод, что «Лондон или, скорее, те, кто торгует в нем белыми рабынями, — это крупнейший мировой рынок торговли человеческой плотью», и это сыграло немалую роль в повышении в 1885 году брачного возраста для женщин до шестнадцати лет. Среди газетных статей перед Первой мировой войной встречаются сказочки о том, что, хоть и ненасытность англичан-мужчин — факт общепринятый, все англичанки остаются просто розочками, чистыми и неподкупными. Настоящая опасность не в Англии, она, несомненно, исходит от иностранных торговцев белыми рабынями. Под типичным заголовком «ДЕВУШКИ ПРОДАЮТСЯ В БЕСЧЕСТЬЕ. ЛОНДОН — ЦЕНТР ОМЕРЗИТЕЛЬНОЙ ТОРГОВЛИ» газета «Ньюс оф зе уорлд» поместила представленное заместителем комиссара полиции сообщение о том, как иностранные импресарио нанимают девушек, мечтающих выступать на сцене, увозят их за границу и продают, после чего их ждет моральное разложение.

А ведь настоящее моральное разложение творилось не во Франции, а в самой Англии. После подобных разоблачений размах этой индустрии поубавился. Однако грязная, омерзительная натура английской проституции — визитные карточки в тысячах телефонных будок, тускло поблескивающий дверной колокольчик в Сохо над кривыми буквами вывески «МОДЕЛЬ — ЗАХОДИ», замерзшие девчонки, почти дети, на углах улиц в Бирмингеме, мужчины, снимающие девиц, не выходя из автомобиля компании, в которой работают, — свидетельствует, как незначительно изменился сам ее дух. Это все та же грубая, циничная сделка между относительно сильными и относительно бессильными, и ее все так же изо дня в день сопровождают грязь, болезни и опасность. Контрастом выступают другие европейские страны, где это занятие узаконено, бордели — заведения открытые, они зарегистрированы и находятся под контролем. Но ввести такую систему в Англии означало бы признать, что этот бизнес существует.

7 апреля 1832 года кумберлендский фермер Джозеф Томпсон отправился на рынок в Карлайле. Наведывался он туда регулярно, и единственное отличие состояло в том, что на этот раз он не собирался покупать или продавать скот. Ему надо было избавиться от жены.

Женаты они были уже три года, но не ужились и решили расстаться. Томпсон придерживался распространенного представления, что все законные узы будут считаться расторгнутыми, если он продаст жену чин по чину на публичном аукционе. В полдень он усадил ее на рынке на большой дубовый стул и, как сообщает хроника «Годовой реестр», задал тон своих торгов следующими, не обещавшими ничего хорошего, словами:

«Джентльмены, имею предложить вашему вниманию мою жену, Мэри Энн Томпсон, также именующую себя Уильямс, и я продам ее тому, кто назовет самую высокую, самую справедливую цену. Джентльмены, расстаться навсегда она желает так же, как и я. Мне она была сущая змея подколодная. Я взял ее для своего комфорта и для благосостояния дома своего; она же стала мне мучительницей, домашним проклятием, наваждением ночью и дьяволом днем. Джентльмены, сие есть истина, идущая от сердца, когда говорю вам: да избавит нас Господь от жен скандальных и девиц шаловливых! Бегите их, как бежали бы бешеной собаки, рыкающего льва, заряженного пистолета, болезни холеры, горы Этны или любой иной пагубы, в природе сущей».

Невероятно, но эта жуткая реклама не отпугнула потенциальных покупателей, и он продолжал, перечисляя уже более положительные стороны Энн: Она умеет читать романы и доить коров; смеяться и плакать у нее выходит с той же легкостью, с какой вы беретесь за стакан с элем, чтобы промочить горло. Она умеет взбивать масло и бранить служанку; знает мурские мелодии[44] и может уложить складками свои оборки и чепцы; варить ром, джин или виски не умеет, но неплохо разбирается в их качестве, ибо прикладывается к ним не один год. Посему предлагаю ее, со всеми несовершенствами, за сумму в пятьдесят шиллингов.

Понятно, что от такой четко рассчитанной откровенности восхваления лес рук с предложениями цены не вырос, и только через час Томпсону удалось ударить по рукам с покупателем по имени Генри Мирз, который предложил двадцать шиллингов. Томпсон попросил в придачу ньюфаундленда, что и решило сделку. «Расстались они в самом прекрасном расположении духа: Мирз с женщиной направились в одну сторону, а Томпсон с собакой — в другую».

Красноречием фермер Джозеф Томпсон должен был обладать весьма изрядным, иначе приукрашен-ность всей этой истории очевидна. Дело, конечно же, необычное — иначе зачем «Годовому реестру» приводить все в таких подробностях? Однако случай этот был не первый. Обычай продажи мужчинами жен прослеживается еще у англосаксов, и даже тогда он приводил в недоумение другие народы. Мужчины еще занимались этим не далее как в 1884 году: целых двадцать случаев упоминает репортер журнала «Круглый год» в декабре того года, приводя имена и даты. Суммы были уплачены самые разные: от двадцати пяти гиней и полупинты пива до одного пенни и бесплатного обеда. Наиболее известный рассказ о продаже жен — «Мэр Кэстербриджа» Томаса Гарди, сентиментальное повествование о том, как Майкл Хенчард напился и продал жену с ребенком какому-то моряку, — был опубликован в 1886 году.

Купля и продажа жен — один из самых ярких примеров сравнительного статуса мужчин и женщин в некоторых слоях английского общества. Популярна эта практика была благодаря расхожему представлению, что это гораздо проще и дешевле развода. А при условии, что продажа должным образом засвидетельствована, покупка у мужчины его жены считалась такой же законной, как и обычная церемония бракосочетания; кое-где купивший жену должен был еще и заплатить налог, как за любую приобретенную скотину. Эти деяния воплощали средневековое представление о том, что женщины по определению стоят ниже мужчин: как толковали законодатели, если бы Бог хотел сделать женщин равными мужчинам или поставить их выше, он создал бы Еву не из ребра Адама, а из его головы. Естественным следствием было насилие по отношению к женщинам, будь то выставление непристойных жен на позор (последний такой случай зарегистрирован в Леоминстере в 1809 году) или наказание плетьми, запечатленные в средневековых манускриптах.

В угнетении женщин англичане были не одиноки. Это было обусловлено множеством факторов — важностью войн, законами наследования, неравным распределением богатства, представлениями о воспитании детей и жизни в семье, — бытовавших в большинстве стран Европы. Находчивые женщины умудрялись обходить препоны, возведенные обществом мужчин, об этом свидетельствует число женщин, владевших большими земельными угодьями в конце XVIII и начале XIX веков. Даже некоторые путешественники XVI века отмечают в своих рассказах, что положение знатных женщин в Англии выше, чем в других европейских странах. Купец и историк Эммануэль ван Метерен, впервые попавший в Англию в 1575 году, отмечает, что «женщины всецело под властью мужей… но не в такой строгости, как в Испании или где-нибудь еще. Их не держат взаперти, наоборот, они свободно управляют домом или занимаются домашним хозяйством. Они хорошо одеваются, любят относиться ко всему беспечно и обычно оставляют заботу о домашних делах и ежедневную рутину слугам. На всех приемах и празднествах им оказывают высочайшие почести; сажают во главе стола, где им подают в первую очередь… Вот почему Англию называют Адом Лошадей, Чистилищем Слуг и Раем Замужних Женщин».

Все дело было в сексе. Как и в большинстве обществ, где доминировали мужчины, женщины становились жертвами бесконтрольного сексуального желания. Но ведь правила устанавливали мужчины. Если мужчины оказывались сексуально несостоятельны, во всем винили женщин. Среди статуй Семи смертных грехов Похоть изображена в виде женщины, и, видимо, поэтому общепринятая мудрость гласит, что хорошей женщиной может быть только скромная женщина. Женщин, уверенных в себе в сексуальном отношении, вероятно, ждали неприятности. Явных свидетельств того, что такие женщины были, не существует, но об этом свидетельствует, например, то, как много власть имущих считали необходимым выступать против них. Если в 1620 году Яков I приказал епископу Лондонскому предложить пастве молиться против «вызывающего поведения наших женщин и ношения ими широкополых шляп и коротких стрижек», значит, кто-то из женщин был готов игнорировать установленные правила. По крайней мере, в отношении к женщинам не было раскола между роялистами и сторонниками парламента: во времена английской республики после казни сына Якова короля Карла I пуритане продолжали нападки на женщин. После Реставрации к этой теме обратились вновь, и такие люди, как епископ Джереми Тейлор, проповедовали, что благочестие — это «жизнь ангелов, глазурь души».

Иногда какой-нибудь просвещенный мужчина вроде философа Джона Стюарта Милля, женившегося на вдове, с которой был близок немало лет, мог заявить, что эти законы оскорбительны. Но его голос оставался гласом вопиющего в пустыне. Лишь в 1870 году в первом Законе об имуществе замужних женщин парламент признал за ними право контролировать собственные финансы. Нет, сказать, что в викторианской Англии, выпестовавшей идеального англичанина, не было места для женщин, нельзя. Представление о месте женщины было в нем слишком четким.

Когда викторианские ученые мужи взялись за составление авторитетного списка людей, благодаря которым нация стала великой, — двадцатитомного Национального биографического словаря, оказалось, что подавляющее большинство в нем — мужчины. Из поименованных 28 тысяч человек, начиная с истоков британской истории до 1900 года, женщин было лишь 1000. Как отметил редактор словаря Сидней Ли, «к сожалению, женщины еще долго не смогут в значительной мере претендовать на внимание общенационального биографа». Возможных объяснений этому два. Или женщины действительно сыграли весьма небольшую роль в отечественной истории, или редакторы закрыли глаза на их достижения. Несомненно, первоначальный словарь, вместе с другими свидетельствами достижений англосаксов, начиная с Великой выставки 1851 года, Лондонского королевского Альберт-Холла, галереи Тейт и Национальной портретной галереи, «Нэшнл Траст», Оксфордского английского словаря, Музея Виктории и Альберта, Музея естественной истории и Музея науки в Лондоне до великолепного одиннадцатого издания Британской энциклопедии и «Кембриджской истории английской литературы», принадлежит своему времени, времени расцвета Великобритании как имперской державы. Общественная жизнь тогда была миром мужчин.

Через сто лет после публикации первых двадцати двух томов в рамках словаря вышли приложения с некрологами умерших незадолго до этого людей, которые имели большое влияние в обществе. Они стали свидетельством постепенного роста роли женщин в ходе XX века. В первоначальном издании статьи о женщинах составляли 3,5 процента. В приложении, рассказывающем о жизни выдающихся людей, умерших между 1986 и 1990 годами, каждая десятая статья — о женщине. К тому времени издательство Оксфордского университета приняло решение пересмотреть к наступлению нового тысячелетия весь проект. В политически корректных 1990-х годах увеличению сообщений о роли женщин в национальной истории уделялось первостепенное внимание. После пяти лет изысканий редакторы обнаружили, что на историю страны оказали влияние еще 2000 женщин. В результате число женщин, получивших признание, выросло втрое. И все же это была лишь незначительная часть от целого.

Изначально словарь не учел достижения женщин потому, что искали их не там, где надо. В то время женщины были отлучены почти от всех сфер общественной жизни, и их вряд ли стоило искать среди выдающихся политиков. Офицерами в армии и на флоте были мужчины, а священники исключительно мужского пола мертвой хваткой держались за посты преподавателей в известных университетах. Если у женщин и была возможность найти применение своим способностям, то, вероятно, лишь в качестве учителей, волонтеров, миссионеров, хозяек или, в небольшом числе случаев, писателей или художников, хотя даже и тут некоторые считали благоразумным публиковаться под мужским псевдонимом.

Женщины, которые оказывались более чем способными чего-то достичь, были всегда. В конце концов, в викторианском обществе правила королева, и во времена наивысшего расцвета империи мифотворцы оглядывались назад, чтобы провести сравнение с еще одним золотым веком в правление Елизаветы I. (Конечно, даже Елизавета воодушевляла войска, собранные в Тилбери, чтобы противостоять вторжению испанцев в 1588 году, словами: «Я знаю, телом я слабая и немощная женщина, но у меня сердце и душа короля, к тому же короля Англии».) В стране всегда хватало отважных женщин, начиная с королевы бриттов Боадицеи и аббатисы Хильды из Уитби и кончая медсестрой Флоренс Найтингейл и премьер-министром Маргарет Тэтчер. Именно женщины помогли сохранить английскую культуру после катастрофического нашествия норманнов, выходя замуж за захватчиков и оказывая покровительство писателям, которых соотносили со старой традицией. Во времена, когда английская экономика основывалась на торговле шерстью, для нее был жизненно важен труд прядильщиц. И всегда находились женщины, которые сбрасывали навязываемую им смирительную рубашку сексуальных отношений. Очевидные примеры — это любовницы Байрона: леди Каролина Лэм, Клара Клэрмонт и леди Оксфорд.

Больше, чем любой мужчина своего времени, сделала для улучшения жизненных условий заключенных XIX века Элизабет Фрай. В викторианскую эпоху вся Европа подражала неутомимым и очень практичным кампаниям Октавии Хилл по улучшению домов для бедных. Задумав постройку Хэмпстед-Гардена, Генриетта Барнетт, жена викария из Ист-Энда, провела для осуществления своего проекта закон в парламенте, а затем купила землю и начала на ней строительство. Это заставило премьер-министра Эскита назвать ее «неофициальным опекуном детей всей страны». Этот список можно продолжить. Но главное относительно этих женщин состоит в том, что они были ограничены занятиями, которые можно было рассматривать как сравнительно безобидное продолжение их домашней жизни. Миссия Флоренс Найтингейл в госпиталях Крыма началась после того, как фронтовой корреспондент газеты «Таймс» бросил клич: «Неужели ни одна из дочерей Англии не готова в этот суровый час к работе, требующей милосердия?» Однако, будь мисс Найтингейл замужем за самым рядовым викторианским мужчиной, можно было бы держать пари на все, отложенное на черный день: ей пришлось бы остаться дома.

В общем, именно там, по мнению английских мужчин, должны были находиться их женщины. «Респектабельное общество» со всеми его запретами, возможно, появилось и в викторианскую эпоху, но разделение мира на мужскую и женскую сферы началось гораздо раньше, и тому немало свидетельств. Несомненно, к временам ганноверской династии английским мужчинам модного общества было гораздо комфортнее в компании своего пола, чем среди женщин. Один из посетивших Англию французов, Сезар де Соссюр, был поражен английским обычаем выдворять женщин из-за стола после ужина и смог объяснить это лишь тем, что «женской компании они в основном предпочитают выпивку и азартные игры». В отличие от англичан он нашел английских женщин обходительными, отзывчивыми и пылкими, потому что «они не презирают иностранцев, как мужчины; они не отдаляются от них и иногда предпочитают их своим соотечественникам». Французский публицист Жозеф Фьеве, питавший ненависть почти ко всему английскому, был особенно разгневан грубым отношением англичан к женщинам. В 1802 году он писал, что «англичане заставляют женщин удаляться после ужина, потому что хотят предаться выпивке. Часто бывает, что они засиживаются за столом аж до одиннадцати вечера, а женщины в это время, позевывая, скучают в какой-нибудь гостиной наверху. Хозяин дома может запросто оставить приглашенных женой гостей и отправиться в таверну, чтобы выпить, поболтать и поиграть от души с приятелями».

Такие скверные манеры могли сходить мужчинам с рук потому, что они считали: ничего стоящего по любой теме, кроме домашних забот, от женщины не услышишь. Прослеживалась четкая иерархия: женщины уходили из-за стола, потому что мужчины собирались говорить о делах, превосходящих их понимание, таких как политика, бизнес или война. Как выразился лорд Честерфилд, «особенно с женщинами нужно говорить как со стоящими ниже мужчин и выше детей».

Есть два возможных объяснения тому, что мужчины говорили такое. Или они действительно считали женщин существами второго сорта, или, с беспокойством осознавая всю несправедливость отказа женщинам в полноправном участии в жизни общества и понимая также, что продолжаться этому недолго, искали оправданий. Чем сильнее становился вызов, тем громче раздавались проповеди о том, что семья — краеугольный камень благополучного и упорядоченного общества, а жена и мать — душа семьи. «Первейшая сфера деятельности женщины — это дом, и о другом речи быть не может» — говорится в одной из проповедей начала XIX века. А Элизабет Сэндфорд считала, что «в независимости есть нечто не свойственное женщине. Это противно Природе и посему грех. Воистину благоразумная женщина чувствует свою зависимость; она делает то, что в ее силах, но осознает свою неполноценность». Речь здесь идет о среднем классе, который в викторианской Англии стал наиболее важной общественной группой в стране. Среди пропагандистов составилось мнение, что работающие женщины — признак «общества варваров». Из этого следовало, что если мужчина хочет сохранить свое положение, никто не должен видеть, что хозяйка дома ходит на работу. (Необходимо было поддерживать видимость процветания на единственный доход, и одним из последствий этого стало то, что фигура мужа и отца, вынужденного трудиться больше и больше, чтобы заработать средства на поддержание семьи, стала со временем сухим и холодным карикатурным образом.)

Именно по причине глубоко закрепившегося представления о том, что мужчины и женщины живут в абсолютно разных мирах, в результате реформы избирательной системы 1832 и 1867 годов право голоса получило большее число мужчин, но не было сделано абсолютно ничего, чтобы предоставить права женщинам. У мужчины практический склад ума, основанный на образовании; у женщины — это сплошная интуиция. Из этого следовало, что выражение «образованная женщина» — оксюморон: чтобы чему-то научиться, необходимо избавиться от инстинктивной логики, а это составляет саму суть женщины. А на практическом уровне, учить женщин латыни и греческому — значит обременять ценное пространство мозга, которое должно быть занято более тонкими материями, такими как приготовление еды, шитье и ведение дел с лавочниками. Вот какую картинку этой идеальной маленькой женщины нарисовал журнал «Панч»:

«Она внимательно следит, не образовались ли дырки на перчатках отца. Она искусная мастерица готовить овсянку, сыворотку, тапиоку, куриный бульон, крепкий бульон и тысячу маленьких домашних деликатесов для больного… Она не придумывает отговорок, чтобы не почитать отцу вечером и не выслушивать его наставлений… Она не знает ничего об иконоборчестве или о миссии женщины. Она изучает домоводство, в совершенстве владеет общими правилами арифметики… Она проверяет приходящие каждую неделю счета и не краснеет, когда ее видят в воскресенье в лавке мясника».

Мужчины пусть производят, а женщины лишь потребляют, домашний очаг пусть будет убежищем от окружающего мира, а «ангел в доме» будет окутан ореолом безгрешности. И к середине XIX века на женщин уже смотрят как на средство очищения индустриального общества. «Квотерли ревью» предлагает стране «воспользоваться орудием, которое вложил нам в руки Господь… В очищение потока безнравственности омойте его благотворным целомудрием английской женщины». Неудивительно, феминистские толкования истории выступают против смирительной рубашки, что навязана женщинам этим идеализированным представлением о женственности. Примером может служить образ миссис Рочестер. часто появляющейся на страницах романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». В образе «этой безумной, запертой на чердаке женщины» «автор романа воплощает свои собственные мучительные женские желания вырваться из мужских домов и мужских сочинений». Ну что ж, возможно.

Но это представление о женственности оказалось поразительно стойким. Героиня Селии Джонсон из «Короткой встречи», несомненно, признала бы его и отдала бы ему должное. В 1930-х годах огромной популярностью пользовались рассказы Яна Струтера в газете «Таймс» о простых радостях домашней жизни. От имени миссис Минивер автор описывает все, что делают ее дети — два мальчика и девочка, муж — человек свободной профессии, няня, горничная, повар, а также рассказывает про свой второй дом в Кенте, где мир и покой нарушают лишь такие вещи, как протекающие трубы, заболевшие домашние животные и мужья, засыпающие над газетой после ужина. Когда в жизнь миссис Минивер вторглись коварные замыслы нацистов, а ее муж отправился выполнять свой долг при Дюнкерке, ее образ перенесла на экран актриса Грир Гарсон, и ее стали считать ярким воплощением английской женщины военного времени. В это трудно поверить, но Черчилль якобы сказал, что, по его мнению, этот фильм внес больший вклад в победу, чем целый флот линейных кораблей.

В любом улучшении положения женщин в Англии нет почти никакой заслуги английских высших классов, которые с такой гордостью называют себя защитниками всего, что есть лучшего в стране. Если, как любят заявлять апологеты «индустрии наследия», высочайшим культурным достижением английского образа жизни является загородный дом, роль в нем английской женщины представляется достаточно четко. Она служанка или повар. Или управляет служанками и поварами. Когда Герман Мутезиус рассказывал немецким читателям, что такое английский дом, ему пришлось объяснять, почему у англичан вроде бы настолько больше слуг, чем в его родной стране. Помимо более высоких стандартов материального комфорта в английских домах и более узкой специализации английских слуг нужно учитывать и то, что «хозяйка дома лишь управляет домашним хозяйством, но не принимает в нем активного участия. Хозяйка английского дома никогда не появляется на кухне, да и против этого стал бы возражать повар. Она посылает за слугами, когда готова дать приказания». Впервые появившийся в 1861 году и адресованный быстро растущему среднему классу бестселлер миссис Битон носил название «О ведении домашнего хозяйства».

И все же внуков и внучек миссис Минивер можно найти до сих пор. Чтобы развеять представление о том, что Англия действительно изменилась, нужно сходить в течение рабочего дня за покупками в «Харвей Николс», зайти на ланч в модные рестораны «Дафнис» или «Бибендум» или просто взглянуть на лица, улыбающиеся с фотографий в журнале «высшего общества» «Дженниферс дайэри». Весь фокус раскрывают подписи к этим фотографиям: выходя замуж, женщина теряет не только фамилию, но и имя. Поэтому среди тех, кто веселится на благотворительных балах, на гулянках по поводу совершеннолетия дочерей, на которых продумана каждая деталь, светских свадьбах и ланчах «не без повода», есть миссис Хуго Форд, миссис Стивен Рив-Такер, миссис Дэвид Хэллем-Пиль и леди Чарльз Спенсер-Черчилль. На одной из фотографий тогдашний член кабинета министров и Тайного совета Вирджиния Боттомли стала «миссис Питер Боттомли». Да и какие тут могут быть сомнения: в этом мире даже Маргарет Тэтчер, самая известная женщина-политик во всей истории, всего лишь «миссис Дэнис Тэтчер».

Возможно, они уже больше не невольницы, все эти пышущие здоровьем, откормленные лица, но они — часть мира, который героиня Селии Джонсон тоже узнала бы сразу. В среде, из которой вышла покойная принцесса Диана, обучение женщин по-прежнему вряд ли считают целесообразным. Ведь она, прекрасно образованная женщина, вышла из школы с документом, цена которому не выше сертификата ухоженного хомяка. Такое отношение к образованию весьма показательно. В 1930 году писатель Эмиль Каммертс попытался сформулировать суть своего двадцатилетнего опыта жизни в Англии. Он отмечал, что школы и колледжи в Англии «сыграли в жизни англичан гораздо более значительную роль по сравнению с ролью любого выдающегося учебного заведения в жизни других стран… они преуспели в сохранении и развитии определенного типа характера и определенного идеала служения, без которого Англии никогда бы не стать тем, что она есть сегодня». Каммертс был англофилом, и более радикально настроенный критик истолковал бы «идеал служения», породивший Породу, в гораздо более желчных выражениях. Когда речь шла об общем подходе к образованию, этот идеал имел для женщин серьезные последствия. Он отражал крепкую связь между духом и телом — mens sana in corpore sano[45] — и был исключительно мужской.

В 1872 году У. Терли недвусмысленно связал принадлежность к мужскому полус идеей успешности нации. На страницах журнала «Дарк блю» он громогласно заявил, что «нация немощных женоподобных книжных червей вряд ли может служить надежным оплотом свобод нации».

Женщин, осмелившихся уверовать в важность образования, или высмеивали, или устанавливали над ними опеку, или подвергали тому и другому. Возможно, первым «синим чулкам» и нравилось общество таких людей, как доктор Джонсон или Эдмунд Бёрк, однако Сидни Смит советовал им не выставлять свою ученость напоказ («если чулок синий, нижняя юбка должна быть длинной»). Читаешь этих пионеров XVIII века и словно видишь раскиданную по волнам в бурном море флотилию парусных суденышек, отчаянно подающих друг другу сигналы с мольбой спасти от стихии. Леди Мэри Уортли Монтегю писала приятельнице из Италии, что «сказать по правде, нигде в мире к нашему полу не относятся с таким презрением, как в Англии». Неудивительно, что в то время, когда столько мужчин восторженно рассказывали о себе и своей стране как о воплощении высочайшего уровня цивилизации, многие женщины, такие как писательница Мэри Уоллстоункрафт, эта ярая сторонница французской революции, считали себя не англичанками, а частью человечества в более широком смысле.

У среднего англичанина, принадлежавшего к среднему или высшему классу, таких сомнений не было. Ведь общество у них, в конце концов, мужское. Но образование англичане решительно хотели оставить себе. Идеализировавший женщин Джон Раскин — он был в этом настолько искренен, что, как говорят, оказался не в силах вступить в брачные отношения, потому что с ужасом обнаружил у жены волосы на лобке, — считал, что женщине следует знать ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы «разделять удовольствие мужа». Ведь как ни крути, череп у женщины меньше, чем у мужчины, а значит, и мозг меньше. А раз энергия, которой они обладают, ограничена и необходима для менструаций, роста груди и деторождения, то выходит, что сил на умственную деятельность остается меньше. Высказывались даже такие соображения, что, раз при менструации возможности женщины настолько ограничены, стремление получить образование может подтолкнуть их к стерилизации. В итоге женщинам настоятельно посоветуют держаться подальше от науки. Кроме всего прочего, образованные женщины будут оспаривать у мужчин рабочие места, вследствие чего многим из них придется уезжать в колонии, и таким образом могут пополнить ряды старых дев: следовательно, женщины, которые надеются выйти замуж, не должны требовать лучшего образования. В это трудно поверить, но феминистке Эмили Дэ-вис удалось основать Гертон, женский колледж в Кембридже, лишь в 1869 году, а когда в 1896 году в этом университете проводилось голосование о допуске женщин к экзаменам на получение ученой степени, газета «Таймс» даже напечатала расписание поездов, чтобы живущие в Лондоне выпускники смогли съездить в Кембридж и проголосовать против этого предложения. Университет не разрешал женщинам стать его полноправными членами до 1948 года. Как и более распространенный предрассудок против «интеллектуалов», масштабы такой дискриминации женщин в Англии были выше, чем где бы то ни было: среди женщин, которые первыми добились права медицинской практики, Софии Луизе Джекс-Блейк это удалось потому, что она училась в Эдинбурге, Элизабет Гаррет Андерсон получила степень доктора медицины в Париже, а Элизабет Блэкуэлл — в Соединенных Штатах.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

16. Как мужу с женой советоваться о том. Что ключнику наказать о столовом обиходе, о кухне и о пекарне

Из книги Домострой автора Сильвестр

16. Как мужу с женой советоваться о том. Что ключнику наказать о столовом обиходе, о кухне и о пекарне Каждый день и каждый вечер, исправив духовные обязанности, и утром, по колокольному звону встав и после молитвы, мужу с женою советоваться о домашнем хозяйстве, а на ком


Нина Гребешкова Быть женой Гайдая

Из книги Эти разные, разные лица [30 историй жизни известных и неизвестных актеров] автора Капков Сергей Владимирович

Нина Гребешкова Быть женой Гайдая В Нину Павловну Гребешкову невозможно не влюбиться. Красивая женщина, талантливая актриса, мудрый человек. Общаться с ней – огромное удовольствие. Ее дом – воплощение уюта и умиротворения, ее мысли и оценки поражают своей глубиной и


2.1.3 Похвальба семьей (женой и детьми)

Из книги История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц автора Козловский Степан Викторович

2.1.3 Похвальба семьей (женой и детьми) Интересно также и то, как хвастают, что непосредственно связано с двумя рассмотренными выше вопросами.Случаи «умного» и «разумного» хвастовства в былинах, как правило, не рассматриваются, напротив, интерес вызывают по большей части те


Как Малахим разводился с женой

Из книги Легенды народного сказителя [litres] автора Кукуллу Амалдан

Как Малахим разводился с женой Как-то, говорят, поссорился Малахим с женой, и дело дошло до развода.– Будем все наше имущество поровну делить, мне твое не нужно, – сказал он жене и стал делить.– Кровать мне, мравать тебе... Стол мне, мистол тебе. Одеяло мне, мадеяло тебе...


Глава VII

Из книги Драма и действие. Лекции по теории драмы автора Костелянец Борис Осипович

Глава VII «Лекции по эстетике» Гегеля. Пафос как движущая сила драматической борьбы. Перипетия в трагической фабуле: «Царь Эдип», «Электра», «Гамлет», «Горе от ума», «Три сестры», «Вишневый сад», «Оптимистическая трагедия», «В добрый час», «Прошлым летом в Чулимске».В


«С мамзель… женой застигнутый Иван…»

Из книги Благодарю, за всё благодарю: Собрание стихотворений автора Голенищев-Кутузов Илья Николаевич

«С мамзель… женой застигнутый Иван…» С мамзель… женой застигнутый Иван Супруге так сказал, сверкнув державным оком: «Гарем подвластен мне – ИМЛИйский я султан. В штанах и без штанов благословен


Глава LXV

Из книги Семь столпов мудрости автора Лоуренс Томас Эдвард


Глава LXX

Из книги Страна Дяди Сэма [Привет, Америка!] автора Брайсон Билл


Глава CXI

Из книги Еврейский ответ на не всегда еврейский вопрос. Каббала, мистика и еврейское мировоззрение в вопросах и ответах автора Куклин Реувен


Разделение труда между мужем и женой

Из книги автора

Разделение труда между мужем и женой Жена вела всю домашнюю работу: полола, косила, ухаживала за скотом, носила воду. Кроме того, она участвовала в тяжелых полевых работах.Муж ездил за дровами, пахал, вязал снопы, участвовал в молотьбе, занимался плотничеством и кузнечной


Глава IX Об имуществе, приобретенном мужем и женой вместе

Из книги автора

Глава IX Об имуществе, приобретенном мужем и женой вместе § 1. Если между мужем и женой возникает спор из-за имущества, приобретенного за время их супружества, хотя бы таковое было куплено мужем, дело разбирается по


40. Мужчина, совокупляющийся с женой

Из книги автора

40. Мужчина, совокупляющийся с женой Когда хотят изобразить мужчину, совокупляющегося с женой, то рисуют две вороны, поскольку вороны делают это так же,