Послесловие

Послесловие

Подобно другим странам древнего Ближнего Востока, Египет играл парадоксальную роль в формировании западного мировоззрения. Греческие писатели часто представляли египтян, эфиопов и других чужестранцев «варварами, смуглыми, хитрыми и выказывающими необузданный гнев»[108]. Даже грекоговорящий Египет эллинийского периода все равно был «восточным» – местом соблазнительных запахов, крепких специй и странных магических практик. По мнению римских писателей, соблазны Египта времен Клеопатры стали причиной неудач Марка Антония и подпортили боевые заслуги Цезаря и Августа.

Миром правят стереотипы, но они весьма двусмысленны.

Многие выдающиеся интеллектуалы Греции уважали Египет, как источник и хранилище глубинного знания о богах, Вселенной и человечестве. Мощь традиционной египетской культуры очаровывала западных философов и ученых, которые восхищались тем, что видели в тысячелетней истории Египта. В частности, египетская философия казалась им старше и глубже, чем их собственная. Западным мужам науки нравились рассказы о путешествиях в Египет, в ходе которых Солон, Платон, Евдокс и даже Юлий Цезарь постигали мистерии бытия, календаря и звезд. Греческие историки и этнографы рассказывали своим читателям о чудесах великих строений и странных обычаях Египта. Правители Римской империи перевозили в Рим и Константинополь таинственные реликвии и величайшие обелиски фараонов. Украшая ими главные города империи, они демонстрировали вещественные доказательства того, что Рим правит миром[109]. К тому времени культ Изиды, распространившийся по Римской империи, обеспечил Египту окончательную победу в сфере духа. Представление об этой стране, как о плененной, но имущественной цивилизации, прочно вплелось в ткань западной культуры[110].

В первых веках христианской эры греческие писатели имели лишь обрывки информации, а египетские мыслители упорно собирали едва различимые фрагменты их раздробленной древней культуры, создавая тщательно выверенный и богато украшенный миф о мудрости Египта. Процесс оказался сложным и длительным. Многие из тех, кто участвовал в нем, были выдающимися фигурами: например, Херемон – странный александрийский ученый и стоик, позже ставший учителем Нерона. Уцелевшие отрывки его работ по иероглифам указывают на аскетическую мудрость жрецов Древнего Египта. Он изображал их как дисциплинированных и самоотверженных языческих мудрецов. К сожалению, Херемон черпал свои сведения не из опыта, а из запаса банальных терминов и историй, используемых эллинистическими писателями для осмеяния экзотических религий, каждая из которых, по их мнению, не могла равняться с логикой греческих философов. Египетские мудрецы в описаниях Херемона походили на индийских гимнософистов, галльских друидов и зороастрийских жрецов. Но он настаивал на уникальности египетской традиции и проливал свет истины на реальные ритуалы жрецов и значения иероглифов.

Его работы напоминали гобелены, в которых фальшь переплеталась с правдой, а традиции Египта – с чужеземными стереотипами[111]. Авторы греческих манускриптов, приписываемых Гермесу Трисмегисту (и широко распространившихся в III–IV веках) – которые в странных диалогах описывали свои взгляды на египетские доктрины о сотворении Вселенной и человеческой души – также смешивали в один текстуальный коктейль реальные традиции и ничем необоснованные измышления. Почти все читатели принимали эти тексты за истинно египетские манускрипты и вплоть до конца XVI века считали доказанным египетское происхождение платоновских доктрин, о чем заявляли более открыто, чем их автор[112].

Ни одна грань египетской культуры не занимает в панораме Древнего мира более значительного – и менее точного – места, чем иероглифы. На заре христианской эры лишь несколько ученых (даже из тех, кто был рожден в Египте) могли писать или читать иероглифические тексты – и уж тем более объяснять чужеземцам идеографическую и фонетическую природу египетских надписей. Ни один грек, чьи работы дошли до наших дней, не умел читать иероглифы. Но культура, как и природа, не терпит пустоты. Историки, философы и отцы церкви, присыпав тальком старые трактаты, написали новые тома, указанные Боэсом во введении этой книги. Они признавали, что жрецы Египта обладали наидревнейшей и самой странной письменностью, в которой каждый образ выражал определенную концепцию с неоспоримой ясностью по причине того, что используемый знак имел природный, а не условный характер.

«В отличие от наших дней, – писал латинский историк Аммиан Марцеллин, – древние египтяне имели особый набор символов. Для выражения явлений, постигаемых умом, они использовали множество знаков. Каждому из них соответствовало одно название или слово. А иногда иероглиф обозначал целую мысль… Под образом пчелы, производящей мед, они понимали царя, ибо этот символ указывал, что правитель должен был сочетать в себе сладость и острое жало»[113]. Египетские надписи равнозначны символическим или аллегорическим сообщениям, которые мудрый читатель любой национальности может расшифровать, проработав смысл каждого знака[114]. Отборные зерна египетской философии попали в уникально восприимчивую почву.

Эта обманчивая и чуждая точка зрения была порождена не только трудами Диодора Сицилийского, Аммиана Марцеллина и других, но и текстом «Иероглифики Гораполлона» – одним из немногих уцелевших древних манускриптов, который объясняет многие египетские иероглифы. Книга, скорее всего, была написана в Египте – магом Гораполлоном, сыном Асклепиада. Асклепиад и его брат Гераиск, сыновья старшего Гораполлона, воспитывались эллинами, жившими в Александрии в V веке нашей эры. Оба брата изучали местные традиции, египетских богов и греческую философию. Гераиск писал молитвенные гимны и пытался доказать основополагающую согласованность всех теологий[115]. Труд более молодого Гораполлона, как указывает Боэс, учитывал греческую точку зрения и, очевидно, изначально был написан на греческом языке. Тем не менее он предлагал множество глоссов, которые в наше время подтверждены расшифровкой иероглифов – по крайней мере, частично[116].

Комбинируя вымысел и истину, а также пытаясь воссоздать утерянную традицию по крохотным и часто ложным фрагментам, «Иероглифика» служит типичным образцом синкретизированной позднеантичной философии, которую неплохо описал Джат Фауден[117].

Боэс акцентируется на подделке тематики и структуры текста, а не на истинности многих частей его содержания. Современные комментарии (например, трактовки Фаудена) почти ничем не отличаются от взглядов Боэса и предлагают лишь другую тональность. Они сравнивают Гораполлона с американскими интеллектуалами смешанных культур – таких как Гарсилазо де ла Вега, который пытался объяснить западным читателям осколки коренных религиозных и культурных традиций Нового Света. Чтобы спасти фрагменты знаний от забвения, де ла Вега вмещал материалы в чужеродные матрицы западной культуры. Гораполлону также не хватало филологического оснащения для выполнения своей задачи, и это свидетельствует не о глупости автора, а о его отчаянии и тоске по невозвратимому прошлому. Текст показывает нам путь многих позднеантичных интеллектуалов – включая великого неоплатониста Плотина: они выискивали смысл в визуальных символах и комбинировали восточную мудрость с греческой философией. Судьба Гораполлона лишнее тому свидетельство: в конце жизни он стал отступником и перешел в христианство. Синкретизм не мог продвинуться дальше. Труд Гораполлона и судьба его семьи отметили «неудачу длительного взаимодействия греческого и египетского язычества»[118].

«Иероглифика» открыла окно в интеллектуальную жизнь поздней античности. «Однако, – как указал Боэс, – труд Гораполлона проливает свет и на поздний период Ренессанса. Открытие этого манускрипта породило среди художников и интеллектуалов не только широко распространившееся очарование Египтом, но и вспышку египтомании. Многие статьи и книги по истории искусств, наук и философии прославляли полумифические достижения Древнего Египта гораздо красочнее, чем реальные достоинства Греции и Рима. Большинство философов и ученых той эпохи верили, что сохранившиеся тексты Платона и Аристотеля, Архимеда и Птолемея содержали лишь тень потерянного знания египетских храмов»[119].

На самом деле безумие вокруг «таинств пирамид» возникло не только по вине  Гораполлона. Реликвии Египта, установленные в самых доступных местах – к примеру, обелиски Рима (один из которых существовал до конца Средних веков), а также стелы Александрии и Стамбула – очаровывали любителей старины раннего Ренессанса. Пирамиды Мемфиса и другие древние артефакты Египта были описаны в 1435 году пионером археологии Кириком Анконским[120]. Тексты герметических трактатов, переведенные в 1460 году Фикино, оживили мнение, будто Египет был центром возвышенной теологии и мощной натуральной магии[121]. В качестве примера Боэс приводит текст «Эннеад» Плотина. А что сказать о знаменитых придуманных историях древних Вавилона и Египта, изданные доминиканским теологом Джованни Нанни да Витербо. Вряд ли можно привести какой-то лучший пример научной и художественной египтомании Ренессанса. Еще одним таким образчиком могут служить фрески Пинтуриччио для апартаментов Борджии в Ватикане[122].

Что касается формирования отношения раннего Ренессанса к египетским символам, то здесь «Иероглифика» сделала больше, чем любой другой отдельный текст. Бесстрашный путешественник и археолог Кристофоро Бандлмонти, написавший чудесный трактат о греческих островах, в 1419 году посетил Андрос и приобрел там копию манускрипта. Текст Гораполлона вскоре нашел переводчиков. Кирик Анконский, например, использовал отрывки из книги I для своей подготовки к путешествию в Египет. Трактат прекрасно дополнял информацию об иероглифах, представленную в манускрипте Аммиана Марцеллина, обнаруженном Поджио Брацциолини. Сравнив две работы, Кирик понял, что фигуры животных и птиц, которые он видел на сломанном обелиске Аппиевой дороги (позже восстановленном Бернини на Плацца Навона), были надписями древних египтян. К сожалению, ему не удалось их прочитать.

Знакомство с текстом Гораполлона вдохновило Леона Баттисту Альберти проанализировать иероглифы, как универсальный символический язык – язык, который не может быть потерян, поскольку каждый человек способен расшифровать его значения. В трактате по архитектуре он использовал крылатый глаз, как свою эмблему, а на Rucellai loggia и фасаде церкви Св. Марии написал иероглифическое сообщение о силе фортуны. Изогнутые паруса, которые видны на обоих зданиях, по его мнению, должны были рассказать всем будущим поколениям о неотразимой силе случая, в который верил патрон Альберти – Джованни Ракелли. Иероглифы украшают «Триумф Цезаря» Мантенья, а также изумительную по красоте печатную книгу «Hypnerotomachia Polifi» Франческа Колонны. Кроме того, они изображены на фризах самого высокого здания Ренессанса – Tempietto архитетора Браманте.

Очарование иероглифами, подобно другим человеческим пристрастиям, вскоре вышло за границы Италии. В кругах немецких гуманистов, которые в начале XV века консультировали императора Священной Римской империи Максимилиана, трактат Гораполлона имел огромный авторитет. Максимилиан был глубоко впечатлен знакомством с древними символическими надписями, предоставленными ему нюрнбергским ученым Виллибалдом Пикхаймером. Тот показал императору переведенный манускрипт Гораполлона с иллюстрациями Дюрера (некоторые из его иероглифов воспроизведены Боэсом и в этой книге).

Величественная Ehrenpforte или Триумфальная арка, созданная Дюрером для Максимилиана – самая большая гравюра на дереве и, возможно, самые претенциозные образы, благодаря которым император хотел продемонстрировать свой авторитет широкой публике, – включала иероглифическую надпись о царствии из книги Гораполлона[123].

Как видно из этого случая, «Иероглифика» служила учебником не только для интерпретации символов, но и для процесса творчества. В позднем XV и раннем XVI веках европейские интеллектуалы обладали склонностью к сжато выраженным утверждениям и ярким образам, из которых они черпали мораль и метафизические истины. В ходу были древние примеры этого искусства, начиная от «Symbola» пифагорийцев и «Оракула» Зороастра до египетских иероглифов. Переводчик Гораполлона – Филиппо Фазанини – собрал несколько древних свидетельств об иероглифах и вставил их в свои комментарии к священным надписям египтян. Он рассказал о том, как дотошно египтяне адаптировали свой стиль письма для педагогической программы:

«[Иероглифы], эти загадочные и символические гравюры, веками использовались в древние времена – особенно среди египетских пророков и учителей религии, которые считали противозаконным выставлять мистерии мудрости в обычных мирских текстах, как это делаем мы. И если они находили некое знание достойным для сохранения в веках, то изображали его четкими рисунками животных и других тварей в виде и форме, непонятных для неподготовленного человека. Однако если кто-то изучал и постигал через Аристотеля и других пророков смысл тех символов – особую природу и суть каждого животного – то этот человек мог сложить свои догадки о символах и уловить загадку смысла, а следовательно, и знания, тем самым возвышаясь над толпой непосвященных»[124].

«Adagia» Эрасма и «Emblemata» Альсиати, вероятно, были самыми первоначальными и впечатляющими попытками кристаллизовать великие истины в краткую форму, недоступную для безнравственных и ленивых людей – однако понятную для тех, чьи глаза и дух могли их воспринять. Как свидетельствует Фазанини, благодаря своему легкому сопоставлению египетская мудрость и греческая философия дали Гораполлону не только материал, но и вдохновение. Он верил, что египетская мудрость должна была соответствовать греческой – то же самое предположение мы видим и в текстах многих античных авторов.

Художники и ученые мужи позднего Ренессанса любили интерпретировать иероглифы. Наиболее эрудированным из них был Пиерио Валериано. Он снабдил глоссы Гораполлона прекрасными комментариями, отразив каждую параллель и каждое дополнение из греко-римских образов и литературы. Материал иллюстрировался рисунками и стихами. Иероглифы стали модными и даже вездесущими. Манускрипт Гораполлона, благодаря объяснениям и дополнениям Валериано, оставался на протяжении следующих полутора веков самым понятным и доступным – и в то же время наиболее спорным – источником знания по символам и их значениям. Даже открытие того, что текст содержит слова и символы из греческих и латинских источников, не уменьшило его авторитета. Тридцать изданий после первого выпуска греческого текста (1505 год) подтвердили его ценность[125]. Иными словами, эта аскетическая и маленькая книга стала фундаментом, на котором воздвигались претенциозные труды поэзии и философии, искусства и архитектуры. Мы рекомендуем перевод Боэса тем серьезным студентам, которые изучают образы и редкие тексты Ренессанса.

Читатели должны помнить предостережение Боэса о природе этого издания. Он перевел латинскую версию манускрипта, которая имела хождение в раннем периоде современной истории. Боэс хотел показать, «как Гораполлон звучал для людей XVI и XVII веков». Соответственно, его текст не всегда согласуется с версией первоначального греческого перевода (см. Ф. Сбордон, 1940 г.), который считается историческим стандартом. К примеру, французские переводчики ван де Волл и Дж. Вергот находят интерпретации оригинала более подробными и интересными[126]. Тем не менее перевод Боэса является единственной версией манускрипта на английском языке, и знатоки находят его введение вполне эрудированным. Человек, желающий понять, почему банальные на вид символы и аллегории очаровывали самых лучших мыслителей, художников и писателей Запада, может многое узнать из текста Гораполлона и того материала, который был собран Джорджем Боэсом.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Послесловие

Из книги Писатель и самоубийство автора Акунин Борис

Послесловие А когда земное наше тело Перестанет сковывать движенья, В раздевалке, у зеркал высоких, Примет нашу верхнюю одежду Тихий, молчаливый гардеробщик. По ячейкам лягут аккуратно Уши, нос, язык, глаза и кожа, А душа засмотрится на звезды. Купола лазоревой


Послесловие

Из книги Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях автора Эстес Кларисса Пинкола


Послесловие

Из книги Чудо-остров. Как живут современные тайваньцы автора Баскина Ада


Послесловие

Из книги Скажите «чи-и-из!»: Как живут современные американцы автора Баскина Ада


Послесловие

Из книги Писатель и самоубийство. Часть 2 автора Акунин Борис

Послесловие А когда земное наше тело Перестанет сковывать движенья, В раздевалке, у зеркал высоких, Примет нашу верхнюю одежду Тихий, молчаливый гардеробщик. По ячейкам лягут аккуратно Уши, нос, язык, глаза и кожа, А душа засмотрится на звезды. Купола лазоревой


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Из книги Русская здрава автора Шатунов Максим Валентинович

ПОСЛЕСЛОВИЕ Заканчивая свою вторую книгу, хочу познакомить читателя с упрощенным вариантом концепции развития традиционной русской культуры, над которой параллельно работаю.Итак, любой тип культуры имеет за собой исторически закрепленную территорию развития, которая


Послесловие

Из книги Лесной: исчезнувший мир. Очерки петербургского предместья автора Коллектив авторов


Послесловие

Из книги Хочу жить на Западе! [О мифах и рифах заграничной жизни] автора Сиденко Яна А


Послесловие

Из книги АГОНИЯ ПАТРИАРХАТА автора Наранхо Клаудио


Послесловие

Из книги Америка... Живут же люди! автора Злобин Николай Васильевич


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Из книги Тайны гениев-2, или Волновые пути к музыке автора Казиник Михаил Семенович

ПОСЛЕСЛОВИЕ


Послесловие

Из книги Тайны кофе разных стран, или Кофейное путешествие по планете автора Реминный Сергей


Послесловие

Из книги Женщины-воины: от амазонок до куноити автора Ивик Олег


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Из книги Уравнение Шекспира, или «Гамлет», которго мы не читали автора Фролов Игорь Александрович


Послесловие

Из книги Чёрная кошка автора Говорухин Станислав Сергеевич


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Из книги Красная звезда, желтая звезда [Кинематографическая история еврейства в России 1919-1999] автора Черненко Мирон Маркович

ПОСЛЕСЛОВИЕ Во второй половине девяностых годов традиционная еврейская проблематика на российском экране была в основном исчерпана. Точнее, была исчерпана ее экзотическая, сенсационная, трагическая сторона, ее эффектный, во многом театрализованный, а порой и