Трагедия немецкой демократии

Трагедия немецкой демократии

Марксистские авторы подчеркивали связь нацизма с интересами большого капитала, тогда как в западной литературе торжество нацизма описывается как постепенное высвобождение космического зла из-под общественного контроля и восхождение его на вершины абсолютной власти. В центре внимания оказываются зловещие фигуры Гитлера и других нацистских вождей, которые в настоящее время детально описаны и изучены с политической, культурной и психологической точек зрения. Однако кое-что остается непонятным, когда идет речь об исторических судьбах великой немецкой культуры и ее сосуществования с варварством, ею же якобы и порожденным. Либеральным и либерально-консервативным кругам послевоенной Германии оставалось взять на себя ответственность за все и просить у народов мира прощения, в первую очередь у Стены Плача в Иерусалиме.

Рассмотрение истории как истории классовой борьбы оказалось несостоятельным там, где приходилось признавать влияние нацизма на рядового трудящегося немца и его ответственность за преступления нацистов. Коммунистические историки замалчивали неприятные факты и подводили к мысли, что в годы, когда Германия воевала против мировой демократии, виновниками преступлений и ответственными за них были только монополии и их нацистская агентура, а настоящая Германия – это немногочисленные подпольщики и эмигранты. Большинство немцев, Германия как нация и культура оставались, таким образом, вне поля рассмотрения.

Фашизм как политическая сила практически отсутствует в истории Веймарской республики. Его внезапный невероятный успех на выборах в 1930 г. – 6,4 млн голосов – ошеломил Германию и мир. Это был обвал в цивилизационном процессе. А относительная стабильность нацистского режима свидетельствовала о том, что новые силы в результате обвала установили какое-то новое равновесие.

Как пришли к власти нацисты? Насколько массовой была поддержка нацизма? Какая ответственность ложится на «немцев вообще», на немецкую нацию, немецкий народ?

В этой метафизической проблеме сначала следует вычленить реальный и конкретный вопрос: какие большие силы принимали участие в явной и скрытой политической борьбе, в результате которой у власти в конечном итоге оказались наци?

Переломным моментом, который мог бы серьезно встревожить Германию и всю Европу, был 1925 год. Ничто не предвещало того, что правоконсервативный кандидат в президенты придет на смену социал-демократу Эберту, умершему от запущенного воспаления легких. Социал-демократы поддержали центристского кандидата Вильгельма Маркса. Но в силу того, что баварские католики проголосовали не за католика-центриста, а за фельдмаршала Гинденбурга, выдвинутого протестантской Пруссией, победили на выборах крайне правые. Тем самым было продемонстрировано, насколько ненадежен блок левых и центра, какие большие резервы у правых. А ведь это были времена экономического подъема!

Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург

«Христианское государство» старых консерваторов было протестантским, и опорой протестантского консерватизма явилась прежде всего Пруссия с ее юнкерством. Католический элемент всегда беспокоил кайзеровских политиков, поскольку единство Германии держалось на преимуществе протестантов. Когда в 1906 г. возросла напряженность между австро-немцами и мадьярами в Австро-Венгрии и возникла угроза распада двуединой империи Габсбургов, канцлер Германии с ужасом писал, что немцев может ожидать кошмар, если 15 млн католиков вольются в рейх.[336] Любовь немцев к Австрии выражала немецкую солидарность, но она имела конфессиональные определенные пределы. Стабильность Германии предусматривала равновесие в консервативном треугольнике «протестантизм прусского Востока – католический центр Рейн-Вестфалии – католическая Бавария».

Прирейнские католические и протестантские провинции настолько отличались от востока и бюргерского севера, что часто французы не воспринимали обитателей Рейнлянда как немцев. Так, Ромен Роллан отвечал на упреки в том, что он вывел главным героем немца: какой же Жан-Кристоф немец – он же с Рейна! Умеренный правый католицизм чаще именовался просто Центром. Это была рациональная правизна, и фактически вокруг нее группируются также некатолические правоцентристские силы как в период нацизма, так и особенно после войны. Отсюда вышел Аденауэр, наследником правого центра стала христианская демократия. Католический предальпийский юг вообще резко отличается от остальной Германии. Провинциальная баварская глубинка была попроще и жизнерадостней, а в городах и особенно в столице – Мюнхене – сосредоточивалась художественная, архитектурная и музыкальная элита. Бавария сохранила высокие традиции со времен, когда она входила в одну культурную зону с Италией и Австрией, зону могучего барокко. Во времена республики Бавария стала оплотом консерватизма, социал-демократия здесь почти не имела влияния.

В Веймарский республике поначалу большую политическую роль играли либералы. Можно сказать, что самым выдающимся либеральным политиком молодой республики был Вальтер Ратенау, дипломат, политический писатель и выдающийся организатор деловой жизни, еврей по происхождению. Одной из больших заслуг Ратенау перед республикой было то, что он, используя свои связи с еврейскими финансовыми кругами, вводил в международное деловое и политическое содружество никому не известных новых лидеров Германии. Ратенау говорил, что для политика достаточно иметь дело с тремя сотнями людей в мире; по крайней мере ни у кого другого в Германии этих трех сотен влиятельных знакомых не нашлось.

Вальтер Ратенау

Либеральную партию («Volkspartei» – Немецкую народную партию, ННП) возродил и возглавлял в двадцатые годы Густав Штреземан, представитель буржуазных кругов, ориентированных на европейскую интеграцию. Штреземана, в частности, высоко оценил после разговоров с ним Эйнштейн. Деятельность либералов материально поддерживал один из миллионеров, которые разбогатели после войны, – стальной магнат Стиннес. К либералам относилась также и Немецкая демократическая партия (НДП), переименованная позже в Государственную партию, за которую голосовали вдвое меньше избирателей, чем за либералов, и которую поддерживала, в частности, еврейская буржуазия и интеллигенция. Парадокс: либералы, партия элиты буржуазного общества, называли себя «народной», а партия ассимилируемых еврейских интеллектуалов – «государственной», как будто в память об эпохе «придворных евреев»!

Ратенау был убит антисемитами-националистами в 1922 г., Стиннес внезапно умер в 1924 г., после чего большинство его заводов перешли к концерну, контролируемому Кирдорфом и Тиссеном. Правительство Штреземана не удержалось у власти, так как социал-демократы в сомнительной ситуации отказали ему в поддержке, и в дальнейшем роль Штреземана свелась к руководству внешнеполитическим ведомством. Он умер в 1928 г., едва достигнув сорокалетнего возраста. Либеральная партия, в конечном итоге, независимо от этих потерь ощутила послевоенный кризис либерализма – ее электорат был вдвое меньше консервативного.

Правые и умеренно правые силы стабильно имели приблизительно такое же влияние, как и левые, либералы сами по себе не имели большого веса, но способны были существенно влиять на ряд политических процессов. Позиции ультралевых – коммунистов – были значительно сильнее, чем позиции ультраправых, но поддержки, необходимой для разрушения режима, коммунисты в народе не имели.

В Немецкой республике после кризиса 1923 г., из которого страну вывели либералы Штреземана и социал-демократы, правили разные комбинации центристских партий. Практически весь Веймарский период Социал-демократическая партия Германии (СДПГ), не находившаяся у власти и не обязанная отвечать за действия правительства, оставалась единственным открытым и последовательным защитником республики. Она взяла на себя защиту повседневных классовых интересов рабочих, но в первую очередь – принципов либеральной демократии. Это и определило слабость ее позиций, которые трагически повлияли на судьбу демократии в Германии. В преддверии глубокого кризиса, который закончился крахом республики, последнее социал-демократическое правительство Германна Мюллера пало в результате поворота вправо его союзников – либералов (ННП).

Казалось бы, политические силы в Германии, готовые решать свои проблемы в рамках демократии, намного перевешивали крайние силы, которые рвались к тоталитарным методам власти. В политической сердцевине страны – Пруссии с Берлином – социал-демократы все время были у власти в тесном сотрудничестве с либералами. Тем не менее, итогом эволюции республиканского режима был крах демократии.

Республиканский режим никогда не был в Германии популярным. Веймарскую республику не любили. Республика в Германии стала следствием военного поражения и – для многих немцев – символом позора. Так называемая Dolchstosslegende, «легенда об ударе в спину», нашла отклик у многих непримиримых немецких патриотов, которые не хотели принять никаких объяснений поражения, кроме самого примитивного – измены. Социалисты (особенно коммунисты) и евреи оказывались самыми очевидными виновниками поражения – и не только для вчерашних офицеров и унтер-офицеров, которые теряли работу после Версальского мира. Позор поражения очень трудно переносился самыми широкими слоями населения Германии, поскольку начало войны воспринималось ими как призыв к чести и достоинству, а ее конец – как бедность и несправедливость.

Поражение в Великой войне было расценено как поражение «немецкой идеи», а жестокое наказание всей нации – признание ее виновником Великой войны с выплатой огромных репараций – отразилась и на восприятии республики. К тому же антисемитизм, всегда распространенный в низших слоях населения, видел виновников войны – благодаря своеобразной интерпретации левой пропаганды – в международных еврейских финансистах, которые якобы избежали ответственности, свалив все на немцев.

Берлин, площадь Республики. Президент Германии Фридрих Эберт и член Социал-демократической партии Германии рейхминистр д-р Отто Гесслер

После поражения в Германии возникло массовое молодежное движение, полностью аполитичное по непосредственным направлениям и слегка антиструктурное по своему характеру. Участники движения организовывали туристические походы по живописным местам Германии, собирали старые народные песни и сами разучивали и исполняли их, изучали и поддерживали старинные ремесла, организовывали народные школы и университеты, пропагандировали трезвость и простоту в быту.

Противостояние официальной городской жизни символизирует стремление молодежи к спасению через возвращение к здоровым национальным источникам. Его можно было бы назвать фундаменталистским, если бы оно не было настоянным на высокой гуманитарной культуре.

Великий физик Вернер Гейзенберг позже вспоминал: «Когда в эпоху молодежного движения мы отправлялись с друзьями на Остерзее и, сидя в палатке, читали вслух «Гипериона» Гельдерлина, когда на одной из вершин Фихтельгебирге мы ставили «Битву Германна» фон Клейста, когда ночью около лагерного костра мы играли чакону Баха или менуэт Моцарта – каждый раз нас плотно обступал тот духовный воздух Запада, в который ввела нас школа и которое стало для нас жизненно необходимым элементом».[337] На народную жизнь студенты и гимназисты смотрели с вершины Фихтельгебирге сквозь марево Клейста и Гельдерлина, Баха и Моцарта – но все же обращались к истокам, потому что были преданы целостному «немецкому духу», духу немецкой общины-Gemeinschaft, который войной и революцией едва не был разрушен вместе с государством. Не забудем, что гимназист Гейзенберг принимал участие в уличных перестрелках в Мюнхене в 1919 г., защищая немецкую государственность от коммунистической революции.

И когда Томас Манн в 1922 г. выступил в поддержку демократии и защищал республику как «союз государства и культуры», а следовательно, политики и интеллигенции, это вызывало протесты даже у некоторых несомненно интеллигентных единомышленников. Отвечая на их критику, Манн писал Иде Бой-Эд: «Я отношу начало республики не к 1918-му, а к 1914 году. Тогда, сказал я, в час чести и безоглядной готовности ринуться в бой, возникла она в сердцах молодежи… Попытка дать этому жалкому государству, у которого нет граждан, какое-то подобие идеи, души, живого духа казалась мне неплохой затеей, представлялась мне чем-то вроде хорошего дела!»[338]

«Жалкому государству»! Веймарская республика имела едва ли не самую демократическую на то время конституцию; в конечном итоге, в 1924–1927 гг. реальная заработная плата выросла на 37 %, а в 1929-м она превысила (на 2 %) довоенный уровень!

На социальные цели «режим» тратил вдвое больше, чем на репарации! Почему же так незаслуженно горько оценивали ее современники? Почему она не получила благословления «немецким духом» общины-Gemeinschaft?

В одной из частных бесед Гитлер позже ставил в вину «режиму» (то есть Веймарской республике) избыточные расходы на рабочий класс: «На протяжении 1925–1928 гг. мы по вине профсоюзов потратили лишних 18 млрд марок в виде зарплаты, социальных выплат, страхования по безработице. По сравнению с этим 2 миллиарда ежегодных выплат по репарациям значат немного».[339]

Социал-демократы проигрывали уже потому, что отождествляли себя с республикой и брали на себя ответственность за нее. «И в самом деле, социал-демократия была хранительницей Конституции и демократии, – пишут, подытоживая прошлый опыт и анализируя прошлые ошибки, социал-демократы Сюзанна Миллер и Хайнрих Поттхофф. – Однако ее концепция демократии оставалась во многом ограниченной формальным функционированием демократических институтов и их защитой». Позицию тогдашнего руководства Миллер и Поттхофф называют «типично оборонной» и отмечают, что она была направлена против угрозы реставрации монархии, но не могла противостоять угрозе фюрерского государства.[340]

В политических баталиях 20–30-х годов XX века немецкая социал-демократия скорее выступает как прагматическая сила, чем как носитель общих конструктивных идей. Она защищает интересы рабочего класса – и поскольку эта защита была успешной в годы экономической и политической стабилизации, постольку рабочая масса и значительная часть людей наемного труда поддерживают СДПГ. Социал-демократия создала целую субкультуру в немецком (как и в австрийском) обществе. «Старая социал-демократия предлагала своим членам «отчий дом и смысл жизни» (если употребить удачное высказывание Отто Бауэра) в виде ферайнов (нем. Verein – объединение. – М. П.), деятельность которых охватывала все стороны жизни: рабочие гимнастические и спортивные организации, объединения любителей туристических походов, союз вольнодумцев, связанный с учреждениями для кремации, рабочий певчий союз, оркестры, разные общества библиофилов, народные театры, шахматные клубы и так далее – но тем самым изолировала их от остального населения».[341] У левых партий были также свои военные организации: у социал-демократов – «Рейхсбаннер» («Флаг рейха»), у коммунистов – «Союз красных фронтовиков», откуда появилось приветствие поднятым кулаком – «Рот фронт!». Такая субкультура крепко связывала партийцев и их электорат, но она не выпускала социал-демократию (как и коммунистов) за пределы рабочих кварталов.

Немецкая социал-демократия имела в целом очень рационально построенную, функциональную политику, которая основывалась на хорошо осмысленных повседневных классовых интересах, а в общих вопросах оставалась на марксистском идеологическом базисе. Правда, в марксизме идейных вождей немецкой социал-демократии Карла Каутского, Эдуарда Бернштейна и Рудольфа Гильфердина, уже стариков, – они ушли из жизни в канун Второй мировой войны, – все более ощутимо проступал этический элемент, который противопоставил социал-демократию российскому тоталитарному коммунизму. Но СДПГ не сформулировала ни на марксистском, ни на этическом основании большой конструктивной идеи, способной объединить нацию в трудное время.

Лишь одна небольшая группа социалистов ориентировалась тогда на высокий идеализм. Это была группа, образованная философом Леонардом Нельсоном, мать которого – ассимилировавшая еврейка из рода знаменитых Мендельсонов – в свое время была хозяйкой блестящего интеллигентского салона в Берлине.

Нельсон, известный благодаря «парадоксу Нельсона – Греллинга» в метаматематической теории множеств, развил красивую теорию морали. В этой теории все принципы морали и политики были подчинены основному – принципу защиты достоинства человека. Весь социализм выводился из гуманистического принципа человеческого достоинства: общество должно быть построено таким способом, чтобы ни бедность, ни насилие, ни национальная и другая общность не унижали человеческого достоинства никакого члена общества.

За верой в марксизм как высшего достижения человеческой мысли стояли убеждения, что социализм нашел ту мировую силу, тот класс, ту объективную необходимость, которая пролагает себе путь через историю и к которой нужно сознательно присоединиться. Леонард Нельсон не верил в судьбу. Жизнь, в том числе и большая политика, более близка к игре, где возможны огромные стратегические выигрыши и страшные поражения. Человек может менять ход истории и на счастье, и на горе другим людям.

Это было индивидуалистическое убеждение, и социализм Нельсона имел реально не революционное и классовое, а либеральное и этическое направление. Напряженные поиски кружка Нельсона были направлены не на поиски объективных тенденций мирового развития, а на научное обоснование идеалов, которые могли стать высшими ценностями в политике, морали и праве.

Об этом эпизоде можно было бы не вспоминать – Нельсона и его сторонников исключили из Социал-демократической партии, поскольку они были противниками марксизма и вообще скорее либералами и нелепыми идеалистами; однако именно последователь умершего в 1927 г. Нельсона Айхлер стал тем теоретиком, который уже после войны возглавил работу над новой программой СДПГ, принятой в 1951 г. партийным съездом в Годесберге.

Очень показательны цифры возрастного состава Социал-демократической партии по сравнению с нацистской. В 1931 г. молодежь от 18-ти до 30 лет составляла в Национал-социалистической рабочей партии (НСДАП) 37,6 %, а в СДПГ всего лишь 19,3 % – почти вполовину меньше. Тогда как люди возраста 40–50 лет в нацистской партии составляли 19,6 %, а у социал-демократов – 26,5 %, члены партии старше 50 лет составляли соответственно 14,9 и 26,8 %. Дальше тенденция к омолаживанию нацистов становится еще более выразительной.[342] В социал-демократии бльшая половина партии – старше 40 лет, у наци – лишь треть. Пополнение во времена Веймарской республики наблюдается преимущественно не в партии, а в профсоюзах. А профсоюзная бюрократия оказалась в критические минуты очень даже склонной к компромиссу с наци.

Митинг коммунистов

В решающие для Германии годы главная партия лево-центристского направления медленно превращалась в партию пенсионеров. Ее время проходило.

Для взаимоотношений социал-демократов с коммунистами характерно то, что они считали друг друга фашистской партией.

В 1923 г. российские коммунисты сделали последнюю попытку разжечь мировую революцию, и в Германии побывали не только Радек и другие коминтерновские политики, но и красные генералы Тухачевский и Примаков. С 1923 г. Коминтерн и немецкие коммунисты определяют социал-демократию как особый отряд фашизма, «социал-фашизм». После поражения авантюрного восстания в Гамбурге руководство Коммунистическая партия Германии (КПГ) заявило, что фашистский генерал Сеект по поручению фашистской буржуазии разгромил буржуазную демократию в Германии. Тогда же председатель Коминтерна Зиновьев сказал: «Не только Сеект, но и Эберт и Носке являют собой разновидности фашизма».[343] Тезис о социал-демократии как «левом крыле фашизма» исчез из коминтерновских документов в годы бухаринской «оттепели» и был опять возобновлен с 1928–1929 гг. Более того, коммунистическая газета «Роте фане» 12 апреля 1929 г. назвала социал-демократию «тараном фашизма и империализма». Даже после прихода Гитлера к власти, в конце 1933 г., один из лидеров КПГ Фриц Геккерт писал, что СДПГ является «главной опорой капиталистической диктатуры» и разгром ее – первоочередная задача коммунистов.[344] Эти позиции были пересмотрены Коминтерном лишь в 1935 году.

Карл Радек

Но стоит отметить, что и немецкая социал-демократия в эту эпоху не проводит никакой разницы между коммунизмом и фашизмом. Председатель партии Отто Вельс на берлинском партийном съезде в 1924 г. говорил о наци и коммунистах как о «взаимоувязанных звеньях одной цепи, которые раздирают тело Германии до крови и в конечном итоге задушат ее». Карл Каутский, Артур Криспин и Отто Вельс были представителями именно той тенденции к отождествлению коммунизма и фашизма, которая усилилась после 1929 г. В отличие от коммунистов, социал-демократия считала борьбу с национал-социализмом первоочередной задачей, но исходила из принципиальной тождественности фашизма и коммунизма. При этом, как отмечает современный социал-демократический автор Фауленбах, фашизм понимался как «такая форма государства или движение, которые в противоположность демократии высшую власть в государстве и право на формирование политической воли признают не за всей совокупностью равноправных граждан, а лишь за одним из них или их представительским меньшинством».[345] С этой точки зрения, действительно, не было никакой разницы между СССР, фашистской Италией или Польшей Пилсудского.

Насколько серьезным и опасным врагом демократии была компартия Германии? В том виде, в котором она находилась в конце 1920-х гг., КПГ не в состоянии была сформулировать идеи, которые повели бы за собой большинство нации. Мы уже привыкли к фразам о том, что рабочий класс был расколот между двумя партиями. Но, собственно говоря, коммунисты не были партией рабочего класса. Повседневные интересы рабочих защищали в политике социал-демократы, в отношениях с предпринимателями – некоммунистические профсоюзы. Рабочие лишь постольку массово поддерживали коммунистов, поскольку радикально враждебно относились к республике, которая не могла дать им желаемой социальной защиты. В отличие от России, где царизм преследовал профсоюзы так же, как революционеров, на западе рабочее движение так и не соединилось с «социализмом». Мощная социалистическая секта – компартия Германии – очень расширила свое влияние на рабочих, но никак не стала их политическим вождем.

Поначалу немногочисленные коммунистические группы объединяли ультралевых рабочих и левую антиструктурную интеллигенцию. Немецкие левые интеллектуалы руководили партией вместе с нетерпимыми и малоинтеллигентными рабочими типа Брандлера, который был отстранен от руководства после поражения революционной авантюры в 1923 г. как «троцкист» и «оппортунист» и заменен в конечном итоге руководителем восстания в Гамбурге в 1923 г. Эрнстом Тельманом, непоколебимым коммунистом, верным кремлевскому руководству.

Немецкие коммунисты 20-х годов XX века обнаруживают значительное родство с немецким экспрессионизмом. По-видимому, более выразительно представлял немецкую коммунистическую ультралевую идею беспартийный Бертольд Брехт, который, невзирая на свою близость к коммунистам, так и не эмигрировал в Москву, а избрал Америку. Этот большой художник с отчаянной непримиримостью разоблачал капитализм как общество злобы и узаконенного преступления. Его «Трехгрошовая опера», а затем и «Трехгрошовый роман» сознательно построены на сюжетной схеме начала XVIII века, чтобы тем самым поднять тематику до общечеловеческих масштабов и апеллировать к вечным проблемам. Этот сюжет слишком прост и прямолинеен, карикатура слишком примитивна – но такими были и Жорж Гросс в живописи, и Иоганнес Бехер в поэзии, и Эрнст Толлер в театре.

Эрнст Тельман

После коминтерновских чисток и «большевизации» компартии в ней не осталось ультралевого интеллигентского авангарда, а руководство Тельмана не имело за собой ничего, кроме протестных настроений и инерции восстания 1923 г. В сущности, коммунисты следовали одному лозунгу – «действовать по-русски», и одному идеалу – СССР, который казался верующим в коммунизм земным раем для трудящихся. Можно полагать, компартия собрала на последних выборах максимум голосов, на которые могла рассчитывать. Восстание коммунистов в стране с могучими и хорошо организованными правыми и левоцентристскими силами было бы обречено на провал.

Э. Тельман в тюрьме

Когда ясно вырисовалась угроза нацистской диктатуры, группа Айхлера – Гекмана, последователей покойного Нельсона, обратилась к руководителям компартии, социал-демократии и профсоюзов с предложением объединить усилия против правых экстремистов. Лидер социал-демократов Отто Вельс ответил, что рад бы, но ситуация слишком сложна. Коммунист Тельман не ответил – мужественный Тедди, несокрушимый и непоколебимый, упорно шествовал навстречу своему концлагерю и крематорию. Физик по специальности, Гекман, с его авторитетом в кругах научных работников, литераторов и художников, решился на чисто моральный акт: он собрал подписи под призывом оказывать сопротивление нацистскому насилию у таких известных деятелей культуры, как Альберт Эйнштейн, Генрих Манн, Кете и Карл Кольвицы, Эрих Кестнер, Арнольд Цвейг, Эрнст Толлер, Пьетро Ненни и многих других.

Но было уже поздно. Власть над немцами захватили дерзкие и агрессивные молодые недоумки и злобные консервативные бездари. Но несколько десятков подписей, собранных Гекманом, имели все же символическое значение: другая, гуманная и антинацистская, действительно великая Германия показала миру, что она существует.

Нацистская партия вышла на политическую авансцену в преддверии кризиса, но и тогда, и позже не имела большинства. Можно думать, в наилучшие для нее времена ее сторонники составляли около трети взрослого населения Германии. Голосование в 1933 г. после поджога Рейхстага дало наци почти половину голосов, но следует учесть обстановку террора, в которой оно проводилось. Среди тех, кто отдавал свои голоса национал-социалистам, немало было протестного электората, который с большим сомнением можно отнести к людям с нацистскими убеждениями.

Была ли депрессия решающим фактором внезапного поправения Германии? Есть незначительное несоответствие между экономическими и политическими факторами, которые способствовали подъему нацизма. Поворот в общей ситуации в пользу наци происходил не с обвалом немецкой экономики, а несколько раньше – в 1929 г. Экономика Германии испытала сокрушительный удар в 1930 г. – в марте число безработных достигало почти 3,5 млн человек, промышленные предприятия Германии были загружены наполовину, в июле производство стали упало на 40 % по сравнению с прошлым годом. Когда кризис потряс Германию со всей силой, а потоки кредитов из Соединенных Штатов перестали поступать, депрессия приобрела форму развала всей экономической системы и закончилась банкротством государства. Но 1929 год еще был стабильным.

В 1928 г. наци в результате отсутствия средств даже не смогли провести партийный съезд, а на выборах в рейхстаг получили лишь 700 тыс. голосов и 12 депутатских мест. Но в обществе происходил сдвиг вправо. В 1928 г. распалась левоцентристская правительственная коалиция, и с этого времени у власти находятся правые или право-центристы.

Поворот в сторону нацистов первыми осуществляют политики, тесно связанные с капиталистами Рейн-Вестфальского региона. Здесь, между прочим, социал-демократия в пролетарской среде не пользовалась общей поддержкой, большинство рабочих отдавали преимущество коммунистам. В 1927 г. 15 ведущих капиталистов, в том числе Пауль Рейш, управляющий Ганиэлей – второй после Круппов по богатству семьи Германии, – учредили клуб «Рурляде», игравший большую роль в политике. Рейш был паневропеистом, но немало помогал Гитлеру. Большую активность развил симпатизирующий Гитлеру стальной магнат Тиссен. Клубы предпринимателей проявляли растущий интерес к наци, которых они до недавнего времени считали вульгарными плебеями.

Нацисты приходят к власти в 1933 г. не через победу на выборах, а скорее в результате потери ими завоеванных в предыдущий период позиций и усиления позиций коммунистов. Переговоры лидеров финансово-промышленных кругов с Гитлером и руководящим ядром его партии привели к тому, что была создана коалиция правых и ультраправых.

Социальные ориентации рыночной экономики, инициированные социал-демократами, правые считали непосильными для Германии, которая близились к коллапсу. Канцлером Германии с 1928 г. был правый центрист, католик Брюнинг, но уже летом 1931 г. совещание промышленников в Дюссельдорфе пришло к выводу о необходимости его замены «более твердым» человеком, а также изменений в конституции и более жесткой рабочей политики. В октябре 1931 г. Гитлера принял президент Гинденбург, а 11 октября того же года на курорте в Гарцбурге собрались представители деловых кругов и правых организаций, в том числе Национальной партии Гугенберга; среди участников были и нацисты. Разговоры о «Гарцбургском фронте» явно преувеличены; здесь присутствовали лишь второстепенные лица, но активность президента Рейхсбанка Шахта, который еще годом раньше сделал ставку на Гитлера, свидетельствовала о возможности будущей поддержки нацистов консервативно ориентированными предпринимателями и финансистами.

Ялмар Шахт, очень умный и циничный политик и финансист, в июне 1932 г. в речи, произнесенной в Ганновере, открыто сказал, что Гитлер возглавит правительство через полгода. Так оно и произошло. Характерно, что в 1932 г. образовали очень узкий «Кружок друзей рейхсфюрера СС», и Шахт первым стал членом этого фонда.

27 января 1932 г. в Дюссельдорфе Тиссен представил Гитлера бизнес-элите, которая внимательно выслушала его доклад. На следующий день Гитлер, Геринг и Рём были приняты Тиссеном в его замке, где присутствовали видные промышленники. Уже тогда в этой среде не было сомнений, что Гитлера следует использовать, но люди с большими денегами еще не предполагали давать ему власть.

На выборах в марте-апреле 1932 г. Гинденбург был опять избран президентом, невзирая на очень преклонный возраст, но Гитлер собрал 11, а во втором туре – 13 млн голосов. И только когда на выборах в рейхстаг в 1932 г. стало ясно, что пик влияния наци уже позади, политики правого направления и лидеры финансово-промышленного мира приняли решение.

В условиях глубокого экономического и социального кризиса Гитлер получил полномочия сформировать правительство фактически из рук консервативных политиков и финансово-промышленных кругов. Здесь марксистские историки абсолютно правы.

Аналогичным способом реагировал на усиление коммунизма рейхсвер – вооруженные силы Германии, которые после поражения организовал и долгое время возглавлял генерал Сеект. Рейхсвер был немногочисленным, но при необходимости на его основе легко можно было развернуть достаточно большую армию с хорошо подготовленным офицерским и унтер-офицерским составом. Для поддержания высокого профессионального и морального уровня войска Сеект культивировал аристократизм и ощущение элитарности у офицерского состава – вследствие чего людей с фамилиями, которые начинались с дворянского «фон», в армии республиканской Германии было значительно больше, чем в кайзеровские времена. На конец 20-х – начало 30-х гг. XX века немецкая армейская верхушка являла собой сплоченную элитарную корпорацию, стабильное политическое положение которой достигалось, в частности, благодаря принципу аполитичности, которого неуклонно придерживался Сеект. Проводя в жизнь этот принцип, военный суд в Лейпциге в 1930 г. осудил трех молодых офицеров за нацистскую пропаганду в войске (сам Сеект, в конечном итоге, был против публичного суда над военными).

К политике Сеекта лояльно относился военный министр Гренер, интеллигентный генерал-южанин гражданского происхождения, «единственный республиканец в Веймарской республике», как о нем тогда говорили. Воспитанник Гренера по академии и его бывший адъютант генерал фон Шлейхер, прусский аристократ, хитрый политик, благодаря дружеским связям с сыном президента Гинденбурга сумел достичь вершин карьеры, представляя интересы рейхсвера; он поддерживал Брюнинга и его партию, а тот обещал содействие на президентских выборах генерал-фельдмаршалу Гинденбургу. Правительство Брюнинга вскоре ушло в отставку; Брюнинг рекомендовал Гинденбургу своим преемником доктора Карла Герделера, но президент выбрал фон Папена, а военным министром – Шлейхера, а затем поставил во главе правительства и самого генерала фон Шлейхера. Хотя последнего, политикана и карьериста, не очень уважали в среде офицерства, фактически он действовал именно как представитель рейхсвера, и его активное участие в правительственных комбинациях во времена, предшествовашие приходу наци к власти, означало отказ армейской верхушки от принципов аполитичности и открыто правую, консервативную ориентацию в вопросах внутренней политики. Лидеры генералитета просто были ослеплены Гитлером. Даже у Гренера после знакомства с Гитлером создалось впечатление, что тот – симпатичный, скромный и самоотверженный человек.

Ханс фон Сеект (в центре) с немецкими офицерами. 1930-е годы

Генерал Курт фон Шлейхер и Франц фон Папен

Финансово-промышленная элита рассматривала консервативно-нацистское правительство как временную структуру, предназначенную для политической стабилизации, а нацистских руководителей – как промежуточный этап в становлении тоталитарного партийно-государственного монолита, который реализовал бы идеи немецкого величия.

Поведение Гитлера на посту главы правительства с самого начала спутало все карты правых политиков. Устроенная нацистами провокация – пожар Рейхстага – была немедленно использована в качестве повода для антикоммунистического террора, а затем и для установления тоталитарного однопартийного режима. Первой была разгромлена компартия, но через полгода такая же судьба ожидала социал-демократов. Постепенно наци начали освобождаться и от своих правых консервативных союзников. В правительстве сначала принял участие лидер «дойч-националистов» Гугенберг, но скоро его уже там не было. Летом «партия стала государством», а 1 декабря 1933 г. «Закон об обеспечении единства партии и государства» закрепил систему однопартийного руководства. И правые, и либералы сделали попытку приспособиться к «новому порядку» либо в составе правящей коалиции, либо в виде оппозиции; однако СДПГ была распущена и репрессирована так же, как и компартия, а консервативные и либеральные партии вынуждены были сами объявить о самороспуске, предварительно проголосовав за доверие правительству Гитлера.

Правые круги надеялись, что им удастся руководить Гитлером через сильного и опытного политика, бывшего дипломата и разведчика Франца фон Папена, который вошел в кабинет Гитлера в качестве его заместителя. Однако скоро Папену пришлось уйти из правительства, а законы о партии концентрировали в руках Гитлера всю власть.

Ситуация оставалась, однако, неопределенной, поскольку многое зависело от армии и от президента Гинденбурга с его администрацией. А отношения между генералами и нацистскими партийными вождями совсем не были безоблачными.

Право-ультраправое правительство Германии. Справа: фон Папен, в центре – Гитлер, на втором плане – Геринг

Важной составляющей нацистской партии были части СА (Sturmabteilungen, «штурмовики»). Их численность (2,5 млн человек) значительно превосходила численность рейхсвера; они размещались в старых армейских казармах и имели организационную структуру, которая отвечала армейской: от низшей единицы «шар» (соответствует отделению) до высшей «группе» (соответствует военному округу), с системой званий от «шарфюреров» до «группенфюреров» (генералов). Сравнительно немногочисленные «охранные отряды» (Schutzstaffeln – СС) составляли часть СА; они были более элитными и формировались из представителей зажиточных слоев хотя бы потому, что униформу приобретали за собственный счет. Армия штурмовиков состояла из выходцев из средних и более низких слоев, в ее среде сильным было влияние революционного крыла нацистов, которое стремилось реквизировать не только еврейский капитал, но и немецкую крупную собственность. Боевики нацистов несли на себе весь груз террора и столкновений с военными организациями левых партий, а в городских районах, где большинство населения составляли рабочие, это нередко бывало для нацистов по-настоящему опасно. Заместитель Гитлера по партии – руководитель организационного отдела Грегор Штрассер – разделял радикальные взгляды, а возглавлял радикально-социалистическое крыло в партии его брат, Отто Штрассер. Командующий СА Пфеффер, бывший пехотный капитан, писал своему подчиненному в 1928 г.: «Мы стоим на той точке зрения, что штурмовые отряды, как носителей будущего немецкого вермахта, следует организовать и учить в настоящий момент так, чтобы уже постепенно создавалось государство в государстве».[346] Просчет Шлейхера заключался как раз в том, что он склонялся к компромиссу именно с радикальными нацистами, которых слишком остерегалась военная и промышленная верхушка.

Парад штурмовиков на партсъезде. Нюрберг, 1935

После откровенного разговора с Гитлером Отто Штрассер вышел из партии, а после бунта штурмовиков восточной Германии летом 1930 г. сменили и руководство СА – пост командующего вообще ликвидирован, а начальником штаба стал Эрнст Рём, старый коллега Гитлера. Осенью 1932 г. был устранен и Грегор Штрассер, которого заменил Рудольф Гесс. Отход Гитлера от социалистического радикального течения в партии стал предпосылкой его поддержки правыми кругами и президентом.

Но и под командованием Рёма штурмовики оставались слабо управляемой агрессивной силой, угрожавшей крупному капиталу и в первую очередь армии, которую вполне могли заменить части СА. В конечном итоге 11 апреля 1934 г. военные встретились с Гитлером на борту линкора «Дойчланд» и выдвинули ультимативное требование ликвидации фашистского антиармейского радикализма. Эту проблему эсэсовцы Гитлера (при поддержке армии) решили по-своему: в ночь на 30 июня 1934 г. было перестреляно все руководство СА и «ультралевых ультраправых» во главе с Эрнстом Рёмом и Грегором Штрассером. Правда, при этом убили также фон Шлейхера с женой да еще кое-кого из приличного круга, а фон Папен уцелел случайно – но на эти детали правые политики закрыли глаза.

Сам Гитлер не обнаруживал стремления заниматься административными пустяками. Ему постоянно приносили кипы бумаг, которые он должен был подписывать как рейхканцлер-президент, но это его только раздражало; бумаги оставались неподписанными, и чиновники в конечном итоге как-то с этим смирились – дела пошли сами собой.

Как показало дальнейшее развитие событий, зря.

Превращение НСДАП в партию-государство привело к минимуму возможностей контроля за ситуацией, которые еще были у правых кругов в первый год правительства Гитлера. Теперь все зависело от того, как будет сформулировано завещание прикованного к постели старостью и болезнью президента Гинденбурга. Президент умер 2 августа 1934 г., а его наследником стал рейхсканцлер, объединив в своем лице обе государственные функции. Отныне Гитлер – полный диктатор, и все рычаги власти сосредоточились в его руках.

Адольф Гитлер

В ту позднюю пору, когда в Кремле или на даче Сталин собирал «на обед» подчиненных для подробного обсуждения и решения больших и мелких неотложных государственных дел, Гитлер проводил часы в бессмысленной болтовне в кругу своего «двора», который включал и машинисток и где, кроме отдельных приглашенных, самыми видными постоянными участниками чаепития были его личный фотограф и шофер (не считая начальника канцелярии Бормана, сделавшего карьеру именно своей усердностью и постоянным присутствием возле Гитлера). Гитлер очень много времени тратил на подготовку разных речей и выступлений; неестественно много для главы государства он занимался проблемами архитектуры и строительства, главным образом со своим молодым любимцем, архитектором и блестящим организатором Шпеером. В этом находила проявление нереализованная мечта Гитлера стать архитектором, но в действительности речь шла о чем-то большем – Гитлер видел будущее мира и Германии, которая должна была стать мировой империей и создать титаническую цивилизацию.

Архитектурные планы Гитлера. Модель берлинского Купольного дворца

Такая ситуация, казалось бы, могла устроить закулисных хозяев страны – финансово-промышленную элиту и верхушку армии и бюрократии. Что касается капитала, то Гитлер на национализацию промышленности и банков идти не собирался, но законы об организации экономики (19 июня 1933 г. и 27 апреля 1934 г.) обеспечивали союз бюрократии и бизнеса и определенную координацию усилий. Корпоративное построение жизнедеятельности «имперского промышленного сословия» и внедрение принципа фюрерства в руководство экономикой поначалу даже отвечали интересам большого капитала, потому что этим достигалась, в сущности, координация ценовой и технической политики с государственными стратегическими целями при учете интересов бизнеса. Определенные проблемы возникали в связи с расширением и так достаточно влиятельного государственного сектора экономики, за которым стояли чаще всего интересы новой нацистской бюрократии. В сентябре 1936 г. на партийном съезде в Нюрнберге Гитлер даже угрожал капиталистам национализацией, если они не будут выполнять государственных, в первую очередь военных, заданий.

Эти места из меморандума Гитлера следует процитировать, поскольку они исчерпывающе характеризуют экономическую политику нацистов. «В первую очередь следует заметить, – говорил он, – что изображать из себя знатоков и руководителей производства не является задачей политического и хозяйственного руководства. Это совсем не дело министерства экономики. Или мы имеем сегодня частную собственность в производстве, и тогда его цель заключается в том, чтобы ломать себе голову над технологией производства, или мы считаем, что решение всех вопросов технологии производства является заданием государства, и тогда нам не нужна частная собственность в производстве». Комментируя споры с промышленниками относительно цен на железо, Гитлер резюмировал: «Цена не имеет никакого значения… Министерство экономики должно ставить лишь народнохозяйственные задачи, а частные предприниматели должны их выполнять. Если частные предприниматели считают, что они не в состоянии это сделать, то национал-социалистическое государство сумеет своими силами разрешить эту задачу». И дальше еще более выразительно: «Немецкая экономика или поймет свои задачи, или окажется неспособной продолжать свое существование в нашу современную эпоху, когда какое-то советское государство составляет гигантский план. Но тогда погибнет не Германия, а погибнут лишь отдельные промышленники».[347] Эта речь была опубликована у нас лишь во времена «оттепели», и комментарий, кажется, столь же искренний, сколь и идиотский: публикаторы, которым в голову не могла прийти мысль о возможности нацистского социализма, увидели здесь… угрожающий намек на возможность победы коммунистов!

Гитлеру присуще было необходимое архитектору пространственное воображение, и с такой же выразительностью он представлял детали и целостность будущего немецкого государства – обладателя мира, его колоссальные сооружения, памятники и даже романтические руины. Руководимый общими видениями не меньше, чем точными расчетами, в хозяйственной, военной и внешней политике он шел на предельный, такой же грандиозный, как его мегалитические здания, риск. Поэтому его удовлетворяли глобальные решения, воплощать которые позволялось исполнителям.

Концлагерь под охраной штурмовиков

Политику сотрудничества государства и частной промышленности на основе стратегического планирования по принципу «цена не имеет никакого значения» как раз должно было реализовывать новое ведомство «уполномоченного по четырехлетнему плану» Германа Геринга, образованное в том же году в канун съезда, который утвердил меморандум Гитлера.

В 1936 г. мы видим признаки изменения политических настроений капитанов промышленности. Очень симптоматичным событием явилась демонстративная отставка обербургомистра Лейпцига доктора Карла Герделера в знак протеста против милитаризации экономики. Доктор Герделер стал после Брюнинга неформальным лидером правой, консервативной общественности, которая поддержкой этой отставки заявляла о своей осторожной оппозиционности к власти наци. Между прочим, финансовый советник Брюнинга банкир Пфердменгес был и тогда человеком, близким к Аденауэру, принадлежавшему к этим кругам.

Взаимодействие государства и частной промышленности серьезно затруднило экономическую активность частного хозяйства, навязав ему сложные бюрократические процедуры согласований и разрешений, которыми пользовались нацистские начальники для получения «гонораров». Тем не менее, от этого принципа сожительства с капиталистами Гитлер никогда не отказывался, и даже тогда, когда на него в 1944 г. было совершенно покушение, он не стал преследовать замешанных в заговоре «больших людей» финансов и промышленности, которые еще недавно внимательно слушали его в Дюссельдорфе.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Лекция № 6. Этические учения в немецкой классической философии

Из книги Психология масс и фашизм автора Райх Вильгельм

Лекция № 6. Этические учения в немецкой классической философии 1. Этика И. Канта. Формулировка категорического императиваОсновная проблема этики И. Канта – проблема человече–ской свободы. Она являлась основной проблемой эпохи. И. Кант выводит взаимное равенство всех


Демократия — угроза демократии

Из книги Жизнь драмы автора Бентли Эрик

Демократия — угроза демократии Несколько лет назад Ганс-Магнус Энценсбергер опубликовал очень убедительную статью о том, что политики (и вообще сильные мира сего) в наши дни обречены на непонимание тех, о ком они вроде бы должны заботиться. Чем выше уровень их


13.09.06 Реутин М.Ю. Майстер Экхарт — Григорий Палама (К сопоставлению немецкой мистики и византийского исихазма)

Из книги Обратный перевод автора Михайлов Александр Викторович

13.09.06 Реутин М.Ю. Майстер Экхарт — Григорий Палама (К сопоставлению немецкой мистики и византийского исихазма) Хоружий С.С.: Сегодня у нас первое заседание во втором академическом году. Но его можно считать и третьим, потому что самое первое заседание мы провели не в


Вещественное и духовное в стилях немецкой литературы

Из книги Избранные работы автора Вагнер Рихард

Вещественное и духовное в стилях немецкой литературы В отличие от русской литературы в литературе Германии конфликт между стремлением к полноте охвата действительности, детальному ее воспроизведению и духовным ее осмыслением — одна из основных стилевых проблем.


Стилистическая гармония и классический стиль в немецкой литературе

Из книги «Крушение кумиров», или Одоление соблазнов автора Кантор Владимир Карлович

Стилистическая гармония и классический стиль в немецкой литературе Классический стиль немецкой литературы — не канонические образцы совершенства, служившие предметом подражания для целых поколений поэтов и писателей и объектом поклонения для бесчисленных читателей.


Гёте и отражения античности в немецкой культуре на рубеже XVIII–XIX вв

Из книги Кровавый век автора Попович Мирослав Владимирович

Гёте и отражения античности в немецкой культуре на рубеже XVIII–XIX вв Та историческая пора, которая названа в заглавии статьи, была чрезвычайно неспокойна и богата событиями (наполеоновская эра!), и в истории культуры она характеризуется редкостной густотой — идеи


О художественных метаморфозах в немецкой культуре XIX века

Из книги автора

О художественных метаморфозах в немецкой культуре XIX века В XIX в. многие в Германии читали «Лаокоон» Лессинга, но на практике воздействие эстетических идей Лессинга [1122] нередко было непрямым и как бы непредусмотренным, касалось иных отношений внутри искусства, нежели те,


О сущности немецкой музыки1

Из книги автора

О сущности немецкой музыки1 Эту и последующие статьи я публикую из наследия моего умершего друга. Первая из них, как мне кажется, поможет снискать ему друзей среди французов для его парижского предприятия, тогда как остальные, напротив, обязаны своим возникновением столь


9. Замена демократии идеократией

Из книги автора

9. Замена демократии идеократией Заметим, что это был период крушения демократических структур по всей Европе. Держатся Скандинавия и Швейцария, но, сетовал Федотов (еще до гитлеровского переворота), Германия обречена, скоро рухнет Франция, и тогда только английская


От «восстания боксеров» к «народной демократии»

Из книги автора

От «восстания боксеров» к «народной демократии» Развал империи начался через два года после смерти Цыси с восстания Юга. Восстание было поднято «Объединенным союзом», созданным Сунь Ятсеном. Идеология Союза базировалась на трех принципах Суня: национализма,