4. Основания власти современных медиа

4. Основания власти современных медиа

Традиционно – на протяжении последних двухсот-трехсот лет (со времени существования старейшего из СМИ – газет) право на коммуникацию, как отмечает известный английский социолог Энтони Гидденс, было организовано репрезентативно, т. е. представительно: люди делегировали свой голос другим, не только политикам, но, не в последнюю очередь, журналистам. Однако процесс политической и журналистской репрезентации принципиально различен.

Основу современного демократического политического процесса составляет представительство интересов народа, который делегирует свои полномочия власти в ходе выборов – базовой законодательно оформленной процедуры передачи власти. В ходе этой процедуры граждане, обладающие правом голоса, т. е. участвующие в голосовании, делегируют свой голос политикам, «вручая» победителям право властного господства, признавая за ними возможность «отдавать приказы», т. е. управлять. Соответствие процедуры выборов власти существующей в стране конституции как основному закону, как и осуществление власти в соответствии с этим законом, означает легальность, а поддержка власти «снизу», доверие народа, без которого власть не может успешно выполнять свои функции в обществе, – легитимность. Единство этих двух составляющих и обеспечивает нормальное развитие современного политического демократического процесса.

Политики, таким образом, получают свой мандат на власть в ходе демократической процедуры выборов, тогда как журналисты приобретают «право власти» в процессе инкорпорирования (встраивания) в профессиональное сообщество, что означает получение власти путем «самозахвата», ибо их не выбирают (воистину, «права не даются, они берутся»).

Еще одно, может быть еще более значимое для социальной практики различие между этими «отрядами» «властвующих элит» (термин Ч. Райта Миллс) состоит в ответственности каждого из «отрядов»: политики, даже если избиратели игнорируют их ошибки, в конечном счете ответственны пред историей, которая в лице будущих поколений выносит суждение об их деятельности, иными словами, политик всегда несвободен (пусть хотя бы в регулятивном смысле). Журналисты же в общем свободны от ответственности, и эта их свобода – ключ к безответственной власти журналистов над обществом.

Можно выделить по крайней мере четыре источника власти журналистов в современном обществе.

Во-первых, это создание новой реальности авторитета.

Во-вторых, децентрализация власти и тем самым ее ослабление.

В-третьих, снижение доверия к власти путем разоблачений – основного метода расследовательской журналистики. Разоблачение (expose) – принципиальное орудие всех медиа, роль которого усиливается в условиях глобализации медиа.

В-четвертых, в рыночном государстве медиа начинают играть роль, подобную роли левых партий в национальном государстве, – не в идейном плане, поскольку современные СМИ скорее можно отнести к правому спектру политики, но содержательно, ибо именно левые всегда задавали вопросы и разоблачали авторитет. Именно это обстоятельство и определило влияние оппозиционных изданий левого толка, несмотря на сохраняющуюся и даже усиливающуюся на протяжении истории развития демократического общества безответственность журналистов (не юридической, но сущностной, в очерченном выше смысле) [Kaplan R., 2006].

Изменения в обществе, повлекшие за собой двуединый процесс – диатизации политики и политизации медиа, кардинально изменили не только роль журналиста, превратившегося в исторически нового «сильного» актора на политическом поле, но и отразились на содержании профессии журналиста. Ныне журналист выступает не транслятором информации, но создателем смыслов, осуществляя не столько контроль над властью, сколько тиражируя властные импульсы и убеждая общество в их истинности. Тем самым журналист принимает на себя (обычно имплицитно) не свойственные ему функции эксперта, что удается в силу старого стереотипа, до сих пор весьма распространенного: «если об этом пишут в газете (говорят по телевидению), значит это правда»[15](и это при том, что все знают о товарном характере производимого информационного продукта).

Обратимся к чертам, или «элементам власти», предложенным Элиасом Канетти в его работе «Масса и власть», совокупность которых, по моему мнению, представляет самое глубокое понимание[16] этого феномена, формируя его целостный образ, «идеальный тип» власти (в веберовском смысле), или архетип власти [Ионин Л. Г., 2007]. На основе выделенных Э. Канетти черт власти, «рассыпанных» по страницам его книги, можно сконструировать ее типологию, состоящую из шести элементов: это насилие, тайна, скорость, возможность задавать вопросы и получать ответы, право судить и осуждать, право прощения и помилования [Канетти Э., 1997. С. 308, 314, 320, 322.].

Если рассматривать приведенные характеристики более внимательно, то можно оценить некоторые из них, в частности насилие, тайну, право прощения и помилования, как довольно традиционные, всегда связывавшиеся с властью как таковой и даже составлявшие ее ядро и суть; особенно в этом смысле характерно насилие, бывшее в виде «легитимного насилия» (М. Вебер) на протяжении всей истории синонимом власти государства. В современных обществах власть все более отдаляется от прямого (физического) насилия над гражданами, конечно же, не отказываясь от силы вообще, но использует ее преимущественно в демонстративных целях как выражение и подтверждение мощи государства. Ныне власть рассматривается скорее как орудие достижения компромисса и контроля за соблюдением достигнутых договоренностей, теряя тем самым основное свойство – право отдавать приказы и рассчитывать на их выполнение.

Примерно ту же эволюцию претерпевает в современном мире и такой атрибут власти, как тайна, составляющая, по Канетти, «сокровеннейшее ядро» непосредственной и полной власти: «уважение к диктаторам в значительной степени вызвано тем, что в них видят способность концентрации власти» [Канетти Э., 1997. С. 320]. Свою лепту в разоблачение «тайн власти» всегда вносила журналистика, однако лишение власти «тайны» в некоем сакральном смысле, которое характерно для демократии как четко законодательно фиксированного и ясного процесса осуществления процедур, приводит к возникновению «греха» демократии, в которых «все забалтывается. Каждый треплет языком, каждый вмешивается во что угодно, в результате ничего не происходит, потому что все всем известно заранее. Жалуются на недостаток политической воли, на самом же деле разочарование вызвано отсутствием тайны» [Там же].

Скорость как быстрота реагирования власти в условиях разветвленного и неповоротливого бюрократического аппарата демократического государства также утрачивается.

Все это, однако, не означает уменьшения удельного веса этих составляющих в рамках общества в целом. Если посмотреть на скорость, то она перетекает – за счет распространения электронных медиа и средств связи в широком смысле – к индивидам, гражданам и группам. Тайна как «ядро власти», эволюционировала вместе с последней, распыляясь и приобретая множественный характер: она также «индивидуализировалась», и выступает ныне в виде «тайны личной жизни» (privacy), «врачебной тайны», коммерческой тайны (инсайдерской информации), адвокатской тайны, тайны исповеди (одной из самых «старых» тайн). Насилие сохраняется в обществе в виде криминального, связанного с деятельностью преступных группировок, и бытового насилия, приобретающих угрожающие размеры; и в этом – также свидетельство ослабления роли государства: существует давно зафиксированная зависимость между усилением криминала (насилия) в обществе и слабостью государства; успешно борются с преступностью только авторитарные режимы. Все это свидетельства «распыления» власти в современном демократическом обществе, носителями которой выступают, наряду с ослабленным государством, и другие акторы – группы и индивиды.

Для целей нашего анализа особое значение имеют следующие характеристики власти, выделенные Э. Канетти: право задавать вопросы и получать ответы и право судить и осуждать. Именно этих черт по мере демократизации все в большей степени лишалась власть и именно они стали основой формирования новых «носителей» власти.

В чем глубинный смысл или что означает право задавать вопросы и получать ответы? «Всякий вопрос, – писал Канетти, – есть вторжение… В спрашивающем вопросы поднимают ощущение власти, он наслаждается, ставя их снова и снова. Отвечающий покоряется ему тем более, чем чаще отвечает. Свобода личности в значительной мере состоит в защищенности от вопросов. Самая сильная тирания та, которая позволяет себе самые сильные вопросы» [Там же. С. 309]. Возможность не отвечать на вопросы – это возможность сохранить тайну (в чем бы она ни стояла). И – vice versa – право не отвечать означает право на тайну. Следовательно, право молчать, т. е. не отвечать на вопросы, – это не только защита от власти, но и переход некоторого «количества» власти к тому, кто не отвечает. Таков механизм индивидуальной, по сути – пассивной, защиты от власти. Но в современном обществе существует довольно обширное публичное пространство задавания вопросов власти – здесь преимущественным правом обладают журналисты, это, собственно говоря, все публичные арены, или масс-медиа. Журналист, задавая свой вопрос власти (обращенный либо к власти «вообще», либо к ее конкретному носителю) со страниц газет, с телеэкрана или по радио, в прямом общении (интервью) или опосредованно, использует обладание правом или прерогативой делать это, т. е. правом репрезентации выступать от имени общества.

Вопросы журналистов, адресованные власти, отличаются от вопросов, с которыми власть обращается к подданному или гражданину. Вопросы власти всегда несвободны, т. е. это не могут быть любые вопросы, ибо даже авторитарный правитель или государственный чиновник ограничен, с одной стороны, правом подданного или гражданина на тайну (личную или корпоративную), с другой – сам властитель или чиновник ощущает свою ответственность (в силу озабоченности легитимностью собственных поступков или из боязни быть обвиненным в злоупотреблении служебным положением[17]), ибо власть всегда ограничена в своих проявлениях, в том числе и в задаваемых ею вопросах. Эти ограничения в современных обществах налагаются на власть множеством существующих законодательных норм и регламентов, а также разветвленной системой бюрократического контроля. Даже представители судебной ветви власти – судьи и прокуроры – функция которых состоит в прямом задавании вопросов, не могут задавать любые вопросы, поскольку они ограничены процедурой и адвокатами, стоящими на страже интересов допрашиваемого (то же относится и к этапу следствия). Более того, для вопрошания властью существуют специальные места – камера для допросов, зал судебных заседаний, властные действия в которых также носят строго фиксированный процедурный характер.

Вопросы же, задаваемые журналистами власти, «ненормированы», поскольку любые формальные процедуры и ограничения отсутствуют (единственным ограничителем здесь являются моральные качества журналиста и его личные обстоятельства). Поэтому можно сказать, что журналисты безответственны. Еще одна черта этих вопросов: они задаются журналистами публично и, в большинстве своем, заочно (исключение составляют интервью, но в них вопросы, как правило, согласовываются). Ситуация представителя власти, которому задан вопрос, резко отличается от положения подданных или граждан, которые имеют право не отвечать на многие вопросы (в частности, не свидетельствовать против себя). Представитель власти обязан по закону ответить на все вопросы в течение предписанного срока, нарушение которого может иметь для него неблагоприятные последствия. Иными словами, власть, за исключением строго определенных законодательством сфер, связанных с безопасностью государства (спецслужбы, некоторые подразделения внутренних дел, ведущие борьбу с организованной преступностью, торговлей оружием и наркотиками) лишена права на молчание в ответ на задаваемые ей – прежде всего журналистами – вопросы.

Подобная ситуация означает, что власть теряет свое differentia specifica и становится подвластной, то есть тем, в отношении чего реализуется власть. Властью становятся журналисты, имеющие право задавать вопросы и получать ответы, и это право оказывается значительно шире и сильнее, чем аналогичное право власти, которая, к тому же, лишена защиты от вопросов в виде права на молчание.

В этом и заключается реальность власти медиа как «четвертой власти» в современном мире – в праве задавать вопросы и требовать на них ответа. Иногда говорят о «тирании общественного мнения», на самом деле подлинной тиранией оказывается мощь медиа, задающих «сильные вопросы» власти. При этом четвертая власть существует за счет первой, усиливаясь настолько, насколько ослабевает та. Налицо уже упоминавшееся явление, характерное для современной демократии, – перераспределение власти в ходе ее «перелива» к другим, не принадлежащих к истеблишменту индивидам и общественным группам.

Еще одним усилителем реальной власти медиа в современном мире оказывается право судить и осуждать. Если традиционно под этим имелось в виду осуществление (государственной) властью функций судебной и исполнительной ветвей власти, т. е. выносить приговоры преступникам и осуществлять их исполнение, то ныне это право в значительной степени перешло к журналистике, а основным способом его реализации оказывается разоблачение (expose). Именно разоблачение как основной метод расследовательской журналистики выступает в качестве наиболее сильного орудия «четвертой власти» в силу его воздействия на общественное мнение; его результатом может быть не только ослабление легитимности существующей политической власти, но и утеря ее. Самым ярким примером здесь является Уотергейтское дело, приведшее к импичменту президента США Ричарда Никсона.

Кроме уже отмеченных особенностей журналистики, дающих ей реальные властные механизмы, еще одним ресурсом выступает общественное мнение — «конечная» инстанция как для журналистов, так и для политиков, играющее значимую роль в современной политике. Связано это с сутью процесса осуществления демократии, которая, если, исходить из самого смысла этого понятия, представляет собой «власть народа» (греч. демос – народ и кратос – власть). Именно отношения граждан к власти и фиксируются в понятии общественного мнения, формами которого в современном обществе выступают любые массовые акции – петиции, референдумы, демонстрации, а наиболее явным выражением этого мнения как мнения избирателей и самым значимым для политического процесса являются выборы. Все эти, вышеперечисленные действия, являются политическими акциями.

Ныне общественное мнение оказывается основой существования демократии и тем основным ресурсом власти, к которому она может и должна апеллировать, стремясь сохранить свою легитимность, утеря которой чревата и потерей самой власти, что и объясняет постоянно растущий интерес к выявлению его, фиксируемый в лавинообразном росте всевозможных опросов.

Одно из наиболее интересных и глубоких представлений о когнитивных особенностях общественного мнения, позволяющих по-новому взглянуть на его функционирование, предложил немецкий философ Хельмут Шпинер в теории «порядков знания» [Spinner H., 1994].

Характеризуя СМИ как социальный институт, он связывает его функционирование с конституционно-правовым, или публично-правовым порядком знаний, главной функцией которого является поддержание и нормирование систем получения и выражения взглядов и мнений. В отличие от академического порядка, задачей которого является обращение с научными знаниями, здесь речь идет исключительно о повседневном знании, т. е. о мнениях, взглядах, точках зрения, суждениях, теориях, мировоззрениях и позициях, для которых не характерны квалификационные признаки научного знания: истинность, обоснованность, рациональность и др. При этом не должен обманывать тот факт, что выражение этого знания может принимать внешне наукообразный характер: могут организовываться «школы», «академии» (будь то политические, оздоровительные, астрологические и т. п. учреждения), читаться систематические лекции, проводиться экспертные оценки, – все равно это будет повседневное знание.

Каковы же признаки повседневного знания, которое распространяется в процессе массовой коммуникации? Во-первых, оно всеохватно, включая в себя практически все, что актуально и потенциально входит в мир индивидуума, т. е. все, что «релевантно» для него (за исключением сферы его профессиональной деятельности, где он выступает в качестве эксперта). Во-вторых, оно носит практический характер, т. е. формируется и развивается не ради самого себя (как научное знание, определяемое идеалом «науки для науки), а для непосредственной связи с реальными жизненными целями. В-третьих, главной его характеристикой является нерефлексированность: оно принимается на веру как таковое, не требуя систематических аргументов и доказательств.

Именно получение и высказывание знаний такого рода и становятся предметом регулирования в рамках конституционно-правового порядка, главной нормой которого является свобода распоряжения знаниями, – как своими собственными, так и «чужими», обращающимися в этой сфере. Другими словами, конституционно-правовой порядок знаний – это порядок, устанавливающий и реализующий принципы свободы слова как максимально неограниченной свободы выражать, воспринимать и критиковать знания.

«Вторичными» нормами этого порядка знаний можно считать принципы 1) равнозначности всех мнений и точек зрения и 2) свободного доступа к этому порядку. Под первым подразумевается отсутствие всяких квалификационных требований к «качеству» мнения (истинность, содержательность, эмпирическая подтверждаемость и т. д., которые предъявляются к научным знаниям), под второй – отсутствие формальных барьеров доступа к «форуму мнений» (например, требования обосновать мнение).

Институциональную структуру конституционно-правового порядка знаний образуют институт общественного мнения (публичная сфера) и охраняемая законом сфера частной жизни. Поэтому к конституционно-правовому порядку знаний относятся как парламент и масс-медиа, с одной стороны, так и неформальные сети коммуникаций, наполненные слухами и разрозненными обрывочными сведениями, – с другой. Пожалуй, самым полным и последовательным выражением конституционно-правового порядка знаний, его совершенной институциональной формой является процедура свободного демократического голосования, осуществляемая по принципу «один человек – один голос», где абсолютно не важны ни обоснованность, ни прочие эпистемологические, психологические, социологические и любые другие качества высказываемого мнения.

Фундамент этой сферы образуют базовые «когнитивные», т. е. связанные со знанием и информацией, демократические права — свобода слова, свобода веры, свобода прессы. Можно сказать, что, в корне отличаясь от академического порядка знаний в одном отношении – квалифицированности представляемых в нем знаний, конституционно-правовой порядок сходен с академическим порядком в отношении царящей в нем свободы выражения, получения и критики знаний. Это – результат их генетического родства: конституционно-правовой порядок знаний ведет свое происхождение от классического академического порядка знаний, свойственного науке эпохи модерна.

Однако общая нормативная и институциональная структура конституционно-правового порядка знаний оказывается весьма противоречивой. Практически в любом обществе с большей или меньшей силой проявляется противоречие между приватностью и публичностью внутри самого этого порядка, поскольку требования доступности и открытости информации входят в конфликт с правом личности на сохранение в неприкосновенности ее приватной сферы. Особенно ярко это противоречие проявляется в деятельности СМИ, стремящихся к максимальной полноте информации, предоставляемой обществу по интересующим его вопросам, причем не важно, касаются ли эти вопросы текущих изменений климата или частной жизни выдающихся персон. К последним общество проявляет больший интерес, и требования конституционно-правового порядка о доступности и открытости информации только поощряют СМИ максимально удовлетворять общественные запросы (что к тому же способствует увеличению продаж информационного продукта), но при этом страдают частные интересы. Вспомним в связи с этим всеобщее негодование по поводу «папарацци», обвиненных в гибели принцессы Дианы, транслированное и усиленное СМИ. (Приговор суда, вынесенный в феврале 2006 г. признал их не виновными в этой трагедии, присудив трем журналистам символический штраф в один евро.)

В последнее десятилетие в публичной и частной сферах как основных «локусах» функционирования массовой информации наблюдаются весьма интересные изменения. С одной стороны, происходит своеобразная реприватизация публичной сферы путем законодательного усиления права на защиту частной жизни и неприкосновенность «частной» информации, что означает сужение публичной сферы как открытой для обсуждения и высказывания мнений. Наряду с этим расширяется сфера приватного, т. е. исключенного из потока свободной циркуляции идей, по мере активизации авторского и патентного права (здесь речь идет о проблемах, возникающих «на стыке» конституционно-правового и экономического порядка знаний). С другой стороны, оживление террористических движений вызывает усиление государственного контроля за гражданами, что ведет к сужению сферы приватного, но выигрывает от этого не конституционно-правовой, а военно-полицейский и бюрократический порядки знаний.

В России общепринятая модель взаимоотношений частной и публичной сфер еще не сформировалась. Этим, до некоторой степени, объясняется огромный поток информации в СМИ, вызывающей опровержения, судебные иски о защите чести и достоинства, а также обвинения в безнравственности и оскорблении общественной морали.

Рассмотрим еще одну, пожалуй, базовую проблему, вытекающую из глубинного принципа конституционно-правового порядка знаний: подлежит высказыванию любое мнение, даже заведомо ложное или нелепое. В рамках конституционно-правового порядка знаний принципиально отвергается требование квалифицированности высказываемого мнения (его истинности, обоснованности, рациональности и т. д.). Демократия – не теория познания. «Демократические выборы, являются тайными, – напоминает Шпинер. – Это означает, что без всякой проверки отдаваемые голоса подсчитываются, но не взвешиваются» [Spinner H. Op. cit., S. 127]. Та же проблема существует применительно к масс-медиа, императивом которых является информирование, то есть максимально широкое представление сведений, а не селекция знаний.

История говорит о разных способах решения этой проблемы по мере становления конституционно-правового порядка знаний. Они сводятся к попыткам (а) эпистемологической квалификации знаний, допускаемых в сферу их свободной циркуляции, (б) квалификации их с точки зрения своеобразно понимаемой обыденной социологии и (в) морально-этической квалификации. К первому и второму способам относится введение разного рода цензов и ограничений (ценз оседлости, имущественный ценз, возрастной ценз, дискриминация по полу, гражданству, национальной или этнической принадлежности и т. д.), применяемых в отношении лиц, имеющих право на выражение своих знаний, т. е. имеющим право голоса в принятии важных решений на общегосударственном или локальном уровне. При этом практикуются своего рода повседневные антропология и социология, основанные на нерефлексирумых квази-теоретических предпосылках обыденной жизни. (О теориях повседневности см.: [Ионин Л. Г., 2004. С. 281–285].)

Так, в основе дискриминации по половому признаку, одним из проявлений которого было лишение женщин права голоса, лежало господствовавшее столетия предположение, что женщины по своей когнитивной и эмоциональной конституции не способны формировать истинное, обоснованное и разумное мнение, т. е. представление, что женщины являются эпистемологически ущербными существами – эпистемологическими инвалидами. Понадобились долгие десятилетия борьбы за всеобщее избирательное право, пока, наконец, женщины были допущены к избирательным урнам. Такого же рода сомнения выражались в отношении негров. И поныне нельзя считать полностью разрешенным вопрос о том, каков нижний возрастной предел когнитивной зрелости (вспомним в связи с этим, что в греческих полисах из гражданского состояния исключались мужчины, достигшие 60 лет).

До сих пор в ходу множество теорий повседневной «социологии», предполагающие, например, что верное (истинное) мнение об интересах общества или локальной общины могут иметь только те граждане, что прожили в данном государстве или городе, поселке, не менее определенного количества лет (на этом обыденном знании возникает ценз оседлости), или только те, что обладают недвижимым имуществом на данной территории (имущественный ценз), или только принадлежащие к «титульной» национальности. При этом предполагается, что мнения лиц, не принадлежащих к названным категориям, ложны в отношении интересов общества либо потому, что они недостаточно интегрированы в соответствующую социальную общность, либо потому, что они ориентированы на интересы другой национальной или государственной общности (например, «русскоязычные» в нынешней Латвии).

Если эпистемологическая квалификация знаний предполагает в качестве институционального механизма разного рода цензы и ограничения на право выражения мнений, то морально-этическая квалификация требует введения моральной цензуры. В этой области критерии морального здоровья и нездоровья высказываний еще в большей степени определяются повседневными теориями, как правило, в принципе недоступными верификации, что, в конечном счете обрекает моральные суждения и осуждения на субъективизм и произвол.

Попытки введения разного рода цензов и цензур всегда были попытками выработки системы своего рода самокоррекции конституционно-правового порядка знаний, подобно системе критики знаний академического порядка. Но критика знаний опирается на четко сформулированные эпистемологические критерии. Введение таких критериев в конституционно-правовой порядок, где обращаются не знания в научном смысле, но повседневные знания, т. е. мнения, не обладающие свойствами, позволяющими оценивать их истинность, ведет, как мы видим, к разрушению самих основополагающих принципов этой сферы.

Современный информационный плюрализм основан не только на развитии техники порождения и переработки знаний, но и на демократических нормах того, что здесь именуется конституционно-правовым порядком знаний, и журналисты в большинстве своем нацелены на профессиональное выполнение своих функций, т. е. на информирование общества. А особенности и трудности журналистской профессии связаны с необходимостью совмещения конкурирующих задач: создание привлекательного, т. е. ориентированного на продажу, товара, и сообщение фактов, часто неприятных, т. е. информирование. Все это составляет содержание реальных практик журналистской деятельности.

* * *

Институт власти (господства) и институт массовой информации имеют совершенно различные функции и цели, но между ними существует ныне теснейшее «избирательное сродство». Природа политической власти такова, что она может осуществляться только через коллективную целенаправленную деятельность всех членов общества. Кроме того, сконцентрированная в руках немногих власть в современном демократическом государстве нуждается в поддержке граждан как потенциальных избирателей, делегирующих своим выбором властные полномочия той или иной партии. Коллективный характер большинства реализуемых в политике целей предполагает использование специальных средств путем трансляции желательной информации, способной обеспечить единую направленность действий большого количества людей, т. е. мобилизовать их на массовые действия. Именно масс-медиа и оказываются единственным таким средством, учитывая их функцию формирования информационного аналога общества, а следствием сложившегося положения является особая роль СМИ в современном политическом процессе и огромное влияние на политическую жизнь. Свидетельством тому является возникшее сравнительно недавно для описания этой новой ситуации выражение – «медиатизация политики» (но в такой же степени будет верно и обратное утверждение о «политизации» современных масс-медиа). Но это выражение не следует воспринимать буквально, ибо воздействие медиа на политический процесс – не властное, а инструментальное: СМИ – не власть, а инструмент власти, сколь бы важную роль во властных взаимодействиях они не играли.

Итак, функциональные особенности современных средств массовой коммуникации в рамках организационного общества – в специфическом единстве института и организации, в создании ими информационного аналога общества (формирование искусственной виртуальной реальности, подменяющей собой «объективную» реальность), как в особом воздействии на одну из основополагающих сфер социальной жизни – политическую деятельность (но также на хозяйство и культуру).

В этой новой ситуации СМИ выступают как агенты властных полномочий, перехватывая у публичной сферы возможность рациональных и критических дискуссий. Медиа осуществляют манипулирование общественным мнением, предлагая заранее взвешенные и удобные для власти варианты освещения событий (в частности, путем формирования повестки дня), отводя общественности роль пассивного наблюдателя.

Именно эти две тенденции – публичная (или публично-правовая, зафиксированная в современных демократических конституциях) и технократическая, предполагающая вытеснение общественности за пределы политики, и преобладают в современных обществах.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

тема/ медиа: портреты

Из книги Критическая Масса, 2006, № 2 автора Журнал «Критическая Масса»

тема/ медиа: портреты


Медиа-эмират Катар и его медиа-эмир Хамад II

Из книги Наблюдая за королевскими династиями. Скрытые правила поведения автора Вебер Патрик

Медиа-эмират Катар и его медиа-эмир Хамад II В 1971 году Катар провозгласил свою независимость и освободился от влияния Объединённых Арабских Эмиратов.Как это часто бывает на Востоке, политическая карьера Хамада II началась с дворцового переворота: он сверг отца, который в


XIII Три вечных принципа Верховной власти. — Учение Аристотеля. — Попытки поправок. — Их невозможность. — Аксиоматическая несомненность трех принципов верховной власти

Из книги История ислама. Исламская цивилизация от рождения до наших дней автора Ходжсон Маршалл Гудвин Симмс


Раздел II Медиа и стереотипы

Из книги автора

Раздел II Медиа и стереотипы Н. Луман пишет: «Средства массовой информации предоставляют набор типичных объяснений проблем, которые определяются в качестве типичных самими СМИ. Что бы ни предоставляли другие институты в качестве ориентиров и ценностей, СМИ сами отбирают


4. Масс-медиа и поп-культура

Из книги автора

4. Масс-медиа и поп-культура Проблемы культурного развития в условиях медиатизации общества занимают значительное место в исследованиях коммуникативистов. Как отмечал Деннис Маккуэйл, «прежние ожидания, что средства массовой коммуникации должны внести вклад в


6. Мораль и масс-медиа

Из книги автора

6. Мораль и масс-медиа Не будет сильным преувеличением утверждение, что в современной социокультурной ситуации именно посредством медиа формулируются нравственные проблемы, т. е. формируется и транслируется представление о должном (правильном) поведении и


9. Постмодернистское прочтение медиа

Из книги автора

9. Постмодернистское прочтение медиа Попытаемся сформулировать основные представления о СМИ с точки зрения теоретиков постмодерна, которые в силу «разлитости» этого умонастроения в формах культурного опыта оказывают свое влияние на исследователей-коммуникативистов,


7. Медиа-глобализация

Из книги автора

7. Медиа-глобализация Поскольку в мировом коммуникационном пространстве сохраняется (и даже нарастает) тенденция к глобализации средств массовой коммуникации, укрепление позиций мировых коммуникационных конгломератов, хотя и на технологически новом дигитальном