1.2. На пути к империи «чинов»

Несмотря на то, что реформы Петра I затронули многие стороны жизни российских людей первой четверти XVIII в., петровское правительство эксплицитно не задавалось вопросом, подлежат ли изменению общие социальные категории. В то же время происходившие изменения представлений об отдельных социальных группах, а также их правового статуса указывали на сдвиги в подходах к упорядочиванию социального у правящей элиты.

Прежде всего, московский подход к осмыслению социальной реальности утратил свою актуальность после утверждения в Европе в Новое время представлений о так называемом регулярном устройстве социального. Своеобразным идеалом такого устройства оказывалась статистическая таблица, в которой все подданные распределялись по соответствующим ячейкам. В итоге на место московской многосложности, которая с позиции «регулярства» могла выглядеть неупорядоченной и хаотичной, должна была прийти строгая иерархия социальных страт[290].

Не менее сильный удар по московскому подходу к осмыслению социальной реальности был связан с изменениями представлений о правящем классе. Именно в первой четверти XVIII в. появилось единое шляхетство / благородное дворянство. Оно постепенно занимало место представлений о существовании совокупности боярских и дворянских родов, которая иногда в историографии именуется «служилыми по отечеству»[291].

Московское государство XVII в. знало дворян, которых можно было с помощью понятия «люди» отнести к той или иной социальной совокупности. Одной из основных таких совокупностей были служилые люди. Однако с появлением дворянства эта совокупность разрушалась. Как справедливо отмечает Н. Е. Копосов, «…говорим ли мы “русские дворяне XVIII века” или “русское дворянство XVIII века”, мы имеем в виду одну и ту же группу физических индивидов. Тем не менее слово “дворяне” по своей грамматической форме не предполагает идеи коллективной индивидуальности, идеи, которая так устойчиво присутствует в понятии “дворянство”»[292]. Понятие «дворянство», появление которого произошло под влиянием европейских представлений о благородстве, подразумевало существование самодовлеющей корпорации (корпуса) благородных. Ее члены по факту принадлежности обладали правами, обязанностями и, в потенциале, правами на самоуправление, т. е. на явление себя как корпорации. В результате действия данного принципа корпоративизма дворяне – части корпуса – уже не подлежали изъятию из этого тела для отнесения, например, к служилым людям.

В качестве примера того, как происходила такая трансформация в головах представителей правящей элиты России первой четверти XVIII в., можно привести один из проектов Ф. С. Салтыкова. Последний, занимаясь в Англии закупкой кораблей, к концу 1712 г. написал и отправил Петру I «Пропозиции», в которых сделал ряд предложений касательно внутренней политики, исходя из «правления уставов здешняго Англинскаго государства и прочих европейских». Первая глава проекта была посвящена «всем духовым чинам, то есть от митрополитов до игуменов», вторая – «г[о]с[по]дам и дворянам» (они же – «благородные»), третья – «служивым чинам, воинским и гражданским», под которыми он понимал обладателей чинов, которые получались на государственной службе. В четвертую главу «О купечестве и о чинех купеческих» он поместил свои мысли о «купецких людях». Значение чинов купеческих у Салтыкова позволяет понять следующее предложение: «Надобно отставить старые чины купеческие, как у нас имянитой ч[е]л[о]в[е]к Строгонов, гости гостиной сотни и суконой, и учинить их как в Англии боронетами, а иных как в ымперии в розных городех… бур-графами и патрицыями». Пятая глава касалась «мастеровых всяких людей и промышленников», а шестая – «людей боярских и крестьян». В последней он поместил только одно предложение: «С людей боярских и з гулящих людей и с крестьян от женитбы и от родин брать по 5-ти копеек»[293]. Итак, Салтыков использовал понятие «люди», в которое включались представители разных чинов. Однако благородные уже не подлежали такой классификации.

Салтыковская формулировка об использовании им «уставов здешняго Англинскаго государства и прочих европейских» указывает на источник его вдохновения. В качестве примера одного из таких европейских источников для социального вдохновения можно привести русский перевод «Тестамента политического» кардинала Ришелье 1725 г. Он был, скорее всего, сделан по заказу кн. Д. М. Голицына[294]. К этому переводу неизвестный русский переводчик поместил предисловие[295], в котором дал краткую характеристику трактату. Автор отмечал, что Ришелье «государство разделил на три чина, то есть церковь, дворянство и юстицию с протчими члены; и всех оных чинов описуя, исправляет непорядки». После краткого изложения советов Ришелье переводчик подвел своеобразный итог: «Пишет о всем государстве, чтоб его человек в своих местах были: первая церковь, второе дворянство, третие суд и весь народ… После чинов государственных предлагает королю, как ему надобно себя содержать»[296]. С одной стороны, можно сказать, что эта картина «трех чинов» напоминала «четыре великих чина» челобитной 1660 г. Однако, с другой стороны, данная схема «трех чинов» содержала немаловажное отличие. В ней дворянство было корпорацией, имевшей права, привилегии и органы самоуправления, а отнюдь не совокупностью людей, сгруппированных по некоторому признаку. При этом вместо большого набора «людей» подданные оказывались разделены на три иерархические группы, которые определялись понятием государственный чин.

Конечно, для первой половины XVIII в. можно скорее говорить об утверждении в головах у представителей правящей элиты лишь представлений о корпоративности, нежели об их последовательном воплощении в социальные практики[297]. Например, Петр I под влиянием опыта дворянского самоуправления покоренных Лифляндии и Эстляндии попытался ввести в российский коронный аппарат чиновников, выбираемых дворянами. По распоряжению монарха от 20 января 1714 г. ландратов следовало «выбирать в каждом городе или провинции всеми дворяны за их руками». Однако, как показал М. М. Богословский, «на практике закон 20 января 1714 года о выборах в ландраты никогда не применялся, так что ландраты никогда не были выборною должностью»[298]. В истории с попыткой введения ландратских выборов показательна как активность монарха, вдохновленного европейскими образцами, так и пассивность представителей дворянства, чье осознание себя единой корпорацией только находилось в процессе становления. Не претендуя на выступление независимым, отделенным от государственной службы субъектом действия, дворянство петровского времени еще не было готово к появлению таких дворянских форм общественной жизни. Однако уже с середины XVIII в. представители дворянства выступают с предложениями о введении выборных дворянских элементов в коронный аппарат и создании дворянских же органов самоуправления[299].

В связи с этим приведем следующий пример, который позволяет проследить начальную работу корпоративных представлений. В регламент Главного магистрата от 16 января 1721 г. была включена следующая норма: «Понеже везде в городах, не токмо в больших, но и в малых, обретаются жители разных чинов, кроме посадских (из которых каждый особливое состояние имеют), а именно: шляхетство… священство, церковники и иностранные… то все такие люди между гражданами (т. е. горожанами. – Авт.) не числятся»[300]. Шляхетство и священство обозначались как «чины», обладающие своим собственным, «особливым состоянием», которые подлежали четкому отграничению от гражданства/ горожан. Показательно, что когда в 1730-е гг. кн. А. Д. Кантемир работал над русско-французским словарем, он для перевода русского слова «дворянство» предложил как «Noblesse», так и «le Corps de la noblesse», т. е. корпус, тело дворянства. И не менее важно отметить, что для слова «купечество» он схожим образом использовал «Corps des marchands»[301]. Можно сказать, что пример дворянства становился моделью и для других социальных групп, которые могли теперь также мыслиться корпорацией.

Отход от московского подхода к классификации с его «людьми» вызвал необходимость определить новые общие социальные категории. В связи с этим была предпринята попытка приспособить к новым обстоятельствам понятие «чин». В результате на место пересекающихся разных групп «людей», которые можно было составлять из людей конкретных чинов, должна была прийти совокупность чинов, которую можно было уже подвергнуть как иерархическому упорядочиванию, так и корпоративному замыканию. Однако такой переход к иерархии чинов на первых порах принес определенные затруднения для практик социальной классификации, так как в наследство от московского общества Российской империи досталось несколько десятков социальных групп, которые могли выступать в роли отдельных чинов. При этом социальная реальность постоянно производила новые социальные группы, которые, не вписываясь в существовавшие чины, должны были восприниматься также отдельными чинами. Такое большое количество чинов создавало определенные затруднения для управления государством.

Приведем следующий пример. 10 ноября 1732 г. указом Сената было предписано на ряде фабрик «имеющихся всех мастеровых людей и их учеников, и работников… переписать… со объявлением, из каких они чинов»[302]. На суконной мануфактуре «Володимера Щеголина с товары-щи» выявленные переписью 1733 г. рабочие и их дети были отнесены к 18 разным «чинам», включая и таких, «какие чинов их отцы не знают». Самым многочисленным «чином» оказались «салдацкие дети», а самым малочисленным – «каменщиковые дети». На полотняной фабрике Ивана Тамеса рабочие и их дети были определены также к 18 «чинам», но перечень этих «чинов» совпадал с перечнем мануфактуры Щеголина только частично. На тамесовском предприятии были выявлены как выходцы из «дворцовых крестьян» и «монастырских крестьян», так и из «записных плотничьих детей» и «Казанского приказу портных детей»[303]. Конечно, перечисление в законодательном акте нескольких десятков таких мелких чинов было бы избыточно. Соответственно, после указания чинов, из которых было большинство рабочих, использовалось выражение «и из других разночинцев»[304].

Итак, вместо людей разных чинов стало использоваться понятие разночинцы. Может показаться, что разница незначительна. Однако выражение люди разных чинов предполагало, как правило, наличие у него определения, такого как русские, служилые, тяглые, которое запускало ту или иную логику социальной классификации. Понятие разночинцы подразумевало только то, что объединяемые им люди обладают «чинами» и для таких объединяемых единственным общим признаком является сам факт объединения. Показательно, что Э. К. Виртшафтер, обратившись к законодательству XVIII в., пришла к выводу, что «…никогда не существовало точного перечня категорий, охватывающих разночинцев. …Использование термина менялось в зависимости от политических целей при создании закона, и, таким образом, зачастую казалось, что отсутствует его объективная основа»[305]. Однако насколько объективной может быть основа у сокращения, используемого в значении «и все остальные, кого было слишком затратно перечислять»? К середине XVIII в. понятие «разночинцы» оказалось весьма полезным сокращением, которое позволяло во властных процедурах избавиться от перечисления десятка-другого мелких чинов.

Тем не менее использование такого удобного сокращения не решало противоречия между представлениями о том, что должно существовать несколько регулярных – «государственных» – чинов, и реальным существованием нескольких десятков неупорядоченных «чинов». Соответственно, было вполне ожидаемо, что представители правящей элиты XVIII в. довольно активно приступили к поиску решения проблем социальной классификации, перенеся ее во второй половине XVIII в. на законодательный уровень.