Глава 9 Городской гомон

Глава 9

Городской гомон

Большой город с его суетой и пестротой оказывал неизгладимое впечатление на впервые приехавшего сюда провинциала. Вот что вспоминал сибиряк В. Баснин, приехавший в Петербург в 1828 г.: «Невский проспект, идущий мимо нашей квартиры, в день и даже ночь представляет каждоминутно зрелища, которых нет в Москве. Здесь нет того шума, какой в Москве, но здесь видишь более людей, чем экипажей. Здесь любят ходить пешком – и, кажется, частью причиной сему хорошее устройство здешних тротуаров: я вчера нечувствительно пробежал более семи верст – и не захотел взять извозчика. Здесь вы видите множество (поистине множество) прекрасно одетых дам, большей частью идущих без мужчин – редкие с лакеями. Одежда здешних дам и даже мужчин отличается от московской вкусом простоты, но столь милой, что кажется, не желаешь видеть впредь ничего лучше настоящего. Очень рано поутру вы видите хорошо одетых дам, без сомнения, по экономии, а не для приобретения роскошества, идущих и едущих в разные места» (7; 155). А вот свидетельство москвича, оказавшегося в Петербурге немногим позже: «Как завороженный простаивал я часами у окна, смотря на Невский. А мимо меня, нежно шурша по торцам, в пять рядов в каждую сторону непрерывным потоком неслись экипажи. И холеные петербургские извозчики (не чета нашим московским захудалым Ванькам), и шикарные свои выезды, и чиновничьи коляски, и придворные кареты с красными ливрейными лакеями в треуголках и испанских воротниках. Разнообразя этот поток, порой появлялся дипломатический выезд с выездным гайдуком на козлах, в причудливой незнакомой форме, или министерская пролетка с чиновником в парадной форме, или скромный на вид великокняжеский экипаж, перед которым как-то само собой расчищалась дорога. А в это время по широким тротуарам густо двигалась людская масса, разнообразная и по одежде и по положению. Шли разряженные дамы, гремели палашами конногвардейцы, спешили куда-то департаментские чиновники, сновали торговцы, деловито шагали рабочие и мастеровые, и плелись бочком сермяжные мужички, пробираясь за покупками на Сенной рынок или поклониться угодникам в Лавру» (9; 172).

На городских окраинах царили деревенская тишина и сонный покой. Изредка проплетутся нищие-слепцы с поводырем, дребезжащими голосами тянущие «Лазаря», прогромыхают дрожки или пролетка заезжего гостя, или мальчишки с криками затеют посреди улицы игру в бабки или станут гонять кубаря. Но центр города, особенно большого, столичного, с его пестрой толпой, оглушал.

Наверное, самым необычным для нашего современника звуковым аккомпанементом городской жизни стали бы крики уличных торговцев. Вот как вспоминал об этом князь В. А. Оболенский: «Если бы я был композитором, я бы создал музыкальное произведение из разнообразных напевов разносчиков, ходивших по дворам старого Петербурга. С раннего детства я знал все их певучие скороговорки, врывавшиеся весной со двора в открытые окна вместе с запахом распускающихся тополей.

Вот мальчик тоненьким голоском выводит:

Вот спички хоро-о-о-о-ши,

Бумаги, конверта-а-а-а…

Его сменяет баба со связкой швабр на плече. Она останавливается среди двора и, тихо вращаясь вокруг своей оси, грудным голосом поет:

Швабры по-ловыя-а-а-а.

Потом, покачиваясь и поддерживая равновесие, появляется рыбак с большой зеленой кадкой на голове. На дне кадки в воде полощется живая рыба, а сверху, на полочке, разложена сонная:

Окуни, ерши, сиги,

Есть лососина-а-а-а.

За ним толстая торговка селедками с синевато-красным лицом звонко и мелодично поет:

Селлледки голлански, селледки-и-и-и.

А вот въезжает во двор зеленщик с тележкой и поет свою заунывную песню:

Огурчики зелены,

Салат кочанный,

Шпинат зеленый,

Молодки, куры биты.

В это разнообразие напевов и ритмов то и дело врывается угрюмое бурчание татар-старьевщиков:

Халат, халат,

Халат, халат.

Иногда поющих торговцев сменяли шарманщики-итальянцы с мотивами из Травиаты и Риголетто, или какая-нибудь еврейская девица пела гнусавым голосом:

Я хочу вам рассказать,

Рассказать, рассказать…

Шарманщики, певцы и торговцы пленяли нас своими мотивами только во дворах. На улицах эта музыка была запрещена. Но среди торговцев были привилегированные. Так, торговцы мороженым ходили по улицам с кадушками на головах и бодро голосили:

Морожина харо-шее»

(95; 13–14).

Торговка вязаными чулками

Множество современников вспоминает эти то веселые, то заунывные крики торговцев, хотя никто не указывает на запрет их на улице; возможно, это была особенность Петербурга: все же столица. Эти крики были настолько типичны, что был сложен даже романс «Разносчик»:

Лимоны, пельцыны хар-рош-ши-и-и.

И уже после войны автор еще в слышал в Липецке крики молочниц на лестницах многоэтажного дома: «Молочкя-а кому…».

Нередко присказки уличных торговцев превращались в подлинные шедевры. Кажется, особенно отличались пристрастием к такому творчеству московские торговцы. Вот идет продавец табака: «Папиросы, табак и гильзы с турецкой девицей, в супружеском деле большой баловницей. Сама курит и людей солидных на то мутит. У султана турецкого триста жен, от них один гомон: одной покурить дай, другую изюмом накорми, а с десяток с собой спать положи. Смирно не лежат, брыкаются, бесстыдством похваляются. Послал их султан за это к нам в Москву гулять и папиросы набивать…». Или: «Махорочка, табак деревенский – сорока двух сортов и натуральных видов! Растет листом в Луганске для трубки цыганской, а для добрых человеков – путаная крошка, курится в «собачьей ножке». Заменяет сигары гаванские и лучшие табаки испанские. Был сорт «Богдан Хмельницкий» и «Кобзарь» – теперь-с вроссыпь их пустили на базар. «Золотая» и «Чудо-рыбка» – ныряет, где неглыбко. Была в одной цене, теперь подорожала, «Наталка-Полтавка» – самая душистая-с травка…» (56; 147).

Продавцы «морских жителей» выкрикивали на рынках: «Морской житель землю роет, себе могилу готовит, жил у кухарки Анфиски тридцать три года под постелью без прописки!». А торговцы «тещиными языками» объясняли: «Теща околела, язык продать велела!» (56; 153).

Точильщик

Тут же рекламировал свой товар книжные торговцы: «Смех без конца! Сто юмористических рассказов писателя Тургенева за один пятачок!», «Тысяча и одна ночь, с подробным описанием множества пикантных любовных похождений!». Газетчик выкрикивал: «Последние новости дня. «Вечернее время»… Хроника: Негус абиссинский купил апельсин мессинский, зонтик от дождика, два перочинных ножика! Португалия готовится к войне, Япония в дыме и огне! Как в Африке пушками сражаются с лягушками, как земля кружится, кто с кем дружится, как шах персидский шел по улице Мясницкой!..». А торговец пышками зазывал: «Пышки, пышки, подходите, ребятишки, подтяните штанишки!» (56; 155, 158).

Во множестве торговых и ремесленных профессий был свой язык, «секретная» терминология и формы обращения с клиентами. Разумеется, самыми изысканными были манеры и речи парикмахеров. По словам современника, «если парикмахер французские слова или говорить знает, большая ему цена в хороших купеческих домах. Зовут даже на балы и велят в передней громко с прислугой разговоры произносить, чтобы все слышали. И не о чем, а говори… Очень удобно, если два промеж себя по-французски спорят! Можно что и приврать, понимающих-то нет!» (56; 205). Такой «мастер Базиль Сидоров из Парижу и Лондону», нежно обращаясь с клиентом, а паче того с клиенткой, выражался с утонченнейшей деликатностью: «Атансьен, не торопе!.. Леже боме, займемся в основание!.. Усики сделаем с поджарочкой на ангруазе! Гарсон, апорте ло!.. Живее, дурак, черт!.. Вытаращил глаза!.. Мальшик, шипси апорте дусманс иси! Сервет иси, воды горячей! Апорте вит пур месье, канайль!.. Ах-с, марси вас, марси за похвалу, много раз марси!». Должен был завлечь клиента сладкими речами и мальчик-зазывала из лавки. Однако привередливого покупателя или гордо шествующую мимо даму могли и «ошпарить»: «Вам, сударь, из женского белья ничего не требуется?» или «Из мужских штанов, сударыня, не желаете ли?».

По городским мостовым гремели ошинованные железом колеса экипажей, слышался прерывистый цокот подков и раздавались крики извозчиков: «Пади, пади-и-и… Пр-р-рава дер-р-жись!..»

А на тротуарах торговых улиц раздавался немолчный гул голосов – гул русского языка, который ныне утерял изрядную долю своей бытовой лексики.

В «большом свете» сам русский язык долго считался низким и непригодным для выражения высоких идей или тонких чувств. Ядовитый Ф. Ф. Вигель в «Записках» писал, что в 1812 г., когда патриотизм и все русское стали в моде, светские барыни хвалили красоты русского языка… по-французски. Да иначе они бы и не могли; во всяком случае, умение грамотно писать по-русски было доступно далеко не всем. Правда, литературный русский язык еще и не сформировался: этим Россия обязана писателям и ученым следующих десятилетий, и, прежде всего, А. С. Пушкину. После неудачных попыток В. К. Тредиаковского и М. В. Ломоносова первая сносная грамматика русского языка была издана Н. И. Гречем в 1822 г., да и то учившиеся по ней современники ее не похваливали. И в устной речи, и в переписке пользовались сочным разговорным, практически простонародным русским языком с множеством диалектизмов и провинциализмов, и нет ничего удивительного, что старшее поколение русского дворянства, особенно из аристократии, обучавшееся «чему-нибудь и как-нибудь» у домашних учителей – семинаристов, а то и случайных иностранцев из кондитеров и колбасников, писало по-русски так, что сейчас может показаться безграмотным. На самом деле оно не знало грамматики потому, что ее попросту не было: писали, как слышали.

Знаменитый создатель известного «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даль в «Напутном слове» (в напутственном, по-нынешнему!), прочитанном в Обществе Любителей Русской словесности в 1862 г. писал: «С той поры, как составитель этого словаря себя помнит, его тревожила и смущала несообразность письменного языка нашего с устною речью простого человека»! Обратим внимание: сам Даль – сын датчанина и немки, окончил Морской корпус и мичманом служил на флоте; выйдя в отставку (не переносил качки), прослушал курс медицинского факультета Дерптского университета, по случаю войны с турками был направлен в армию и ввиду успехов в учебе получил право защищаться на доктора медицины; а затем долгие годы – чиновник в Министерстве внутренних дел и в Департаменте уделов. Конечно, занимался науками и даже был избран в Академию Наук, но по Отделению естественных наук и за описание флоры и фауны Оренбургского края, где долго служил. Не филолог! Ибо не было еще ни филологов, ни самой филологии. Отсюда и специфика самого словаря с его несообразными «гнездами» слов, когда «звенеть» и «звено» оказываются в одном «гнезде» (и в словарной статье СОЗВУЧИТЬ сам Даль писал: «Случайное созвучие нередко вводит в грех корнесловов»), и частые несообразные словообразования, вроде НАНИЗЫВАНЬЕ, нанизать, нанизыванье, нанизанье, наниз, нанизка, и рекомендации «класс», «классный» писать клас, класный, и принятое ныне «клирик» писать клерик. Русский литературный язык только начинал свое существование, а словарей русского языка после появившегося в 1653 г. в Киеве «Лексикона славяно-русского» Памвы Берынды и до далевского вышло всего-то: «Краткий словарь славянский» иеродиакона, затем митрополита Киевского Евгения (1784), «Словарь Академии Российской» в 6 томах (1789–1794 и 1806–1822), который В. И. Даль часто и с основанием оспоривал, «Словарь Российской орфографии» С. Руссова да «Опыт словаря древних славянских слов и речений» А. Петрова (оба 1831 г.). Правда, за несколько лет до Даля И. И. Срезневский выпустил трехтомные «Материалы для справочного и объяснительного словаря и грамматики», но Владимир Иванович начал свою работу намного раньше Срезневского.

Лишь ближе ко второй половине XIX в. утвердились нормы литературного языка, вероятно, ставшего обиходным в образованной публике.

Насколько богат был словарный состав этого языка, мы нынче воображаем себе с трудом.

Вообще видится почти неразрешимой проблемой составить представление о разговорной речи, скажем, первой трети XIX в. Все же мы имеем дело с написанными текстами, а в любом случае, даже если это крестьянские прошения, писавший стремился украсить текст в соответствии с тогдашними правилами красноречия. Риторические же фигуры были весьма непросты. Правила риторики, которые в учебных ли заведениях или самоучкой постигали лица, много писавшие или говорившие публично (например, существовало даже «военное красноречие», использовавшееся при составлении реляций и приказов), были своеобразны, опирались в основном на церковные тексты, и архаические славянизмы пестрили писанную речь. Особенно сильно было влияние церковной литературы на церковные проповеди и духовную и философскую литературу. Недаром во второй половине XIX в. историк С. М. Соловьев, характеризуя в своих «Записках» русское духовенство (сам он был выходцем из духовной среды), писал о «каком-то странном, вычурном, фразистом языке», к которому священник «привык в семинарии и неприличие которого в обществе понять не мог». Блестяще владевший пером Н. С. Лесков, хорошо знавший из первых рук и купеческое, и духовное, и чиновничье общество, по-видимому, умело стилизовал свои тексты, воспроизводя устную речь людей разного положения. В том числе воспроизводит он и «фразистый» язык духовенства и вообще выходцев из семинарий. Но ведь и светские люди нередко помногу читали церковную литературу и мистические сочинения, мало чем отличавшиеся от духовных текстов, а следовательно, должны были вырабатывать особый разговорный язык. Совершенно неясен вопрос с простонародным разговорным языком. С одной стороны, например, такой строгий к себе писатель, как Л. Н. Толстой, в «Плодах просвещения» вкладывает в уста крестьян совершенно невразумительные речи, с другой же, в критике XIX в. нередки упреки литераторам в том, что они приписывают крестьянам какой-то вычурный путаный язык, хотя народ-де выражается языком простым и ясным.

Устойчивый характер бытия приводил и к огромному употреблению диалектизмов, к устойчивости местного произношения. «Акающая» Москва с ее частым и мягким говорком с очень характерным произношением сочетания «чн» как «шн» («кирпишный», «коришневый») отличалась от Петербурга так же, как и «окающие» Поволжье, Север и Приуралье с «проглатыванием окончаний («ругат» вместо «ругает») и «о» как «у» («пуйдем» вместо «пойдем»). Но и Петербург был в этом отношении не без особенностей. «…Петербург, – вспоминал князь В. А. Оболенский, – имел свой говор, менее характерный, чем московский, но все-таки «свой», отличный от других.

Петербургское простонародье в своем говоре избегало мягких окончаний. Говорили: «Няня пошла гулять с детям» или «принесли корзину с грибам». Даже петербургская интеллигенция в некоторых словах переняла это отвержение окончаний. Только в Петербурге говорили «сем» или «восем» вместо «семь» или «восемь».

Впрочем, это были единственные слова, в произношении которых петербуржцы больше отступали от правописания, чем москвичи и другие русские средней России. Вообще же петербургский «интеллигентский» язык ближе следовал написанию слов, чем московский. Петербуржца можно было отличить по произношению слова «что» вместо «што», «гриб» вместо «грыб» и уже, конечно, в петербургском говоре пописанному произносились «девки», «канавки», «булавки», а не «дефьки», «канафьки», «булафьки», как в московском.

Некоторые неправильные обороты русской речи, заимствованные из французского и немецкого языков, были свойственны только петербуржцам. Одни только петербуржцы лежали «в кроватях», тогда как все русские ложились «в постель» или «на кровать»… В хорошую погоду петербуржцы не гуляли, а «делали большие прогулки» и т. д.

Петербург был большим мастером руссификации иностранных слов и выражений. Некоторые из них так и оставались достоянием одного Петербурга, другие распространялись из него по России. Я помню, как в моем детстве соперничали между собой два немецких слова, обозначавших один и тот же предмет, совершенно не существующий в Западной Европе: «форточка» и «васисдас»… В русской речи чаще употреблялась форточка, но по-французски всегда говорили: «Ouvrez le vassisdass»…

Еще было одно распространенное петербургское слово, теперь исчезнувшее: «фрыштыкать». В других городах России закусывали или завтракали, а в Петербурге фрыштыкали, и лакеи… спрашивали хозяйку: «На сколько персон прикажете накрывать фрыштык?» или торжественно докладывали: «фрыштык подан» (95; с. 16–17).

Вообще в русскую речь образованного и полуобразованного общества входило огромное количество руссифицированных иностранных слов, большей частью французских, галлицизмов. Речь идет не о технических или иных терминах: их внедрение в язык вполне естественно. Имеются в виду бытовые выражения: «абсолюман» (абсолютно), «конвенансы» (условности, приличия), «ирритация» (волнение, раздражение), «багатели» (пустяки, вздор) и т. д. Некоторые из них в устах малообразованной публики, например, купечества, приобрели особое звучание и неправильное значение. А. Н. Островский ловко подметил их и щедро уснастил свои пьесы из московского быта: «авантаж» – выгода (отсюда – авантажный, в смысле – хороший высокого качества, или напротив, неавантажный), «ажитация» – волнение, сильное возбуждение, даже преобразовавшееся в «ожидацию», всем понятные и поныне «амуры» и «амурный», «марьяжить» (завлекать), «неглижировать» (пренебрегать), «мараль пущать» (контаминация слов «мораль» и «марать»), «пардону просить», «делать проминаж» (прогуливаться, проминаться) или «оссаже» – осадить коголибо, оборвать.

В общем, язык толпы был столь же пестр, как ее облик, как пестр был по своему составу городской люд и пестры были улицы города.

Не следует думать, что в прошлом все, разве, кроме крестьян, выражались изысканным языком. Ныне повсеместны жалобы на повсюду звучащий мат, уродующий русскую речь. И верно, грубая площадная брань стала как бы звуковым фоном нашей жизни. Но обратите внимание на то, что большей частью она стала употребляться походя, без всякого желания кого-либо оскорбить; она стала чем-то вроде слов-паразитов (сегодня и от телевизионных ведущих не редкость услышать: «я как бы работаю на телевидении»), либо идет от желания, но неумения выразить сильные чувства. Многие бранные слова просто утеряли свое значение. Это закономерный ход эволюции языка: одни слова, в том числе и бранные, теряют прежнее содержание, другие приобретают новое. Сравнительно недавно (чуть более 100 лет тому) граф Л. Н. Толстой (!) писал в «Холстомере», которого могли ведь читать и дамы, такую фразу: «Одна собака, упершись лапами в стерву (курсив наш. – Л. Б.), мотая головой, отрывала с треском то, что зацепила». «Стерва», точнее, «стерво» было литературное слово, обозначающее падаль; отсюда, между прочим, и «стервятник» – тот, кто питается падалью. Обычное литературное слово, приобретшее затем бранное значение. Петр I в законе говорил о подлых людях, отнюдь не вкладывая в это слово отрицательного содержания: это просто были люди низкого положения, подлежащие управлению, попечительству сверху. Уже в XIX в. «подлый», «подлец» стало бранным. «Сволочь» когда-то обозначало просто собрание случайных людей, «сволокшихся» отовсюду, а не специально приглашенных («Граф, кто у вас сегодня на балу? – Да так, разная сволочь: баронесса Берг, князь Тюфяев, графиня Блудова…»). А в XVIII в. протопоп Аввакум употреблял в письмах царю (!) слово, которое нынче прозрачно заменяется эвфемизмом «блин» (так что и невинный блин уже превращается в ругательство), имея в виду простую ложь («блядословие»): блудница – женщина лживая. Ряд бранных слов, например, «каналья» или «ракалья» (контаминация церковнославянского «рака» – пустой человек, и «каналья» – собака, животное, скотина), напротив, уже забыты.

Бранные слова широко бытовали в русском языке и прежде, и так же часто без желания обругать, оскорбить кого-либо, и даже, как иногда отмечают современники, у простого народа – в ласкательном смысле, из чувства расположения! («Матросы иначе в третьем лице друг друга не называют, как они или матросиком, тогда как обращаясь один к другому прямо, изменяют тон. «Иди, Сенька, дьявол, скорее! тебя Иван Александрович зовет», – сказал этот же матрос Фаддееву, когда тот появился. «Ну, ты разговаривай у меня, сволочь!» – отвечал Фаддеев шепотом, показывая ему кулак. Это у них вовсе не брань: они говорят не сердясь, а так, своя манера», писал И. А. Гончаров в своих путевых записках «Фрегат «Паллада»). Названия половых органов широко употреблялись в фольклоре; в одной из песен свадебного обряда, исполнявшейся во время мытья невесты в бане, подробно рассказывается, как намыленная вехотка (мочалка) соскользнула невесте в… Особенно много мата в детском фольклоре («Тики-тики-точки, ехал… на бочке, а… в тележке щелкала орешки…» и т. д.). И даже великовозрастные кадеты и юнкера уснащали «Звериаду» и «Журавля» неподходящими даже для нынешней печати словечками. В армии грубая брань была самым обыкновенным явлением, срываясь с губ лощеных аристократов. А уж моряки вообще считались отъявленными сквернословами: в экстремальных условиях на парусном корабле площадная брань, лившаяся широким потоком с командного мостика, была просто средством эмоциональной разрядки; К. М. Станюкович в повести «Вокруг света на «Коршуне» показал тщетность попыток либерального командира корабля вывести употребление боцманами и офицерами непристойной ругани. Известный кораблестроитель, академик А. Н. Крылов, учившийся в 80-х гг. XIX в. в Морском корпусе и проходивший практику на кораблях, вспоминал: «На старых парусных судах процветала «словесность» старших офицеров, вахтенных начальников и боцманов; училищные офицеры, столь вежливые и корректные в стенах корпуса, ступив на палубу корабля, беспрестанно подкрепляли, стоя на вахте, всякую команду каким-нибудь затейливым ругательством «в третьем лице», и хотя это официально воспрещалось, но унаследованный со времен Петра обычай был сильнее всяких приказов» (73; 61).

Не следует заблуждаться на счет изысканности старого общества, в том числе и дворянского. Довольно широко известные, по выражению митрополита Евгения (Болховитинова), «срамные сочинения» переводчика и поэта XVIII в. И. С. Баркова, «барковщина», имели продолжение и в следующем столетии, и кажется, не чужд ее был и А. С. Пушкин. А такой пылкий и несдержанный человек, как В. Г. Белинский, широко употреблял матерные слова в письмах к друзьям, так что нынешние издатели его сочинений должны во множестве прибегать к отточиям. Не нужно и «сваливать» заслугу обогащения русского языка матом на татар. Во всяком случае, известное выражение «… твою мать» – исконно славянское, и в некоторых славянских языках оно сохранилось в полном составе: «Пес… твою мать». У арийских народов собака была нечистым животным: в России в простом народе собаку не впускали в избу, если она вспрыгнула случайно на печь, следовало печь переложить, а если вбежала в церковь – храм надлежало освятить заново. Остатки этих представлений сохранились и в русской бранной речи: сукин сын – сын женщины, сожительствовавшей с псом, как у поляков бытует до сих пор «пся крев».

С другой же стороны, мы видим совершенно любопытное явление: при девицах не просто не употребляли грубых слов, но и многих обыкновенных. Например, вместо слова «панталоны» часто употреблялся эвфемизм «невыразимые»; правильнее было бы говорить – «непереводимые», поскольку «панталоны» – слово нерусское. Девушка просто не должна была знать, что у мужчин есть ноги и иные части тела, которые прикрываются панталонами. Этакие они были невинные существа! Если мать с приятельницей начинали обсуждать своих знакомых с не совсем приличным поведением или даже просто говорить о том, что кто-то из знакомых находится в «интересном положении», девица должна была покраснеть и быстро удалиться: она не должна была знать, даже не должна была задумываться, как появляются на свет люди. Появляются, и все тут!

Особенности социального строя, стабильность и традиционализм всей жизни привели к созданию устойчивой системы обращений к людям. Сегодня это проблема – как обратиться к человеку. И вот сорокалетняя продавщица говорит шестидесятилетнему мужчине-пенсионеру «молодой человек», а юнец обращается к ней – «девушка»! Между тем, помимо существования совершенно официального титулования, имела место широкая палитра неофициальных обращений. Человек барского обличья и положения, например, чиновник или помещик, говорил крестьянке «баба», а крестьянину «мужик» и это никого не оскорбляло – это были вполне «законные» слова, как сейчас «женщина» или «мужчина»; какой-нибудь исправник, собрав крестьян для объявления, обращался к ним: «Господа мужики». Но к лицам низкого положения обращались и с оттенком смягчения, если не презрения, например, «любезный», «любезнейший», «милейший», «почтеннейший», а то и просто «братец». Полового в трактире, официанта в ресторане, лакея называли попросту – «человек», а во множественном числе о прислуге говорили «люди»; но молодую горничную называли уже «девушка» («Пошли девушку принести квасу»). Простой люд обращался к людям господского обличья со словами «барин», «барыня», «барышня», «барчук», «господин», либо «Ваше благородие», как полагалось титуловать дворян и чиновников, а к людям купеческого облика – «Ваше степенство» («степенный» – очень старинное титулование горожан, занимавших выборные должности «по степени», то есть по очереди). Особенно хорошо ориентировались в людях те, кому много приходилось работать в обслуживании, например, извозчики. «Сударь», «господин», «Ваше степенство», «Ваше благородие», «Ваше сиятельство» так и слетали с их губ с некоторым оттенком подхалимажа: кашу маслом не испортишь; при этом в скороговорке, да и по малограмотности эти слова иногда искажались: «Ваше бродь», «Ваш сиясь». Лица примерно одинакового положения обращались друг к другу со словами «мадам», «месье», «мадемуазель» (простой народ переиначил это в «мамзель» и «мусью», а «мадам» стали называть не только замужних дам высокого социального положения, но и… содержательниц публичных домов). Чаще говорили «сударь», «сударыня», а в более усиленном варианте – «милостивый государь» или «милостивая государыня», во множественном же числе говорили «господа» или «милостивые государи». Но если хотели выразить негодование, презрение, могли сказать: «Милостивый государь мой!». А вот обращение к лицу мужского пола «мужчина», столь популярное ныне, было свойственно только уличным проституткам («Мужчина, угостите папироской»).

Вообще поражает множество оттенков в обращении. С одной стороны, высшие обращались к простолюдинам на «ты», хотя люди, строго придерживавшиеся правил вежливости, и прислуге говорили «вы», употребляя, однако, только имя («Вы, Петр»), простолюдины же обращались к господам на «Вы». Но в то же время бытовала форма обращения слуг, прежде всего старых, заслуженных, к своим господам на «ты», иногда сочетавшееся с готовой формулой титулования во множественном числе («Ты, Ваше сиятельство»). И. А. Гончаров описывал забавную форму обращения к нему его вестового-матроса Фаддеева: «…На вот, ваше высокоблагородие, мойся скорее… а я пока достану полотенце тебе рожу вытереть!».

Помимо неофициальных форм обращения, существовала строгая и сложная система титулования по чинам, дворянским титулам или духовному сану. К неслужащим дворянам, гражданским и военным чинам 14-го – 9-го класса и баронам низшие обращались «Ваше благородие», к штаб-офицерам, то есть гражданским и военным чинам 8-го – 6-го классов Табели о рангах – «Ваше высокоблагородие», к чинам 5-го класса – «Ваше высокородие», к военным и статским генералам в 4-м – 3-м классах – «Ваше превосходительство», а во 2-м – 1-м классах – «Ваше высокопревосходительство». Однако, хотя в обществе титулы «Ваше превосходительство» и «Ваше высокопревосходительство» и употреблялись даже дамами, которые вообще считались принадлежащими к высшей иерархии, это представлялось не особенно приличным, а владельцев титулов иной раз и раздражало, так что они могли оборвать собеседника: «Я сам знаю, что я «превосходительство», а для вас я просто Николай Петрович»; это называлось – «быть без чинов». Высшие к низшим обращались, называя просто по чину, например, «господин капитан», «господин коллежский секретарь». Существовало почти официальное правило «Чин чина почитай»; подчиняясь ему, например, подпоручиков именовали поручиками, штабс-капитанов и штабс-ротмистров – капитанами и ротмистрами, а подполковников – полковниками, то есть на чин выше. Офицеры именовали солдат по их званию («рядовой Иванов», «старший боцман Перфильев»), а солдаты обращались к унтер-офицерам также по званию, прибавляя слово «господин»: «Господин вахмистр». Графов и «природных» князей титуловали «Ваше сиятельство», а светлейших князей – «Ваша светлость», причем при обращении по службе титул по чину или название чина опускались, так что генерал и солдат говорили поручику-графу «Ваше сиятельство». В духовенстве дьяконы титуловались «Ваше преподобие», священники «Ваше высокопреподобие», хотя в быту обычно к ним обращались «батюшка» или «отче» (используя старинный звательный падеж); при обращении и в третьем лице говорили также «отец», добавляя имя (нынешнее «батюшка сказал то-то» режет ухо; «отец Петр» или «отец Василий» – иное дело). Архимандриты и игумены также именовались «Ваше высокопреподобие» епископы – «Ваше преосвященство», а митрополиты и архиепископы – «Ваше высокопреосвященство», и даже заочно употреблялись титулы «Преосвященнейший» или «Высокопреосвященный»; к епископату допускалось и обиходное обращение «Владыко» в звательном падеже, а в третьем лице говорили «владыка» (например, «Преосвященнейший владыка»).

Своеобразной формой почтительности к вышестоящим, вежливого обращения было обильное употребление «слова-ерc», то есть прибавления в окончаниях слов буквы «с»: да-с, нет-с, пополнели-с, пришли-с и т. д. Это редуцированное «сударь», примерно так, как в английской речи в конце фразы добавлялось «сэр». По словам одного из персонажей Ф. М. Достоевского из романа «Братья Карамазовы», капитана Снегирева, «Слово-ер-с приобретается в унижении», и на вопрос Алеши, невольно приобретается или нарочно, следует ответ: «Все не говорил, целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал с словоерсами».

Жизнь была стабильной, строившейся на основе традиций, и столь же традиционалистичны были язык и формы обращения. Бури ХХ в. перемешали общество, превратив бывших господ в лагерную пыль, разрушив эту стабильность и традиции, на которые мы сегодня, из нашей неустойчивой повседневности глядим с некоторой завистью и пытаемся даже реставрировать, идеализируя ее вследствие архискверного знания особенностей этой жизни.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.