Невозможность заключения

Невозможность заключения

Но что страннее, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это… А однако же, при всём том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… ну да и где ж не бывает несообразностей? — А всё однако же, как поразмыслишь, во всём этом, право, есть что-то.

Н. Гоголь. «Нос»

Теперь, уважаемый читатель, когда симфония в прозе прозвучала, предлагаю вернуться к началу и, перечитав введение, решить, насколько я выполнил свои обещания.

Целью разговора о библиотеке как метатексте и её синтаксисе было желание автора объяснить, что строение библиотечного знания сложнее, чем предполагалось изначально. Его логическая структура скрыта от прямого наблюдения, она, по Л. Витгенштейну, «переодета»: «Язык переодевает мысли. И притом так, что по внешней форме этой одежды нельзя заключить о форме переодетой мысли, ибо внешняя форма одежды образуется совсем не для того, чтобы обнаруживать форму тела»[131].

Но, несмотря на свою скрытость, структура библиотечного знания всё-таки доступна для изучения. С помощью «переодетой мысли» — понятий и терминов — она выражает смысл, становится понятной. С подобной ситуацией мы сталкиваемся и в музыке.

В гуманитарных науках и науках об искусстве «Заключение» книги в традиционной его трактовке невозможно, невозможно в конце расставить все точки над «i». Потому что приходится писать с позиций неопределённости, рискуя экстраполировать события.

Ничто, видимо, так не отличается от завтрашнего дня, как наши представления о нём. Окружающий нас мир за короткий период сильно изменился и усложнился[132]. Повторюсь, что предсказание библиотечного будущего становится занятием рискованным. Главная задача видится в нахождении узкого пути между глобализацией и сохранением плюрализма, между неизбежностью информационного общества и сохранением в нём активной индивидуальной деятельности. Как это осуществить в рамках нашей профессии, с чего начинать конструктивный разговор о завтрашнем дне библиотеки?

При прогнозировании будущего библиотеки без взаимодействия с искусством не обойтись. Это не только я так считаю. Это —традиция, и она своими корнями уходит в глубокую древность. Высшую роль искусства и значение книги в истории цивилизации ощущали все великие художники. Когда А.С. Пушкин, вдохновлённый одой Горация, писал свои пророческие стихи: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», он, конечно, мог не подозревать, как, очевидно, не подозревал того и Гораций, что ещё в XIII веке до н.э., в царствование фараона Рамсеса II, безвестный египетский писец запечатлел тростниковым пером на свитке папируса мысли и чувства, ещё более древние:

Мудрые писцы

Времён преемников самих богов,

Предрекавшие будущее,

Их имена сохранятся навеки.

Они ушли, завершив своё время,

Позабыты все их близкие.

Они не строили себе пирамид из меди

И надгробий из бронзы.

Не оставили после себя наследников,

Детей, сохранивших их имена.

Но они оставили своё наследство в писаниях,

В поучениях, сделанных ими.

Писания становились их жрецами,

А палетка для письма — их сыном.

Их пирамиды — книги поучений,

Их дитя — тростниковое перо,

Их супруга — поверхность камня.

И большие и малые —

Все их дети,

Потому что писец — их глава.

Построены были двери и дома, но они разрушились,

Жрецы заупокойных служб исчезли,

Их памятники покрылись грязью,

Гробницы их забыты.

Но имена их произносят, читая эти книги,

Написанные, пока они жили,

И память о том, кто написал их,

Вечна.

Стань писцом, заключи это в своём сердце,

Чтобы имя твоё стало таким же.

Книга лучше расписного надгробья

И прочной стены.

Написанное в книге возводит дома и пирамиды в сердцах тех,

Кто повторяет имена писцов,

Чтобы на устах была истина.

Человек угасает, тело его становится прахом,

Все близкие его исчезают с земли,

Но писания заставляют вспоминать его

Устами тех, кто передаёт это в уста других.

Книга нужнее построенного дома,

Лучше гробниц на Западе,

Лучше роскошного дворца,

Лучше памятника в храме…

Мудрецы, предрекавшие будущее, —

Вышло так, как говорили их уста.

Это написано в их книгах,

Это существует в виде изречения.

Их наследники — дети разных людей,

Как будто все они — их собственные дети.

Они скрыли своё волшебство от людей,

Но их читают в наставлениях.

Они ушли,

Имена их исчезли вместе с ними,

Но писания заставляют

Вспомнить их[133].

Спустя 3300 лет об этом же писал большой французский писатель, отгородившись ради творчества от всего мира в пробковой комнате. Его имя — Марсель Пруст. Вот контуры его философии: внешний мир существует, но он непознаваем, он беспрестанно от нас ускользает, потому что изменчив; безусловен один лишь мир искусства. Бессмертие возможно, но пока мы живы. Однако, рассказывая о смерти Бергота, Пруст добавляет[134]: «Он был мёртв. Умер навсегда? Кто может ответить? Конечно, спиритические опыты, как и религиозные догмы, не дают доказательства, что душа существует. Можно сказать лишь, что всё происходит в нашей жизни так, будто мы вступаем в неё с грузом обязательств, принятых на себя в предшествующей жизни; нет никакой причины в условиях нашего существования на этой земле, чтобы мы считали себя обязанными творить добро, быть порядочными, даже вежливыми, как нет их для просвещенного художника, чтобы он считал себя обязанным раз по двадцать переделывать какой-нибудь кусочек — ведь для его съеденного червями тела будет довольно безразлично и восхищение публики, и та часть жёлтой стены, которую с таким искусством и утончённостью изобразил навеки оставшийся неизвестным живописец, едва отождествлённый под именем Вермеера. Все эти обязательства, не имеющие подтверждения в жизни нынешней, похоже, принадлежат другому миру, основанному на доброте, совестливости, жертвенности, миру, совершенно не похожему на этот, и который мы покидаем, чтобы родиться на этой земле, прежде чем, быть может, снова вернёмся туда и воскреснем под властью тех неведомых законов, которым подчинялись, потому что несли их в себе, не зная, кто их там начертал — законов, к которым нас приближает любая глубокая работа разума, и которые невидимы лишь — и пока! — для глупцов. Так что мысль о том, что Бергот умер не навсегда, не так уж невероятна.

Его похоронили, но всю ночь после погребения в освещённых витринах, по три в ряд, словно ангелы с распростёртыми крыльями, бдили его книги и, казалось, служили тому, кого уж нет, символом воскресения…» (Выделено мною. — В.Л.).

Во всех воплощениях этой темы есть некий инвариант. Бессмертие творений человека, запечатлённых в книге, связано с бессмертием того мира, который эти книги воплощают. Благодаря чтению, значение книг становится доступно нам, и мы, не ведая порой, кто их начертал, несем их смысл в самих себе. «Книга, — говорил поэт Иосиф Бродский в Нобелевской лекции, — феномен антропологический, аналогичный по сути изобретению колеса… книга является средством перемещения в пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы».

И далее, рассуждая о значении чтения в человеческой истории, он утверждал: «… положение, в котором искусство вообще и литература в частности являются в обществе достоянием (прерогативой) меньшинства, представляется мне нездоровым и угрожающим. Я не призываю к замене государства библиотекой — хотя мысль эта неоднократно меня посещала — но я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не на основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому… Среди преступлений… наиболее тяжким является не преследование авторов, не цензурные ограничения и т.п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое — пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью; если же преступление это совершает нация — она платит за это своей историей»[135].

Многим есть о чём задуматься, читая размышления М. Пруста и И. Бродского…

Я не являюсь исключением. У меня много вопросов к самому себе и до сих пор на главные из них нет ответа. У каждого, как бы ни сложилась его жизнь, есть своя библиотечная тема. Что есть пространство моей библиотеки, насколько комфортно в нём жить и работать, как сложились отношения между моим личностным знанием и третьим миром, миром знаний «без субъекта знания»? Я никогда не узнаю, что этот мир со мною сделал. Но мне и не хочется знать больше, чем знаю сейчас, не хочу знать об этом мире подробности, с меня достаточно того, что уже запечатлелось в памяти и о чём успел рассказать. Почти у каждого из нас в памяти остались впечатления от встреч с долгожданными книгами, каждый искал и находил «свою» библиотеку, работа в которой доставляла ему наибольшее удовлетворение. А общение и помощь профессионалов в ситуации, казалось бы, тупиковой при решении очередной задачи? Сколько можно привести подобных примеров! Кто хоть раз прошёл через это общение, навсегда останется другом тех, кто ему помог.

Получилось так, что на написание симфонии в прозе у меня ушло чуть больше полгода. Много это или мало, поинтересуется читатель? Полагаю, что сочинения такого жанра либо пишутся быстро, либо не появляются совсем. И дело здесь не в усидчивости автора, известно, что некоторые книги пишутся годами.

Я сознательно избегал обращения к современной библиотековедческой литературе, которую читаю регулярно. Мне хотелось, обитая в этом профессиональном мире почти сорок лет, наблюдая и общаясь с интересными людьми не только в России, но и в других странах и на других континентах, изложить то, что копилось годами. Накопленное может остаться невостребованным, тогда память «стирает» многое со временем, а ты опять остаёшься наедине со своими проблемами. Чтобы этого не произошло, я решился на рискованный шаг — изложить на бумаге то, о чём постоянно думаю. Не уверен, что, располагая большим запасом времени, книга стала бы лучше[136].

Среди отмеченных учёными загадок творчества есть одна, природа которой постоянно привлекает к себе повышенный интерес: воздействие собственного сочинения на автора и на то, что он описывает. Каждый раз я испытываю совершенно необъяснимые ощущения от вышедших и живущих самостоятельной жизнью книг, с каждым разом от новой работы расширяется «зона рассеяния» интересов автора. Что это такое?

В последней по счёту книге автор выступает как бы сводным рефератом самого себя, сосредотачивая в сочинении то главное, что извлёк в данный момент из жизненного опыта. Известно, что реферат всегда беднее оригинала. Общее никогда не умещается ни в чём существующем, в том числе в каждой новой книге. В этом смысле можно сказать, что автор пишет всё время одно и то же произведение, и все его книги есть вариации того, что он не вполне знает.

Книги есть пространство, в котором устанавливается авторский смысл. В них звучит свой голос бытия. Голос бытия может быть неведом автору, но он создаёт то пространство, в котором происходит его общение со знанием читателя и он приобретает всё большее значение[137].

Книга бессмертна. Бессмертна и библиотека. Конечно, будут меняться её функции, соотношение печатных, рукописных и электронных документов, будет совершенствоваться профессиональная подготовка, но как хранительница знаний библиотека являет собой залог и форму спасения человечества, залог его возрождения и развития. Вот некоторые мои аргументы.

Библиотека многомерна и её изучение не укладывается ни в какие существующие сегодня методы анализа (и слава Богу!). Этим она обеспечит работой ещё многие поколения библиотековедов. Методы изучения пространства библиотеки и анализа её деятельности могут быть самыми неожиданными — лишь бы они достигали поставленной цели. Именно цель исследования определяет выбор аналитических процедур. Анализ может быть и системным, и наукометрическим, и ценностным, и текстологическим, и семиотическим, и психологическим — одним словом, любым, всё зависит от поставленных перед исследователем задач. Библиотека как метатекст обладает способностью к консервации знания. Это не недостаток её, а — преимущество, состоящее в необходимости закрепления накапливаемой информации. Тем, кто предпочитает аргументы другие, нужно это учитывать. В понимании бесконечности и неисчерпаемости библиотеки как объекта исследования — источник непрерывного профессионального обновления библиотечно-библиографической науки, источник её дальнейшего развития. Перефразируя сказанное Б.В. Асафьевым о А.К. Лядове, могу признаться, что в поисках «своей темы» многие заданные моими учителями и коллегами загадки я разгадывал постепенно, а иные из них разгадываю только теперь — и всегда к своей пользе[138].

Завершая книгу о пространстве библиотеки, мне бы очень хотелось, чтобы читатель, взяв на вооружение мой способ объяснения, вернулся к одной из прекрасных метафор и посмотрел, нельзя ли извлечь из неё ещё что-то. Думаю можно. Вот она: «Какая стрела летит вечно? — Стрела, попавшая в цель».

Санкт-Петербург,

март — сентябрь 2002 г.