Философические письма

Философические письма

Автор: Петр Чаадаев

Год и место первой публикации: 1836, Москва (первое письмо)

Опубликовано: в журнале «Телескоп», № 15

Литературная форма: трактат

СОДЕРЖАНИЕ

Восемь «философических писем» были написаны по-французски в 1828–1830 годах. Связное развитие мысли в них предполагает внутреннее единство, однако современникам автора (как мы увидим ниже) было вполне достаточно одного, первого, письма, чтобы оценить направление мысли Чаадаева.

Адресат писем — Екатерина Дмитриевна Панова, женщина, в которой Чаадаев некогда принял участие и в беседах с которой провел немало времени. В ответ на ее письмо (которое она называет последним) Чаадаев задумывает серию философских посланий. Первое из них стало будоражащим введением к остальным.

Смута, царящая в мыслях корреспондентки, по мнению Чаадаева, господствует и в умах ее соотечественников.

Мыслитель пробудил в девушке религиозное чувство, а теперь советует ей соблюдать церковные обряды, чтобы его укрепить. Духовная составляющая в человеке требует не меньшего внимания, чем физическая, — истина избитая, но Чаадаев замечает, что «одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной цивилизации заключается в том, что мы еще только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас». Россия находится вне времени и пространства, не имеет традиций и не принадлежит ни Востоку, ни Западу. То, что в других странах лежит в основе повседневного быта, для нас — «только теория и умозрение».

Все потому, что у нашего народа не было необходимого периода бурного и героического созидания: «Сначала — дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть», — такова, по Чаадаеву, история юности нашего государства. Мы выглядим путешественниками, кочевниками в собственных домах, ибо живем одним только настоящим. Отсутствие индивидуального или воспринятого опыта ставит нас перед необходимостью повторить «у себя все воспитание человеческого рода», ибо мы пришли в этот мир незаконными детьми. Культура, основанная на заимствовании и подражании, лишена внутреннего развития, прогресса: «Мы растем, но не созреваем».

Тем не менее нам присуща некоторая исключительность: наша нация существует лишь для того, чтобы преподать миру, человечеству какой-нибудь важный урок. Идеи долга, справедливости, права, порядка образуют «физиологию европейского человека» и, подкрепленные уверенностью, умственной методичностью, логикой, составляют наследие европейских народов. Русский чувствует себя заблудившимся в мире из-за отсутствия связи с традицией; его существование в мире — это мимолетное, сугубо индивидуальное присутствие. Обращаясь к общему духу нашего народа, автор замечает в нем полное равнодушие к добру и злу. Нам присущи некоторые добродетели малоразвитых, но не зрелых народов — у нас нет мудрецов и мыслителей.

«Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь».

Эта филиппика Чаадаева направлена против наследников Византии, живущих в лачугах «из бревен и соломы». Плоды христианства еще не созрели для нас, и именно римско-христианский импульс должен помочь нам повторить все развитие человечества. Иначе мы останемся в стороне от семьи европейских народов, которые, несмотря на «неполноту, несовершенство и порочность» европейского мира, по мнению мыслителя, живут в царствии Божьем. «То, что я говорил о нашей стране, должно было показаться вам исполненным горечи; между тем я высказал одну только правду, и даже не всю», — резюмирует, обращаясь к адресату, Чаадаев.

ЦЕНЗУРНАЯ ИСТОРИЯ

««Письмо» Чаадаева было своего рода последнее слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утрате или о том, что его не будет, — все равно надобно было проснуться», — пишет в «Былом и думах» Александр Герцен, восхищаясь силой речи статьи Чаадаева и сравнивая впечатление от нее с впечатлением от «Горя от ума» (см.).

Выход в начале октября 1836 года 15-го номера журнала «Телескоп» вызвал, как пишет редактор журнала Николай Надеждин своему помощнику Виссариону Белинскому, «ужасный гвалт», «большие толки» и «остервенение». Виной такому ажиотажу была статья «Первое философическое письмо» Петра Чаадаева. В рапорте генерала Перфильева, уже 15 октября поданном шефу жандармов графу А. X. Бенкендорфу говорилось, что статья «произвела в публике много толков и суждений и заслужила по достоинству своему общее негодование, сопровождаемое восклицанием: «как позволили ее напечатать?» В публике не столько обвиняют сочинителя статьи — Чеодаева, сколько издателя журнала — Надеждина, цензора же только сожалеют». Номер «Телескопа» был вместе с всеподданнейшим докладом доставлен государю. Упоминания о статье в периодике были запрещены. Волнение читающей публики выплескивалось в письмах. Директор Департамента иностранных вероисповеданий Филипп Вигель писал митрополиту Серафиму, называя Чаадаева «извергом»: «Среди ужасов французской революции, когда попираемо было величие Бога и царей, подобного не было видано. Нигде, нигде, ни в какой стране, никто толикой дерзости себе не позволил». Митрополит Петербургский, в свою очередь, возмущался в послании Бенкендорфу: «Суждения о России, помещенные в сей негодной статье, столько оскорбительны для чувства, столько ложны, безрассудны и преступны сами по себе, что я не могу принудить себя даже к тому, чтоб хотя одно из них выписать здесь для примера». Николай I тоже откликнулся (22 октября), но — резолюцией; впрочем, тоже достаточно эмоциональной: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор журнала, ни цензор. Велите журнал закрыть, обоих виновных отрешить от должности и вытребовать сюда к ответу».

«Дело о запрещении журнала «Телескоп» — один из самых захватывающих сюжетов в истории русской цензуры. По подсчетам В. Сапова, опубликовавшего часть обширного документального наследства этого дела, журналу со статьей Чаадаева пришлось пройти семь инстанций: 1) III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии; 2) Министерство народного просвещения; 3) Канцелярию Московского военного генерала-губернатора Д.В. Голицына; 4) московскую полицию; 5) московскую жандармерию; 6) Главное цензурное управление и подчиненные ему Московский и Санкт-Петербургский цензурные комитеты.

29 октября квартиру автора статьи обыскали и конфисковали бумаги. Чаадаева помещают под медицинский надзор, а министр народного просвещения С. С. Уваров циркулярно пригрозил неблагонамеренным цензорам и издателям судьбой «Телескопа». Известный цензор A.B. Никитенко писал в конце октября в дневнике: «Ужасная суматоха в цензуре и в литературе <…>…весь наш русский быт выставлен в самом мрачном виде <…> Подозревают, что статья напечатана с намерением, и именно для того, чтобы журнал был запрещен и чтобы это подняло шум <…> Думают, что это дело тайной партии». Созданная 5 ноября 1836 года следственная комиссия поначалу не знала, какую версию предпочесть и готовила, на всякий случай, обе — на выбор Государя: версию тайной партии, «школы, проникнутой адскими идеями», и версию слабоумного автора и цензора, выказывающего «нерадение по службе». Граф Татищев в секретном письме Уварову стоял за первый вариант подоплеки обнародования «Первого философического письма»:

«Факт его опубликования очень важен для правительства; он доказывает существование политической секты в Москве; хорошо направленные поиски должны привести к полезным открытиям по этому поводу. Принадлежит ли автор к тайным обществам, но в своем произведении он богохульствует против святой православной церкви. Он должен быть выдан церкви. Одиночество, пост, молитва пришли бы на помощь пастырским внушениям, чтобы привести домой заблудшую овцу».

(Примечательно, что позже Федор Достоевский постфактум предлагал аналогичный способ «приведения домой» заблудшего Чаадаева.)

Власть, однако, предпочла второй вариант толкования публикации. За это говорит и относительно скромный масштаб предпринятых репрессий и «официальная болезнь» Чаадаева. В этом контексте тон письма Бенкендорфа князю Д. В. Голицыну кажется издевательским:

«…жители древней нашей Столицы, всегда отличающиеся чистым здравым смыслом и будучи преисполнены чувством достоинства Русского Народа, тотчас постигли, что подобная статья не могла быть писана соотечественником их, сохранившим полный свой рассудок, и потому <…> не только не обратили своего негодования против г. Чеодаева, но напротив изъявляют искреннее сожаление о постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиною написания подобных нелепостей. — Здесь получены сведения, что чувство сострадания о несчастном положении г. Чеодаева единодушно разделяется всею Московскою публикою. — Вследствие сего ГОСУДАРЮ ИМП<ЕРАТОРУ> угодно, чтобы Ваше Сиятельство, по долгу звания Вашего, приняли надлежащие меры к оказанию г. Чеодаеву всевозможных попечений и медицйнских пособий. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО повелевает, дабы Вы поручили лечение его искусному медику, вменив сему последнему в обязанность непременно каждое утро посещать г. Чеодаева, и чтобы сделано было распоряжение дабы г. Чеодаев не подвергал себя вредоносному влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха; одним словом, чтоб были употреблены все средства к восстановлению его здоровья».

В ответ на недоумение Бенкендорфа, «каким образом Русский мог унизить себя до такой степени, чтоб нечто подобное написать», и на последовавшее предписание правительства Чаадаев прослезился и сказал: «Справедливо, совершенно справедливо». Сам автор в разговоре с чиновниками неоднократно удивлялся тому, как могла цензура пропустить статью, и подтвердил, что во время написания ее был болен. Весть о сумасшествии Чаадаева быстро разнеслась по Москве, равно как и подробности его визита к графу С. Г. Строганову. Председателю московского цензурного комитета писатель якобы жаловался на журналиста и цензора, а себя оправдывал временным помешательством.

Следственная комиссия, составленная из чиновников самого высокого ранга (А. X. Бенкендорф, С. С. Уваров, Н. А. Протасов, А. Н. Мордвинов), действительно, Чаадаева особенно не беспокоила. «Главным обвиняемым» стал Н. И. Надеждин, которого по приезде в столицу посадили под арест в дом III отделения. По словам В. Сапова, «за «телескопную историю» Надеждин не только поплатился своей карьерой, не только годом ссылки в Усть-Сысольск, но, по-видимому, и личной судьбой: окончательно расстроился его брак с Е. В. Сухово-Кобылиной…» Цензора Болдырева, отвечавшего за московский журнал, уволили без пенсиона. Хозяин типографии отделался замечанием. Переводчика статьи искали, но не нашли.

Чаадаев провел под медико-полицейским надзором год. Для него закрытое 16 ноября 1837 года дело закончилось безжалостным повелением Николая: «От[ставного] Рот[мистра] Чеодаева освободить от учрежденного за ним медицинского надзора под условием, дабы он не смел ничего писать».

Только в 1861 году А. Герцен перепечатал перевод «Философического письма» за границей — в своей «Полярной звезде». Через год И. С. Гагарин издал в Париже и Лейпциге «Избранные сочинения Петра Чаадаева», где был помещен французский текст шестого и седьмого писем. По-русски в России они были впервые напечатаны в 1906 году М. О. Гер-шензоном. Недостающие письма были обнаружены достаточно поздно, их публикация состоялась в 1935 году.

Дело о запрещении журнала «Телескоп»: Новые документы о П.Я. Чаадаеве // Вопросы литературы. 1995. Вып. 1. С. 113–152; Вып. 2. С. 56–110.

Тарасов Б.Н. Философические письма. Комментарии // Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М.: Современник, 1989. С. 542–546.

Тарасов Б.Н. Чаадаев. М., 1990.