Советский дворец как новый тип общественного здания: архитектура и идеология

Советский дворец как новый тип общественного здания: архитектура и идеология

Хотелось бы предварить анализ типологических особенностей советских общественных зданий – дворцов – одним предварительным соображением.

Основной проблемой изучения советской художественной культуры является проблема взаимоотношений искусства и идеологии. Оценка этих взаимоотношений пережила стремительный поворот от апологии идеологии в работах советских лет к «разоблачению» идеологии в исследованиях постсоветского времени. «Разоблачение» советского проекта, в том числе с использованием ярких художественных примеров, стало лейтмотивом изучения советского искусства. В ставших классическими работах М.М. Алленова [630] , В.З. Паперного [631] , в которых советские дворцы анализируются наряду с другими художественными памятниками, вскрывается архаический пласт идеологии, коллективное бессознательное советской культуры. Б. Гройс [632] , И.Н. Голомшток [633] показали цинизм взаимоотношений деятелей политики и искусства. Мастерство и убедительность критических интерпретаций у названных авторов ведут к тому, что глубокая архаика сознания и откровенный цинизм воспринимаются в качестве основных мировоззренческих категорий ее субъектов и, тем самым, в качестве типологических черт советской культуры. Такой подход, концептуально близкий шпенглеровской модели «прасимвола культуры», связан не столько с изучением, сколько с вынесением приговора советскому этапу истории культуры, и не может считаться современным культурологическим подходом к предмету исследования.

Культурологический подход требует не столько оценок, тем более однозначных, но понимания. Предполагает состоятельность каждого исторического типа культуры и наличие неких культурных закономерностей, к нему ведущих. Когда-то А.Я. Гуревич писал по поводу другой эпохи примерно следующее: для того чтобы диалог с прошлым не превратился в диалог с самим собой необходимо начать с тех вопросов, которые культура прошлого задавала сама себе, которые ей понятны и по которым она высказывалась [634] . В большинстве случаев современные работы о Дворце Советов или о «подземных дворцах метрополитена» строятся в модели диалога самим собой, а не с ушедшей в прошлое исторической эпохой.

Потребовались громадные интеллектуальные усилия для того, чтобы расстаться с мифом о мрачном Средневековье. Несмотря на то, что советская эпоха закончилась совсем недавно, нужны не менее мощные усилия, чтобы ее услышать и понять.

Процесс модернизации в сфере политического устройства представляет собой движение от суверенной монархии к суверенному демократическому национальному государству, в котором источником власти понимается «воля народа», в пределе – всего народонаселения страны. Уже в XVIII столетии просветительская идея «общего блага» играла существенную роль в «сценариях власти» российской монархии. В XIX столетии ей наследовала идея национальной монархии, репрезентировавшая власть «сверху», и идея национального государства, вдохновлявшая проекты ее оппонентов. К 1917 году в российской истории был накоплен собственный значительный опыт проблематизации национального демократического государства и опыт политической борьбы за демократию.

В отличие от демократий в традиционных культурах доиндустриального общества, демократий участия, демократии в посттрадиционной культуре являются представительскими. Одна из важнейших проблем представительской демократии – обеспечение гарантий того, что представители действительно исполняют волю народа. В демократии западного типа эта проблема получила решение в системе разделения властей.

Строительство советского государства понималось как создание подлинной демократии, демократии трудящихся в отличие от «мнимой демократии» западного капиталистического общества, в которой власть принадлежит собственникам капитала. Следствием идеологии подлинной демократии стала идея объединения власти, решение которой было найдено в советах, как системе демократических органов власти. Идея «демократии масс» и легла в основу образа советского общественного здания.

Исследователи советской архитектуры писали о трудностях, связанных с поисками архитектурных форм новых общественных зданий – «представления о зданиях для трудящихся было самым общим» [635] . Между тем представление об ансамбле функций общественного здания и об основных «группах помещений», сложилось на удивление быстро.

Новый тип здания «вырос» из агитационной работы – при всей ее патетике, при всей эмоциональности, пронизывавшей художественную жизнь первых лет Октября, это была в высшей степени рационально организованная деятельность. Опорными пунктами Советов, еще в период Февральской революции были агитпункты, красные уголки, «политдома», которые организовывались в самых разных помещениях – в бывших казармах, бараках, избах, в т. ч. и в бывших народных домах, возникших еще в дореволюционное время. Таких опорных пунктов было достаточно много, но население огромной страны не жило мирной стационарной жизнью, а все пришло в движение. Организация специальных помещений для агитационной работы была, прежде всего, связана с сетью железных дорог, по которым перемещались огромные массы людей.

В фондах Российской Национальной библиотеки сохранились типовые чертежи временных агитационных помещений при вокзалах [636] . Временными они были не потому, что их ставили на время, – они были временными для тех масс красноармейцев и беженцев, которые, оказывались на железнодорожной станции. В типовых чертежах предусмотрены «агитбараки» на 200, 500 и 1000 человек – вместимость измерялась емкостью зала – кинозала и одновременно зала для общих собраний. Кроме зала в агитбараках предусматривалось устройство библиотеки-читальни, школа или комнаты для занятий, чайной или буфета, комнаты актива. Здесь представлена практически полная структура будущего «советского дворца».

Если одна особенность агитации за новую жизнь – массовость, то другая – рациональность ее организации, способной эффективно охватить разные категории населения. Представляется неслучайным, что первые типовые решения общественных зданий связаны с железной дорогой. Железная дорога была к моменту революции, одной из наиболее индустриально развитых отраслей, здесь давно и прочно утвердились стандартизация. Стандартное строительство на железной дороге достигло такого размаха, какого в то время не было ни в одной другой отрасли и уж, конечно, не было в архитектуре жилых и общественных зданий. Типовые проекты «агитбараков» по существу продолжали типовое проектирование станций, складов, депо и других необходимых железной дороге строений.

Наряду со стационарными агитационными точками уже в годы Гражданской войны организовывались «подвижные универсальные советские учреждения» и «плавучие народные дома» – агитпоезда, агиттеплоходы и даже агитповозки [637] . Их структура сложилась тоже довольно быстро, а, сложившись, дала законченный набор необходимых помещений будущего клуба.

Как писал один из авторов сборника о деятельности агитпоездов, первый такой поезд состоял из административного вагона и библиотеки. Все последующие формировались уже как целая система «отделов», способных обеспечить разнообразную работу. Агитпоезда «Октябрьская революция», «Красный Восток», «Красная Кубань», отправлявшиеся по территориям, только что занятым Красной армией, имели в своем составе целый политотдел, состоявший из инструкторского и агитационно-лекторского подотделов, информационный отдел, бюро жалоб, отдел «Роста», кинематограф, литературный склад и магазин. И во второй половине 1920-х, уже после Гражданской войны, по Волге ходили баржи-клубы, обслуживавшие пристани и команды судов. Это было целое направление клубной работы, со своей методикой деятельности и организационной структурой, впитавшей опыт «передвижных» клубов первых послереволюционных лет и опыт стационарных «мирных» клубных учреждений [638] .

Агитпоезда и агитпароходы начала 1920-х были оснащены радиостанцией, внутренней телефонной связью, которую можно было подключать к городской сети в местах остановок. Некоторые имели в своем составе театр с особо подобранным репертуаром, способный выступать на любой сцене, а, чаще и вовсе без сцены, показательные мастерские, амбулатории, передвижные выставки.

Особое внимание уделялось техническому оснащению агитпоездов – они имели киноустановку, гудки с музыкальными мелодиями, светящиеся и меняющие цвет агитационные надписи. Существовало даже представительство за границей для закупки кинолент, пленок и «всякого кинографического материала». Агипароходы были «усилены» вспомогательным транспортом – мотоциклами, велосипедами, иногда автомобилями. Возможно не каждый раз «подвижное учреждение» было оснащено полностью, часто слышны сетования на нехватку то одного, то другого оборудования. Но даже в усеченном виде они «поражали воображение» местных жителей, что учитывалось как существенный агитационный эффект.

И все же предмет особой гордости в подвижной агитации составляла не техническая оснащенность, но «пролетарская тейлоризация» – сама организация просветительской работы, построенная на профессионализме, специализации и системном подходе. Все это позволяло «в наикратчайший срок, без лишних усилий и приемов достигнуть наибольших результатов» [639] .

Структура подразделений «подвижных» клубов была ориентирована не только на пропаганду, но и на диалог с населением – жалобы, поступившие в бюро агитпоезда или агитпарохода, анализировались, служили материалом для оргвыводов, помогали быстро реагировать, менять формы работы и само содержание. Передвижные клубы, конечно, «производили впечатление» и одновременно реально помогали и партактиву, и населению.

Организация агитационной работы в первые годы Советской власти преемственна по отношению к формам просветительской деятельности, которую вели еще в XIX веке народники, по отношению к методам православного просвещения XIX века [640] , к деятельности народных домов. Был собран весь предшествующий опыт, использованы все известные формы агитации и просвещения и развернуты в сторону массового охвата населения страны. В том числе были взяты на вооружение приемы стандартизации там, где это возможно, и гибкость, подвижность там, где стандартизация не срабатывает. В политдомах, агитбараках, агипоездах могли читать лекции, проводить митинги, показывать кинохронику, а могли играть в политдомино [641] или вести индивидуальные беседы – для каждой категории населения и для каждой проблемы искались свои формы работы.

Строительство клубов – «очагов новой культуры» – началось во второй половине 1920-х годов. К этому времени общая структура клуба не просто сложилась, но была детально проработана.

В 1937 году, когда в журнале «Архитектура СССР» подводились итоги двадцатилетнего развития архитектуры, Я. Корнфельд так сформулировал особенности советских общественных зданий, «дворцов социалистической культуры»: «Важнейшим элементом, характеризующим общественные здания советской демократии, стал большой зал собраний. Он приобрел центральное значение не только в общественных зданиях клубов, дворцов культуры, дворцов труда, но стал неотъемлемой частью зданий государственного управления – домов советов, домов промышленности, домов правительства и других» [642] .

Зал собраний был основным пространственным и содержательным ядром советского общественного здания, точнее система залов: большой зал, предназначенный для общих собраний, митингов, празднеств и малый зал для собраний актива, т. е. уполномоченных представителей. Если на заре модерна формирование общественных зданий шло от дворца и храма, то общественные здания советской культуры своим прототипом имели театр.

Зал в общественном здании – это центр организационно-массовой работы, само общественное здание – центр организационно-массовой работы завода, городского района, целого города – «эпицентр» массовых демонстраций и уличных шествий [643] . При проектировании клубов и рабочих дворцов часто предлагалось устраивать балконы, с которых ораторы могли бы обращаться к митингующим и демонстрантам [644] . Этим объясняется пристрастие к балконам в архитектуре конструктивизма – небольшим и в бытовом отношении неудобным. Надо помнить, что балконы проектировались как трибуны, связывая общественное здание и его зал собраний с массовым уличным митингом.

Общественные здания 1920-х 1930-х годов мыслились как театры массовых действ, разворачивающихся одновременно или попеременно внутри и вокруг здания, с участием колонн демонстрантов, зрителей амфитеатра, актеров и организаторов. Таковы театр массовых действий в Ростове-на Дону, синтетический театр в Свердловске, цирк в Иваново-Вознесенске. Проектировались общественные здания с подвижными стенами, пандусами, ведущими на сцену – множество художественных и технических решений было связано с возможностью объединить зал собраний и площадь, дать возможность массовому митингу или шествию войти во дворец и в залы заседаний. Проблема архитектурной организации массовых митингов и объединения всего народа и его уполномоченных представителей достигла при проектировании Дворца Советов 1931–1932 гг. Способность вместить массовую аудиторию была одним из важнейших требований к советскому общественному зданию, своеобразным творческим императивом, требовавшим технических и художественных решений.

Идея демократического зала достигла кульминации в проектировании Дворца Советов. В залах дворца требовалось обеспечить «кратчайшее расстояние от трибуны до мест» [645] , «возможность разместить наибольшее количество людей в наикратчайшем от мест президиума расстоянии» [646] . Особенно важно это было для Большого зала на 15 000 (затем и на 20000) человек. С малым залом на 6000 человек справиться было проще – за плечами был опыт проектирования дворцов труда и рабочих дворцов с залами на 1200 человек (Дворец Труда в Иваново-Вознесенске) [647] , 3 500 человек (Дворцы Труда в Ростове на Дону и Екатеринославле) [648] , 3–4 000 человек (дворец Труда в Петрограде) [649] , 8 000 человек (Дворец Труда в Москве) [650] . Большие залы дворцов труда и рабочих дворцов словно бы превращались в Малый зал Дворца Советов.

Желательное расстояние от места в амфитеатре до места оратора в залах Дворца Советов не было определено, но расстояние в 118, 90, 85 м критиковалось как недопустимое, а сокращение до 80 и 75 м горячо приветствовалось [651] . Архитекторы проектировали зал, в котором в котором каждый все видит и слышит, каждый участвует.

Идея равенства участников съезда, президиума и делегатов съезда, съезда и трудящихся, оратора и аудитории, как и сама проблема огромного «демократического зала», решалась одновременно и как архитектурная, и как техническая проблема. Помимо трансформирующихся залов предлагалось «проектировать изображение докладчика на демонстрационную плоскость методом телевидения» (проект АСНОВА) [652] , по идее Н. Ладовского это давало возможность усилить не только голос оратора, но и жест [653] . Часть этих предложений была осуществлена значительно позже.

В зале собраний и зале массовых действий в полной мере проявился принцип единства власти в форме пространственного объединения народа-суверена и его представителей – съезда, совета, актива.

Зал собраний был главным, но не единственным местом, предназначенным для организационной массовой работы в структуре общественного здания. Надо заметить, что проблема организации массового общества решалась по обе стороны советской границы. И в капиталистическом, и в социалистическом мире формировался профессиональный подход к этой деятельности, накапливался опыт, отрабатывались методы и приемы. Другое дело, что цели организационно-массовой работы были принципиально разными.

В капиталистическом мире, главными ценностями которого является прибыль, массовый досуг в большинстве случаев организовывался как праздность, как передышка в непрерывном и изнурительном физическом труде, как возможность на время перейти в другой, более высокий социальный статус. В социалистическом государстве, где главной ценностью было построение общества на основе внеэкономических ценностей, массовый досуг организовывался как творчество – созидательная духовная работа по самовоспитанию, самообразованию и преобразованию мира. Организация массового досуга как культурно-просветительской деятельности составляла важнейшую государственную задачу.

Организация массовой деятельности понималась не только как массовый митинг, но и как организация просвещения, образования, творческого досуга. Ей была отведена клубная часть дворцов, включавшая лекционные залы, библиотеки, читальные залы, комнаты занятий, красные уголки, музеи. Клубная часть была не только в клубах и дворцах культуры, но и административных зданиях – домах и дворцах госпромышленности, дворцах труда, в жилых домах – домах-коммунах и домах специалистов, рабочих общежитиях, в дворцах спорта и кинотеатрах, санаториях и домах отдыха.

В общественных зданиях 1920-х годах предусматривалась «кружковая зона», которая понималась как место свободного общения, самоорганизации трудящихся. В 1920-х годах под кружком понимался временный творческий коллектив, возникший по инициативе «снизу» в ответ на какие-то наболевшие, острые, в том числе творческие задачи, требующие срочного решения. Заседания в кружках не были постоянными и регулярными – столько, сколько нужно для решения конкретного вопроса, и тогда, когда нужно. Кружковая деятельность как выработка «общественного мнения рабочего» [654] и систематическое образование (политическое, производственное, творческое) четко различались.

В дальнейшем кружковая работа стала аналогом учебных занятий, и различия между кружковой и клубной работой становилось все меньше. Но пространство самоорганизации внутри общественного здания осталось – комнаты отдыха, фойе, рекреации проектировались как «зоны свободного общения», неорганизованного досуга. Их необходимость диктовалась пониманием того, что не все проблемы решаются путем организации. Для того чтобы массовая работа была успешной, необходимы усилия обеих сторон, требуется гибкое сочетание пропаганды, агитации, убеждения и доверия, надежды, готовности воспринимать.

Зоны общения, уютные и красивые, были местами, куда человеку хотелось бы придти запросто. В 1920-х годах для привлекательности часто было достаточно электрического освещения и тепла в здании клуба, но уже и тогда клубам предлагалось устраивать такие места, где человек мог бы просто отдохнуть. В 1930-х годах проектировались фойе и зимние сады. Славился своим зимним садом дворец культуры Пролетарского района Москвы [655] . Во дворце культуры им. Ленсовета в Ленинграде было устроено два зимних сада – один в продолжение фойе большого театрального зала, другой – между малым залом и клубным сектором [656] .

Общественным зданиям рекомендовалось иметь справочные бюро, куда каждый мог обратиться с любым вопросом о его работе, о внутренней жизни [657] , и бюро жалоб, куда можно было обратиться за помощью в решении бытовых, производственных или иных проблем.

Кроме того, советское общественное здание включало развитый хозяйственно-бытовой сектор: от столовых и амбулаторий до квартир и гостиничных комплексов. Это связано с рядом обстоятельств. Отчасти это было использованием опыта народных домов, где чайные и буфеты служили привлечению публики. Отчасти – следствием разрухи первых послереволюционных лет. В клубе рабочий мог найти не только книгу и слово, но горячий чай, медицинскую помощь, а иногда и кров [658] . Но не менее важным было требование идеологического порядка – обеспечить нормальные условия труда, даже «высшую степень комфорта» [659] тем, кто обеспечивал работу общественного здания. Они такие же трудящиеся, как и те, кто приходит в клуб. Отсюда – квартиры дворников, истопников, уборщиц «в соответствии с санитарно-гигиеническими нормами», просторные подсобные помещения, гримерные для участников театральных постановок и т. д. Административные здания, дома госпромышленности, дворцы и дома труда, административные здания профсоюзов, включали целые гостиницы для командировочных, столовые, фабрики кухни.

Надо отметить, что такая структура общественного здания свойственна не только клубам, домам и дворцам культуры, дворцам спорта или дворцам пионеров. Любое общественное здание создавалось по этой схеме и включало систему залов; клубную часть с библиотеками, читальными залами, лекторием, спортзалом; места свободного общения – фойе, «кулуары», рекреации, зеленые сады; хозяйственно-бытовой сектор. Другое дело, что в зависимости от доминирующей функции общественного здания одни части могли быть больше, другие меньше. Более того, не только общественные, но и жилые здания 1920-х–1930-х годов включали общественное пространство.

В доме Политкаторжан на бывшей площади Революции в Ленинграде, ныне Троицкой, были общая столовая, детские комнаты (сейчас детский сад), медпункт, механическая прачечная, магазин. Культурный сектор включал библиотеку-читальню, музей каторги и ссылки, состоявший из нескольких зал, общие комнаты-гостиные, прогулочную террасу, выходившую на набережную Невы, солярий на крыше. Был в доме зал общих собраний [660] . Подобным образом был решен дом б. общества политкаторжан в Москве (арх. бр. Веснины) с развитым общественным сектором, залом собраний и библиотекой [661] .

Универсальность была чертой не только общественного здания, сложившегося в советской культуре, но и вообще советского учреждения, предприятия. Б.В. Марков, отмечал, что любое советское предприятие выполняло «организующие жизнь функции <….>, там распределялись путевки в санатории, жилье и разного рода премии. Но главное – это, конечно, собрания (комсомольские, партийные, трудовые и т. п.), на которых обсуждались не только производственные, но в основном идеологические, политические и даже семейные проблемы» [662] . В основе такой особой формы предприятия, полагает Б.В.Марков, лежал особый, внеэкономический, принцип взаимоотношений, основанный на «жертве» и «даре». Рабочие приносили себя в жертву обществу и получали ответный дар в форме «прожиточного минимума». Основной причиной сложения такой ситуации он считает, во-первых, опыт крестьянской общины как специфической формы коллективного существования, во вторых, опыт православия и христианского подвижничества.

С.Г. Кара-Мурза полагает, что специфические условия индустриализации в Советской России – индустриализации в стране с подавляющим большинством крестьянского населения, проводимой в рамках государственной программы – привели к тому, что основные черты общинного уклада оказались перенесены на предприятие. Промышленное предприятие СССР «не стало чисто производственным образованием. Оно было, как и община в деревне, центром жизнеустройства. Поэтому создание на самом предприятии и вокруг него обширной системы социальных служб стало вполне естественным процессом» [663] .

«Советское учреждение», «советское предприятие» – особый социальный институт. «Советский строй породил необычный тип промышленного предприятия, в котором производство было неразрывно (и незаметно!) переплетено с поддержанием важнейших условий жизни работников, членов их семей и вообще «земляков». Это переплетение, идущее от тысячелетней традиции общинной жизни, настолько прочно вошло в коллективную память и массовое сознание, что казалось естественным. На самом деле – это особенность России» [664] .

Советское предприятие построено, считает С.Г. Кара-Мурза по модели семьи, «ойкономии» (К. Поланьи), в которой получение минимума жизненных благ составляет «естественное право» человека. В ней действуют неэквивалентные отношения перераспределения, в том числе от сильного к слабому, от трудящегося к иждивенцу, в отличие от капиталистического предприятия, построенного на модели рынка, на отношениях купли продажи и эквивалентного обмена.

Непроизводственные направления деятельности любого советского предприятия С.Г. Кара-Мурза классифицировал в соответствии потребностями витального, т. е. жизнеобеспечивающего характера [665] . Это общественное питание (не только организация столовых, но и сети подсобных хозяйств, не всегда формализованное шефство над колхозами и совхозами, организация дачных участков для работников предприятия); жилищно-комунальные услуги (строительство жилья, строительство и содержание сети водоснабжения и канализации, тепло и электростанций, газоснабжения); охрана здоровья (сеть поликлиник и врачебных пунктов на предприятии, дотации лечебным учреждениям, строительство и содержание лечебно-профилактических и оздоровительных учреждений, организация профосмотров), организация сети детских учреждений (детских садов и яслей, пионерских лагерей, которые не только решали проблемы детского оздоровительного отдыха и позволяли женщине включиться в трудовой процесс, но и занимались социализацией детей, «включали их в орбиту предприятия, на котором работают родители, в отношения поколений этой «общины»). Ставшие привычными для советских людей, дома культуры и стадионы в большинстве своем поддерживались промышленными предприятиями и тесно с ними связанными профсоюзами.

Советское предприятие, воспроизводившее общинный уклад жизни, и тип универсального общественное здания – типологически близкие феномены советской культуры. Не случайно шел постоянный обмен метафорами: дворцы культуры могли назвать культурным Днепростроем, дворец пионеров – «Магнитостроем внешкольной работы» [666] , спортивный комплекс или театр – культурным комбинатом [667] , санатории и дома отдыха «фабриками здоровья» [668] или «цехами здоровья» [669] и т. д., а фабрики и заводы – «новыми Парфенонами», посвященными «культу труда» [670] .

Конечно, не каждый клуб назывался дворцом культуры и не каждое здание министерства дворцом промышленности. Я. Корнфельф, характеризуя тип советского общественного здания, «дворца социалистической культуры», отмечал, что это здания, построенные по индивидуальным проектам [671] .

Если типовые проекты клубов и домов культуры отвечали задаче массового охвата населения культурно-просветительской работой, то дворцы проектировались как идеологические доминанты, призванные репрезентировать, во-первых, лицо советской демократии, во вторых, созидательный потенциал советской власти. Из знаменитой речи С.М. Кирова на I съезде Советов, когда прозвучало предложение о строительстве Дворца Советов (1922): «О нас много говорят, нас характеризуют тем, что мы с быстротою молнии стираем в лица земли дворцы банкиров, помещиков и царей. Это верно. Воздвигнем же на месте их новый дворец рабочих и трудовых крестьян, соберем все, чем богата советская страна, вложим все наше рабоче-крестьянское творчество в этот памятник и покажем нашим друзьям и недругам, что мы … способны украсить грешную землю такими памятниками, которые нашим врагам и не снились» [672] .

По существу любое крупное общественное здание проектировалось как здание-памятник – Октябрьской революции, Труду, Рабочему. Дворцы Труда, дворцы рабочих, возникали в крупных городах, крупных промышленных центрах и активно работали, не дожидаясь специальных зданий – в зданиях дворянских собраний (Дворец Труда в Москве, он же Дом Союзов, дом рабочих в Калуге), во дворцах членов императорской семьи (Дворец Труда в Петрограде), в богатых особняках или доходных домах (Новосибирск, Владивосток, Омск), в бывших монастырях (Дом рабочих Нижнего Новгорода в здании б. Сорокинского подворья) [673] . Имя «Дворцов Труда» носили рабочие клубы Вятки, Новгорода. Порой в этих дворцах самым монументальным было имя.

Кроме дворцов и домов труда известны дворец народов [674] , дворцы Революции (Смоленск) [675] , рабочие дворцы (Севастополь, Новосибирске), дворцы и дома Ленина, дома Ильича (Курск, Новосибирск, Сормово) [676] . Среди первых, построенных по специальным проектам – Дворец Рабочего в Харькове.

Рабочие дворцы 1920-х годов и были универсальными общественными зданиями, поглотившими все возможные разновидности общественных пространств, сложившихся в культуре модернизма. Они были одновременно и клубами, и учебными заведениями (там работали народные или пролетарские университеты), театрами, выставочными залами, и в то же время административными центрами советов депутатов, народных комиссариатов, профсоюзов. В них проектировались столовые и фабрики-кухни, квартиры для обслуживающего персонала, гостиницы.

В дальнейшем произошла специализация общественных зданий, и появились дворцы и дома культуры, дворцы и дома спорта, театры и кинотеатры, дворцы и дома советов, наркоматов. Но они сохраняли универсальность структуры, предполагавшую различные формы организации и самоорганизации не только массовой деятельности, но самой жизни большого коллектива.

Строительство крупных общественных зданий на протяжении всей советской истории было приурочено к революционным юбилеям и праздникам. Так, в 1967 году, в год 50-летия Октябрьской революции, были открыты несколько десятков дворцов спорта, дворцов культуры, дворцов пионеров, учебные здания, кинотеатры, гостиницы, вокзалы, торговые центры в разных городах страны, во всех союзных республиках [677] . К 1970 году, к 100-летию со дня рождения В.И. Ленина, был построен Ленинский мемориал в Ульяновске – комплекс с универсальным зрительным залом, дворцом культуры и дворцом пионеров, музеем. К 100-летию Ленина был открыт новый общественный центр в разрушенном землетрясением Ташкенте с домом Советов, домом Совета Министров, музеем Ленина [678] .

В крупных общественных сооружениях 1960-х годов, т. н. универсальных зрелищных сооружениях, были реализованы многие идеи и замыслы массового «демократического зала», предложенные еще в 1920-е – 1930-е годы. Кремлевский дворец съездов, дворец искусств в Ташкенте, Концертный зал «Октябрьский» в Ленинграде, дворец им. В.И. Ленина в Алма-Ате, дворец культуры «Украина» в Киеве были предназначены для заседаний центрального органа власти (съезда Верховного Совета, съезда компартии, республиканских, городских, всесоюзных съездов), служили для проведения крупных мероприятий (конгрессов, совещаний) республиканского, государственного, международного уровня и одновременно как универсальные зрительные залы многоцелевого назначения.

Советское общественное здание – «дворец социалистической культуры» – стало своеобразным итогом архитектурной типологии эпохи модернизма. Советский дворец формировался как объединение всего ансамбля общественной деятельности в одном архитектурном сооружении. Идеология «подлинной демократии», «демократии трудящихся» была конституирующим моментом в сложении структуры советского общественного здания и основной проблемой художественного образа. Об этой проблеме дальше и пойдет речь.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.