1.1. «Люди» Московского царства

Г. Л. Фриз в своей известной работе 1986 г. о «сословной парадигме», рассуждая о социальных категориях, использовавшихся в Российском государстве до XVIII в., отмечал: «Хотя в редких случаях источники намекают на наличие неких более крупных общностей, отдаленно напоминающих сословия, в целом подобные термины настолько необычны, что они лишь подчеркивают причудливость и фрагментарность средневекового русского общества». Он считал, что «наиболее известной и отчетливой социальной категорией являлся “чин”». Однако, по его мнению, «этот термин относился только к привилегированным служилым классам, а не ко всему остальному обществу»[250].

В. Б. Перхавко в работе 2012 г. отметил, что мнение Г. Л. Фриза об использовании понятия «чин» только при описании привилегированных служилых классов «нуждается в корректировке». Историк вполне справедливо указал в том числе на первую статью 10-й главы «О суде» Соборного уложения 1649 г., где должностным лицам предписывалось отправлять суд «всем людем Московского государьства от большаго и до меньшаго чину въправду»[251]. По мнению самого В. Б. Перхавко, «…в России с середины XVI в. стала складываться чиновная структура феодального общества… В стране возникла лестница чинов: боярских, придворных, дворянских, приказных, купеческих, духовных и иных…Московские служебные чины (ранги) обозначали предсословные группы, позднее, в XVIII в., слившиеся в сословия»[252]. В определенной степени такое мнение наследует позиции В. О. Ключевского, который в лекционном курсе «Терминология русской истории» (1884–1885) утверждал, что в Московском государстве XVI–XVII вв. «…общество дробилось на множество иерархических разрядов с незаметными отличительными чертами. Иерархические эти разряды получили особое название – чинов (здесь и далее в цитате курсив Ключевского. – Авт.). Можно распределить эти чины прежде всего на две группы: чины служилые и чины земские, или жилецкие люди»[253].

Кроме того, в историографии можно встретить мнение, что понятие чин в Московском государстве было эквивалентом понятия сословие. Так, П. В. Седов полагает, что «язык XVII в. не знал иноземного слова “сословие”, а вместо него употреблялось привычное слово “чин”»[254]. Так или иначе, эти три позиции схожи в том, что они определяют чин в качестве общей категории, с помощью которой люди Московского государства строили свои социальные классификации. Соответственно, именно понятие «чин» должно быть отправной точкой при изучении социальной стратификации России XVII в.[255]

Однако при обращении к самому значимому памятнику права Московского государства – Соборному уложению 1649 г. – можно обнаружить несколько иную картину. В этом законодательном акте понятие «чин» при построении обобщающих социальных категорий использовалось в составе ряда выражений: «священнический чин»[256], «Московского государьства всяких чинов люди»[257], «всяких чинов ратные люди»[258], «всяких чинов служилые люди»[259], «торговые всяких чинов люди»[260], «иноческий чин»[261], «всяких чинов люди, которые государевым денежным жалованьем верстаны»[262], «патриарши и митрополичьи и архиепископские и епископские дьяки, дети боярские и иного чина домовые люди»[263], «городские и уездные всяких чинов люди»[264], «всяких чинов руские люди» (противопоставлялись «всяким ясачным людям», «чужеземцам», «татарам, и мордве, и чувашем, и черемисам, и вотякам, и башкирцам»)[265], «всяких чинов вотчинники и помещики»[266], «московские всяких чинов люди»[267], «всяких чинов служилые и приказные люди»[268], «боярские и иных чинов люди и крестьяне»[269], «всяких чинов жилецкие и уездные сошные люди»[270]. Данный список позволяет сделать вывод, что «чин» использовался как наиболее общее социальное понятие только в двух случаях, связанных с православной церковью (священнический чин и иноческий чин). В остальных случаях составители Соборного уложения для социальных группировок использовали как наиболее общую категорию понятие люди. В подавляющем большинстве случаев она описывала людей, объединенных неким признаком. Последний фиксировался тем или иным определением, добавляемым к понятию «люди», и в том числе это определение выражалось словосочетанием с использованием понятия «чин». Чин указывал скорее на обладание человеком должностью или позицией (стольник, гость…). Однако затем чины в соответствии с тем или иным критерием приписывались к более широким группам, определяемым с помощью понятия «люди».

Следует указать, что отнесение к «людям» могло идти и без чина. Прежде всего, это касалось вольных людей. Точного определения их статуса Соборное уложение не содержало. Однако в одной из его статей была прописана процедура, с помощью которой можно было выявить, относится ли тот или иной человек к вольным людям. Для этого надлежало выяснять, «…не служилых ли отцов дети, и в государеве службе и в тягле нигде, и в холопех и во крестьянех и в бобылях ни у кого не бывали»[271]. Кроме вольных людей в Уложении были ясашные люди, которые, как упоминалось выше, противопоставлялись «всяких чинов руским людем», а также «государевы тяглые люди»[272], «мастеровые люди»[273], «мастеровые и работные люди» и «торговые люди»[274]. Всего, согласно предметно-терминологическому указателю академического издания Соборного уложения, в этом законодательном акте упоминалось не менее 84 разных категорий «людей»[275].

Заметим, что перечень «людей», который можно составить на основании Соборного уложения, не был исчерпывающим. Так, в указе о несчете «родословных» людей с «неродословными», который фактически действовал с конца XVI в. и до отмены местничества в 1680 г., предписывалось, что «с родословными людьми неродословным счету не живет»[276]. Однако правовые нормы о местничестве не были внесены в Соборное уложение. Соответственно, в него не попали родословные и неродословные люди, хотя эти категории имели крайне важное значение для правящей элиты.

В качестве основной классификации подданных московского государя можно признать ту, которая была основана на наличие обязанностей человека перед кем-либо. Соответственно, на основании принципа обязательств перед государем или владельцем выделялись четыре светские группы «людей»: 1) служилые; 2) государевы тяглые; 3) принадлежавшие какому-либо частному владельцу («Боярские и иных чинов люди и крестьяне») и 4) вольные. Вне рамок такого деления оказывалось православное духовенство и монашество (священнический и иноческий чины). Впрочем, их можно было представить в качестве пятой группы, которая была объединена обязанностью служить Богу. Однако это была не единственная классификация, определявшая социальную структуру общества (а историки нередко говорят только об одной классификации[277]). Составители Соборного уложения допускали существование нескольких социальных классификаций, каждая из которых создавалась на основании определенных признаков для «людей». Например, какой-нибудь человек из Рязани, обладавший чином городового дворянина, мог быть отнесен к служилым людям. Однако при взаимодействии со служилыми татарами он оказывался в составе всяких чинов руских людей, при местническом споре он был бы отнесен к людям неродословным.

Важно подчеркнуть, что соответствующие категории «людей» Соборное уложение специально не устанавливало и не определяло. Его составители, когда прописывали ту или иную норму, практически исходили из факта наличия таких категорий «людей» в конкретных практиках взаимодействий людей из чинов. Схожим образом Соборное уложение почти не создавало новых чинов, а скорее ставило своей целью упорядочить взаимоотношения между существовавшими чинами. В связи с этим, как представляется, можно говорить о московском конкретно-правовом способе осмысления социальной реальности. В его рамках предполагалось, что человек занимал определенную позицию с закрепленным названием, которую в том числе можно было назвать «чином», или мог оказаться в определенном ситуативном положении. Соответственно, такого человека с его позицией или положением по некоторому основанию можно было отнести к той или иной категории людей. При этом само по себе ни понятие «чин», ни понятие «люди» без соответствующего определения или дополнения не несло информации о социальной специфике организации и свойствах людей и чина. Конечно, в Московском государстве принадлежность к конкретному «чину» и отнесение к той или иной группе «людей» указывало на обладание определенными признаками, а также правами и обязанностями, которые могли иметь характер наследственных. Однако для выяснения этого необходимо было уточнять правовой статус этого конкретного «чина» и «людей».

Следует привести ценные наблюдения В. Кивельсон о специфике вписывания в пространство в Московском государстве XVII в. различных социальных категорий. Она отмечает, что Московское царство его обитателями «…воспринималось как набор разнородных мест, народов и чинов…Для Московии… разнообразие не только воспринималось как должное, но и считалось преимуществом…“Иноземцев же иноязычников с жилищи многие роды” и “всяких чинов люди” делали всю Московию лоскутным одеялом различий, над которыми стоял один царь»[278].

Принимая образ «лоскутного одеяла различий», можно сказать, что право Московского государства не стремилось свести социальную стратификацию к единой иерархической схеме. Вместо этого существовал набор иерархических схем, которые строились с использованием понятия «люди». При этом, конечно же, такой конкретно-правовой способ отнюдь не подразумевал, что правовой статус определенной социальной группы не мог быть жестко зафиксирован в законодательстве. Скорее, такой способ подразумевал, что группа с жестко зафиксированным правовым статусом может быть объектом перекрестных классификаций с помощью понятия «люди». В связи с этим важным оказывалась работа по выделению классификационного основания. Для создания «людей» решающим был поиск определения (служилые, руские, родословные…), указывавшего на главный признак объединения, который можно было положить в основание. Последнее работало, прежде всего, по принципу учета («так много людей, которые обладают определенным признаком»). Соответственно, если говорить уже о конкретных формах социальных объединений, то отнесение к тем или иным «людям» отнюдь не означало, что эти «люди» становились корпорацией, что, конечно же, не исключало возможности метонимического использования понятия «люди». В то же время описание корпоративных/общинных объединений Московского государства, которые нередко имели конкретные территориальные привязки, происходило с помощью других понятий. При этом в качестве некоторого исключения можно было рассматривать православную церковь.

Как результат, в праве Московского государства XVII в. можно было обнаружить законодательные акты, появление которых уже в XVIII в. будет весьма сложно представить. Так, именным указом с боярским приговором от 14 мая 1690 г. за один и тот же проступок – «будет… безхитростно пропишет честь, или чин, или имя, или отчество, или прозвание» – предусматривались разные санкции для двух категорий подданных московских царей. В первую были включены «боярин, или окольничий, или думной, или ближней человек и иных разных чинов, или стольник, или стяпчий, или дворянин московской или жилец». Во вторую – «чинов люди, которые чины ниже жилецкаго чина, или городовые дворяне и копейщики и рейтары и дети боярские и подьячие и иных всяких служилых и торговых чинов и боярскиие люди и крестьяне». Если представителям первой группы следовало «того безхитрочного дела в вину не ставить», то членов второй надлежало «отсылать их за такия безчестья на неделю в тюрьму»[279]. Получалось, что законодатель в конце XVII в. при установлении факта бесчестия назначал одинаковое наказание и для крестьянина, и для провинциального дворянина. Это было возможно, если служилые люди были учетной категорией, объединявший набор чинов по признаку службы государю. Соответственно, честь оказывалась, прежде всего, принадлежностью конкретного чина, что было закреплено и в 10-й главе Соборного уложения, а также рода, что, в случае с элитой, подтверждалось правовыми практиками местничества[280].

Создать специальное «академическое» обозначение для московского подхода к социальной классификации не так просто. Если выражение «чиновная структура общества» звучит вполне наукообразно, то выражение «людско-чиновная структура общества» режет слух. Тем не менее необходимо признать, что именно понятие «люди» было той предельно общей категорией, с помощью которой в московском праве к середине XVII в. строились социальные классификации.

Отметим, что понятие «чин» иногда также могло привлекаться для построения больших социальных групп, сопоставимых с «людьми». В немалой степени это было результатом влияния церковных текстов, в которых регулярно фигурировали священнический чин и иноческий чин[281].

Показательно, что светское законодательство Московского государства XVI–XVII вв. предпочитало оперировать такими категориями, как служилые люди / ратные люди, в то время как в известных приговорах церковных соборов 1580 и 1584 гг. фигурировали «воинский чин» и «воинственный чин»[282].

В связи с этим отметим, что примерно в 1660 г. представители провинциального дворянства подали на имя царя Алексея Михайловича челобитную о сыске и возврате им их крепостных, где просили принять меры по возвращению беглых. В заключение они просили: «Тем беглецом вели, государь, свой государев указ учинить по разсмотренью, чтоб Господь Бог наш тобою, великим государем, и разсмотрением исполнил в нас всякую правду». По мнению челобитчиков, такой указ был нужен, чтобы «в предние лета твой государев крепостной устав в сем деле вовеки был неподвижен» и «чтоб в твоей государеве державе вси люди Божии и твои государевы, коиждо от великих и четырех чинов, освященныи, и служивыи, и торговыи, и земледелательной, в своем уставе и в твоем царском повелении твердо и непоколебимо стояли, и ни един бы ни от единаго ничим же обидим был»[283].

Данные рассуждения из челобитной пользовались у историков довольно большой популярностью. Целый ряд исследователей рассматривал формулировку челобитной о «четырех чинах» как выражение некой теории сословного строя Московского государства, которую можно положить в основу рассуждений об устройстве российского общества XVII в.[284] Именно ссылкой на эту челобитную, например, П. В. Седов подкрепляет свое утверждение, что «наличие в России XVII в. сословий, т. е. больших групп людей, различающихся по юридическому положению и имеющих определенные обязанности и неотъемлемые права, представляется несомненным»[285]. Это вполне объяснимо. Обращение к этой челобитной дает готовую схему социального устройства российского общества XVII в. и избавляет исследователя от необходимости изучения соотношения десятков «чинов» и «людей». Однако необходимо учитывать, что существовали вариации таких представлений. Например, можно было выделять не служебный чин, а чины «воинский и судебный»[286]. Кроме того, можно было оперировать не понятием «чин», а понятием «люди». Так, в 1634 г. стряпчий Иван Андреевич Бутурлин в своих рассуждениях говорил о «ратных людях», «ближних людях», «приказных людях», «несудимых боярских и монастырских и всяких людях», «служивых людях» и «черных людях»[287]. Укажем и на известное сочинение беглого подьячего Г. К. Котошихина, в котором российское общество представлено как совокупность «бояр, и думных, и ближних, и иных чинов людей», включая «торговых людей и крестьян»[288].

Безусловно, данные источники важны тем, что в них были зафиксированы представления людей о возможных категориях социальной классификации. В то же время такого рода документы не обладали нормативной силой. Конечно, они были результатом мыслительных операций конкретных акторов по упорядочиванию социального и объединения десятков социальных групп в несколько больших страт, и в них содержались понятия, с помощью которых в соответствующую эпоху описывали социальное. Однако такие мыслительные операции могли иметь единичный характер. К настоящему времени рассуждения о «крепостном уставе», его «неподвижности» и «четырех великих чинах» остаются пока уникальным образцом теоретизирования неизвестного московского автора XVII в.[289] Соответственно, такие уникальные рассуждения едва ли могут послужить твердым основанием для научных построений. Однако они указывают на возможную вариативность представлений, которые могли выходить за пределы категорий, доминировавших в праве. Впрочем, следует также учитывать, что последнее было результатом нормативного утверждения представлений правящей элиты о том, как следует описывать социальное.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.