Глава 12 Впечатления. Рождающийся месяц

Глава 12

Впечатления. Рождающийся месяц

Вот уже двадцать четыре часа мы находимся в сердце исламского мира. Ни отдыха, ни еды, ни сна, и весь наш багаж состоит из сандалий, которые мы держим в руках. Физически люди совсем измотаны, им уже больше ничего не хочется. Но в их сердцах горит невидимое пламя, согревающее их и дающее силы. Со всех улиц стекаются толпы паломников, облаченных в белые одежды. Харам наводняется безмятежным потоком народа. Можно ли совершать омовение за оградой дома? «Ни в коем случае, — отвечает полицейский из администрации по делам Харама, — здесь нет туалетов. Сам пророк — да благословит его Аллах и приветствует! — никогда не позволял устраивать здесь туалет. Если вы нечисты — лучше поскорее выйдите, с минуты на минуту прозвучит призыв муэдзина!» Действительно, традиция говорит о том, что Мухаммед, находясь в Мекке, следил за тем, чтобы «не мочиться и не испражняться внутри Харама».

Толпа «нечистых» бросается к эскалатору. Через минуту мы уже на улице, среди носильщиков. Их около сотни. Дрожа и обливаясь потом, они толкаются и перекликаются звучными голосами. На пороге дома царит невообразимый шум и толкотня. Смуглые египтяне, тучные женщины и столетние филиппинцы кажутся ошеломленными этим зрелищем, напоминающим начало восстания.

Среднего возраста араб выходит из Харама, в руках у него длинная палка. Носильщики немедленно замолкают. Человек с палкой показывает на египтянина, затем поднимает ее и небрежно опускает на голову одного из африканцев. «Это тебе, — ворчит он, — 250 реалов!» «Но, — умоляет африканец на ломаном арабском, — клиент такой тяжелый, и потом, ты ведь знаешь, нас всего четверо на одни носилки! Пожалуйста, пусть будет 300 реалов!» «Молчать! — обрывает его другой, — не хочешь нести, так на твое место найдутся десять таких работников». Носильщики сразу же опускают носилки на землю, куда усаживается необъятных размеров клиент. Носильщики заматывают голову тканью наподобие тюрбана, одновременно берутся за носилки и ставят их на головы, в то время как клиент рассыпается в хвалах Всевышнему.

«Моя очередь! Я сегодня еще ничего не заработал…» — люди толкаются вокруг невозмутимого патрона. Помедлив мгновение, тот поднимает дубинку и начинает колотить ею по осаждающей его толпе. Одного он бьет по щеке, другого — по плечу. Он бьет сильно, безжалостно, но при этом вид у него насмешливый, как у озорничающего мальчишки. Слышны крики боли. Один из носильщиков пятится: ему разбили нос. Другие, уворачиваясь от ударов, сами затевают потасовку. Возмущенные сценой насилия, мы требуем у палача прекратить избиение. Резкий удар локтем в живот — и дыхание сбивается: носильщики, потерявшие всякий человеческий облик, принимают нас за конкурентов.

Туалет. Но настолько грязный, что зайти туда просто невозможно. Сунна разрешает омовение песком и камешками, но в городе их не найти. Каждая улица, каждый тупик кишат людьми. Остается только молиться в сердце.

Мы пересекаем бульвар Короля, проходя мимо монумента Равновесия, чтобы устроиться на углу улицы Аджьяд у западной стороны Харама. Беспощадный свет гигантских фонарей заливает эспланаду, одна половина которой занята автобусами, а другая — коленопреклоненными верующими. Здесь толкаются грузовики и голуби, а ряд пестро одетых женщин подметает землю полами одежды. Движение постепенно замедляется. Хаджи сидят плечом к плечу, тесно, как зерна четок, повернувшись лицом к святыне.

Крыши дома кишат верующими. На пять минут воцаряется спокойствие и тишина, словно в мечети. Солдаты, следящие за порядком, также молчаливы и неподвижны. Они сидят в грузовиках, в руках у них рации, на коленях — ружья американского производства. Они поглядывают по сторонам, молодые, похожие на благовоспитанных детей. Кажется, на них тоже действует всеобщая задумчивость. Это солдаты из Национальной гвардии. Они выставляют напоказ значок, изображающий каску, раскрытую книгу, поверх которой нарисован огромный раскрытый глаз. Глаз Господа, книга Бога, каска светской власти.

Движение полностью останавливается. Дорога, тротуары, пороги магазинов и парковки — все пространство заполнено людьми. Сколько их, пришедших на зов муэдзина? Не меньше миллиона, по-видимому. Люди стоят на коленях на неровном асфальте. «Нечистые» вроде нас жмутся по углам. Против всякого ожидания, чернокожие мальчишки вываливаются из автобуса и склоняются в поклоне среди толпы верующих. Они радостно переговариваются, жестикулируют и смеются посередине сосредоточенной уммы, для которой дети и старики — всегда короли мира.

«Аллах Акбар!» — звучит призыв к Богу. Множество людей встают, как один человек. Город переводит дыхание, отдыхая от невидимого имама, чей металлический голос, усиленный микрофонами, сотрясает воздух. В течение четырнадцати веков — одни и те же молитвы, одни и те же смиренные жесты. «Аллах Акбар!» Толпа склоняется в поклоне, выпрямляется и снова склоняется. Передние ряды ложатся на землю, в унисон выдыхая: «Аллах Акбар!» Какое величие таится в этом общем смирении перед Всевышним! Никакой помпезности, ни свечей, ни цветов, ни подношений. Однако забавное зрелище представляют собой озорники, прыгающие между распростертыми верующими. «Аллах Акбар!» — и встает лес людей. «Аллах Акбар!» — и верующие вновь склоняются в поклоне, что со стороны похоже на накатывающуюся волну. «Аллах Акбар» — и когда паломники касаются земли лбом, мальчишки начинают играть в чехарду, перепрыгивая через людей. Оп! Раз, два, три… «Аллах Акбар!» — правоверные встают, и озорники останавливаются. Затем, когда хаджи склоняются в третий раз, эти гавроши вновь принимаются безобразничать. Судя по тому, как забавляются солдаты, глядя на них, это — народная игра. «Аллах Акбар!» — молитва заканчивается. Поток уммы изливается из сердца города и течет по улицам-артериям. «Притягательность ислама, — значительно произносит паломник-француз, — в том, что это религия для мужчин, она кажется простой, а богослужение коротким». «Богу лучше знать», — отвечает Аталла.

В закусочной нам предлагают традиционного цыпленка с рисом. Расправившись с ним, мы выходим на улицу, по обеим сторонам которой высятся отели. На первом этаже каждого из них находятся магазины, где продают всевозможный хлам, светильники, фольгу и бог знает что еще. К югу от этой части города располагается Мисфала, нижний город, густо населенный пакистанцами, которые содержат рестораны. Меню в них не отличается разнообразием: вариации на тему риса и жареный цыпленок под всевозможными соусами. Средняя цена за обед — 40 реалов. А вот и другое заведение, где все покрыто тонким слоем муки, как инеем. Кухня здесь йеменская, как утверждает управляющий. В глубокой печи сидят лепешки, посетителям подают фуль — популярное в народе блюдо из бобового пюре, приправленное тмином и оливковым маслом. В Египте и Палестине, в Судане и Иране оно составляет часть обычного рациона. Кроме того, в этом ресторане можно заказать блюда испанской кухни, например мясо-гриль и кое-что из «домашней» еды. Хлеб и бобы стоят по три реала, дружеский хлопок по плечу прилагается бесплатно.

Умма растеклась по городу. Кое-кто из паломников в страшной спешке обувается в разные сандалии: на правой ноге — голубая, на левой — красная, одна кожаная, другая — резиновая. Как отыскать свою обувь в этой горе, наваленной у выхода из Харама? Каждый просто-напросто хватает первые попавшиеся сандалии своего размера. Никто не в ущербе: обуви хватит всем. «Какая разница, — философствует учитель из Мали, — мы все идем по следам Ибрахима, по одному и тому же пути… Ценятся ноги, а не сандалии». Гостей Дома Божия обувает Китай. Повсюду продаются «вьетнамки» за пять реалов. Люди снуют взад-вперед, останавливают торговцев и пьют чай на углу улицы. Молодой человек, успевший, несмотря на юные годы, лишиться всех своих зубов, останавливается у грузовика, у зеркала заднего вида, чтобы причесаться. Толпа кажется опьяненной, потерявшей уверенность. Правоверные толкаются вокруг Харама, как бабочки у огня. Они здесь на каникулах, они свободны от семей, от родины, от всего, кроме Бога, для которого они — почетные гости. В ихраме равны и грузчик, и генерал, и садовник. Морщинистые, измятые лица, глаза, в которых светится искренняя вера. Никогда их сердца не были так близки друг к другу.

Поражающая воображение когорта тянется по направлению к северной части города. Это паломники идут к мечети Айши,[66] возлюбленной супруги Мухаммеда, расположенной в шести километрах от Харама. Процессия пересекает улицу Баб аль-умра и направляется к улице Халида Ибн аль-Валида, названную так в память об одном из самых ожесточенных противников пророка, который позже стал его верным полководцем и, завоевав Палестину и Сирию, получил имя Божьего меча (сайф аль-ислам). Молельня Айши является одной из точек, через которую проходит периметр территории, священной для уммы. Всякий мусульманин, совершающий малое паломничество, должен отправиться туда, чтобы облачиться в ихрам. Только во время большого паломничества границы Харама растягиваются до самой Джидды.

Прощальное паломничество

В марте 632 года посланник Аллаха решил идти из Медины в Мекку в сопровождении жен и родных, чтобы выполнить последнюю умру и первый и последний хадж. Он облачился в ихрам на выходе из родной столицы пятого зу-ль-хиджа и сразу же приступил к выполнению ритуалов малого паломничества. Айша сказала ему о своих месячных, из-за которых она считается нечистой и не может сопровождать его. Посланник, успокоив ее, сел на верблюдицу и обошел вокруг Каабы. На холме Сафа он спустился на землю и семь раз произнес священное «Аллах Акбар!». Те, кто были подле него, внимательно следили за каждым движением Мухаммеда, ведь его поведение во время выполнения ритуалов считалось образцом. Он оставил, наконец, покаяние и обратился к спутникам: «Отойдите от святости и приблизтесь к вашим женам!» Мусульмане возроптали против такого неслыханного нововведения, которое разъединило бы умра и хадж. Даже верный Омар отказался подчиниться и жаловался тем мусульманам, которые разделяли его точку зрения. «Но, — прямо возразил он пророку, — твои люди возлягут с женами и потом отправятся в хадж, хотя члены их будут влажными», так как разница во времени между копуляцией и возвращением к паломничеству будет незначительной. Мухаммед же надушился благовониями и был принят своим гинекеем, позволив чувственности вырваться на свободу. Выглядело это так, словно посланник Бога действовал исключительно по «велению взбунтовавшейся плоти», а не из каких-либо религиозных побуждений. Впрочем, он не замедлил признать и исправить ошибку (Коран, 2:192/196), которая требовала от совершившего ее человека искупительной жертвы. Он ввел паломничество «празднества». Выход, который он нашел своим личным склонностям, как инциденту в супружеской жизни, стал законным. Омар же, пока был халифом, под страхом смертной казни запрещал последователям пророка устраивать перерыв между умра и хаджем. С тех пор таматту в паломничестве стал рекомендуемым вариантом даже для саудовских улемов.

Айша обрела ритуальную чистоту к началу хаджа и выполнила все церемонии. Но по окончании их Мухаммед приказал ей оставить священную территорию и обновить нхрам, чтобы быть в состоянии завершить неудавшуюся умру. Женщина отправилась в местность, называемую Таним, к подножию холма, носящего то же имя. На том самом месте, где она переоделась, позже воздвигли мечеть Айши, как ориентир для молитвы. Так обозначено направление большого и малого паломничеств. Но если хадж является обязательным, то умра еще более «желательна». Это благое дело можно выполнить в любое время года, в любой час, за исключением, разумеется, периода хаджа.

Толпа напряжена. Воздух по-прежнему горяч и неподвижен. В смутной и глубокой синеве неба мигают редкие звезды. Улицы наводнены прохожими, в каждом доме, на какой ни посмотри, на первом этаже расположены магазины. Турок с женой застыл перед витриной и рассматривает бытовую технику. Алжирец ищет, где бы купить покрышки. Прямо на мотоцикле спит человек, уронив голову на плечо и открыв рот.

Бульвар Таним: беспорядочная анфилада низких домов и узких строений. Несколько чахлых деревьев немного оживляют эту архитектурную мешанину. Как и во всех арабских, мусульманских и европейских странах, на рекламных щитах красуются государственные лозунги. Так, в Марокко на глаза то и дело попадается «Аллах, родина, король», в Алжире на каждом углу выскакивает «ФНО (Фронт национального освобождения) — на защите нации», а в Сирии жителей предупреждают о том, что «дорога к революции покрыта трупами мучеников революции». В Мекке же эти слоганы носят скорее морализаторский характер: «Каждой религии присуща своя добродетель, в исламе это — стыдливость», «Уважай родителей, и ты получишь уважение своих детей» или «Мы любим друг друга и уважаем наших родителей».

Мечеть Айши

Огромное бетонное здание, отделанное гипсом, стоит на мраморном основании. Похоже на те дома, которые алжирские или египетские нувориши строят в пригородах Алжира и Каира. Задача таких громадин — производить впечатление. Они и производят впечатление чего-то среднего между кинотеатром Арт-деко и форта времен эпохи османов. Словно для того, чтобы осквернить величественный фасад здания, рядом с ним и прямо под мощным лучом прожектора поставили бочки с горючим. «Бензин и ислам, черное золото и манна небесная — вот каким двум богам служит Саудовская Аравия», — бросает сириец, глядя на это странное и опасное соседство.

Мрамор, зеленовато-желтый ковер и лакированное дерево — интерьер мечети, похожей внутри на холл дорогого отеля. Здесь никто не спит. Люди или молятся, или любуются резными панелями и арабесками. Трое улемов-правоведов неопределенного возраста с отсутствующим видом восседают на табуретах среди этой восхищенной и пораженной толпы. Они слепы, их взор не смущают женщины, и тьма, в которой они пребывают, идет на пользу их сосредоточению. В исламе потеря зрения — это несчастье, стяжание религиозного знания — долг, а сочетание того и другого — божественная милость. Три шейха отвечают на почтительные вопросы паломников.

Тунисец бросается к ногам одного из слепцов, обнимает его колени, хватает его руку и прижимает ее к своей щеке. «Чего ты хочешь?» — спрашивает его невозмутимый лекарь. И несчастный рассказывает ему о своей беде. Его брат за десять лет брака так и не услышал детского смеха в своем доме. Кроме того, он страдал от острой почечной недостаточности. Один из его друзей, христианин-француз, предложил отдать ему свою почку. Операция прошла успешно. «Ну да, — замечает улема, — пророк привечал христиан!» «И вот, — продолжает, всхлипывая, тунисец, — вскоре после операции у брата родился сын. Но он хочет знать, его ли это ребенок или того друга, который отдал ему почку». — «Куда ты суешь свой нос, сын мой? Вы, магрибцы, всегда путаете почки (кляви) и яички (гляви). Ну конечно же, это его сын!»

На колени падает ливиец. У него своя драма. Год назад умер его брат, оставив бездетной вдовой свою молоденькую жену, и ливиец женился на ней, как это велит закон мусульман. Так в чем проблема? В том, что у покойного был роскошный гардероб. Можно ли пользоваться им? Ответ: «Европейской одеждой — да, традиционной — нет, так как умерший в ней молился».

Марокканца, иммигрировавшего в Бельгию, преследуют бесы. Он совсем не употребляет алкоголь, он регулярно молится, но все равно дьявол нашептывает ему в ухо страшные вещи. Вот, например, направляясь в аэропорт, чтобы ехать в Мекку, он сидел за рулем машины соседа, который сопровождал его. Уже подъезжая к аэропорту, он врезался в столб и помял крыло. В этот момент он услышал голос: «Неплохо, неплохо! Вот тебе за то, что не пьешь пиво и читаешь молитвы!» Лицо имама передернула гримаса. Похоже, дело серьезное. Но и его можно решить. «Не садись больше за руль, а то сатана до тебя в конце концов дотянется», — решает почтенный знаток ислама.

Дрожащий старик, женщина с зобом, мешком свисающим с ее шеи, молодая пара сенегальцев… Какие вопросы мучают их, что их преследует? Аллах знает.

Возвращаемся в Харам. Народу там не убавляется. Солдаты, охраняющие территорию, тоже не знают отдыха. Торговцы продают расчески, четки, пластмассовые гранаты, Коран и теннисные ракетки. Ничего не меняется под полумесяцем Мекки. Среди носильщиков по-прежнему происходят потасовки, толпы верующих по-прежнему склоняются в молитве на своих ковриках, так же дружно поднимаются и вновь склоняются. Издалека кажется, что растекается разбитое яйцо.

Туннели, связывающие Заповедную мечеть с долиной Мина, неузнаваемы. Сейчас это целые кварталы, в каждом из которых помещается население целого Каира или Карачи, и восточный базар, по площади равный Дамаску или Алеппо. Мириады паломников, прижатые к стенам, теснятся в подземных галереях. С наступлением ночи эти переходы превращаются в термитник, населенный кланами и семьями. Их вещи брошены как попало, но с таким расчетом, чтобы отгородить свою «вотчину». Полуобнаженные афганцы спят на ковриках или на журналах, женщина укачивает малыша и одновременно умывает второго ребенка, поглядывая на струйку дыма, тянущуюся от сигареты, которую курит отец. Старая алжирка кладет сандалии на корзину, чтобы те высохли. Мужчины дремлют, положив на живот сумку или чемодан. Женщины зевают. Какое-то семейство ужинает неизменным цыпленком с рисом, а вода для чая кипит на переносной газовой плитке. Каждая группка людей кажется настолько погруженной в собственные бытовые дела, словно их разделяют невидимые стены, и общается только со «своими». Вот алжирец, растянувшийся на куске картона, положив голову на кипу вещей, листает журнал. Его соотечественники или пожевывают папироску, или потягивают минеральную воду, или едят маленькие бисквиты. Вон тот господин, опершись на локоть и скрестив ноги, отхлебывает чай и задумчиво-философским взглядом окидывает осаждающую его со всех сторон умму. Самый беззаботный человек в мире. Он должен сознавать, что сейчас является соседом Бога, что его грехи будут прощены, что его ждут дети, чтобы вместе с ним отпраздновать его хадж, — он должен быть переполнен этим предвкушением. Африканец спит, положив правую руку под обнаженный живот. Столетний индиец с сигаретой в зубах, пыхтя, надевает свой грыжевой бандаж.

Женщина спит рядом с мужем. Их тела укрыты, но все же гармонично и изящно вырисовываются под тканью. Она предусмотрительно отвернулась от него, но что-то неуловимое в позах указывает на нежность, связывающую их. Неподалеку бреется, насвистывая веселую мелодию, одноногий мужчина. Воздух наполнен смесью шафрана, жареного мяса и мусора, в изобилии валяющегося между «домами». Каждый выбрасывает отходы за «дверь». Нас приглашают выпить чаю и предлагают конфет. Чтобы сделать обстановку совсем домашней, семьи прикрепляют на стену туннеля, одновременно служащую им стеной «комнаты», плакаты с изображением Мекки и Каабы.

Сколько их в этом подземелье? Аталла предполагает, что не так уж много, и у него есть план, чтобы их подсчитать. Но чтобы снова вернуться сюда, нужно сначала выйти на поверхность и вдохнуть свежий воздух. На сотом шаге остановиться, повернуться и медленно выйти, считая тех, кто живет в коридорах. Сказано — сделано. Результат ошеломляет: только в первой сотне метров от входа расположились более 600 паломников. Каждый туннель тянется примерно 800 метров, значит, «детей подземелья» здесь от четырех с половиной до пяти с половиной тысяч. Но жизнь здесь кипит, несмотря на скученность и духоту. Исламу всегда было присуще умение властвовать над преходящим, получать удовольствие от созерцания камней, справляться с человеческим горем — этих свойств достаточно, чтобы преобразить бедность и посредственность. И в этих жалких пещерах мы обнаружили больше благородства, тонкости чувств и искренней веры, чем в лучших кварталах Мекки.

Арабское кафе, в котором нет ни кофе по-арабски, ни «экспрессо» — только Нескафе, именуемое здесь нускафв (полукофе). Стандартное кафе — это ряд металлических столов и стульев и два внушающих жалость йеменца, кипятящие воду и раздувающие жар в печке, предназначенной для наргиле. В чае плавают молочные пенки и кусочки заплесневевшего табака. Уже полночь. Проезжает автобус, и мостовая гудит под его колесами. Фантасмагория, карнавал, начало и конец восстаний. Муравейник, погруженный в свет, оглушенный шумом, отупевший от зноя, украшенный дешевой мишурой.

Посетитель забывает на стуле свои газеты: среди них — ежедневная «Ан-Надва», названная так в честь старинного совета города. В ней говорится о прибытии премьер-министра Турции Тургута Озала с супругой и о его остановке в Джидде, где состоялась встреча с «Ахмедом Уаджи, членом постоянного Исполкома Конгресса китайского народа, вице-президентом исламской ассоциации Китая». В присутствии 1200 паломников-«коммунистов» он заявил, что «мусульмане должны благодарить Бога за то, что Он дал верующим такое государство, как Саудовская Аравия, которое заботится об их нуждах и облегчает им выполнение ритуальных обязательств». Какой реванш взял Мухаммед у Ататюрка и Мао Цзэдуна! В статье, помимо всего прочего, говорится о и том, что президент Бангладеша, генерал Эршад, также приглашен в Мекку. Король Фахд собирался сделать Мекку и Медину «жемчужинами мира».

В другой ежедневной газете Джидды, «Указ», носящей название знаменитой доисламской ярмарки, есть страница на французском языке, которой посвящена шейху Ибн Баззу и напоминает о запрете на ввоз в королевство книг и «публицистических памфлетов» под страхом сурового наказания. На четыре колонки крупным шрифтом тянется: «Пытки, убийства и конфискации — разменная монета Ирана».

В забытой стопке имеется и «Ар-Рабия» — ежемесячник Лиги ислама, основанной в Мекке в 1962 году и до сих пор находящей здесь прибежище. В этом номере следует особо отметить репортаж, рассказывающий о «геноциде», начатом благотворительными христианскими миссиями в Черной Африке. «Как я хотела бы, — вздыхает руководитель женской группы Комитета по спасению ислама, созданного в 1978 году, — увидеть мать-мусульманку, из собственных рук дающую пищу правоверному сироте, а не оставляющего его на попечении монашенки». В статье также говорится и о том, что религиозная ассоциация Бельгии выслала из страны 32 000 детей правоверных, лишившихся родителей, что Швеция хочет приютить 30 000 ливанцев, что доставило израильтянам в Южном Ливане столько радости». Лига, более драматичная по содержанию, пишет о том, что верующие, находящиеся на грани между бедностью и нищетой, едва не умирают с голоду, что в странах Юго-Восточной Азии 12 миллионов мусульман отреклись от своей веры… Согласно проведенному опросу, виноваты во всем этом христиане, наживающиеся на голоде уммы, на слезах ее детей и на стонах ее больных.

Час ночи. Радио играет благопристойную мелодию, в новостях объявляют, что пятница станет днем великого собрания «нации Мухаммеда», что суббота — день бегства в пустыню, а воскресенье — день остановки на горе Арафат… Истинное путешествие, на самом деле, еще не началось. Нужно позаботиться об усталом теле, как следует поесть и поспать. Но как противостоять этому волнению, которым все охвачены, этому неистовому очищению плоти и души, этому покою, который баюкает колыбель «лучшего из людей»?

Вслух говорят, что святой город — одна большая мечеть, но шепотом прибавляют, что это еще и рынок. Ночью же он становится спальней. На тротуарах, на автобусных остановках, на площадях и в мечетях, на скамейках и прямо на земле под звездами — всюду спят тысячи людей. Вот темная улочка, засыпанная мусором. Самое походящее место для головорезов, но именно здесь спит пожилая пара и множество детей, а местные коты дерут глотки, выясняя отношения и ухаживая за дамами сердца. Некоторые паломники спят с еще не погасшей сигаретой, зажатой в пальцах, другие устроились на спине или на животе. На каменной террасе храпят во всю мощь несколько африканцев. Военные автомобили и полицейские на мотоциклах бодрствуют над ними.

Холл отеля — настоящий базар. Администрация свалена с ног глубоким сном. В углу возникает маленький блошиный рынок. Продают одежду, прочие шмотки и бритвенные лезвия. Продавец — озлобленный алжирский студент из мекканского университета богословия. Зачем он работает? «Для ислама и для его пропаганды». И словно для того, чтобы избежать дальнейших расспросов, он добавляет, что торговля остается одним из основных средств в распространении истинной веры. Он, например, продает здесь журналы своим соотечественникам, во-первых, чтобы заработать немного денег, но главным образом для того, чтобы наставлять своих братьев в вопросах догм и ритуалов. Первыми «облагодетельствованными» этим гуру семинарии и базара становятся мужчины, которые топают ногами, выражая нетерпение. Неистовый разносчик знаний об исламе убеждает их в том, что, если они не удалят полностью волосы с тела и особенно не побреют подмышки, их хадж будет стоить не больше, чем «гнилая луковица». Заросший бородой старик, подросток с гладкими, как персик, щеками выстраиваются в очередь, чтобы купить бритву. Но на самом деле их наивная тревога вызвана той беспощадной борьбой, в которой принимают участие и иитегристы из некоторых стран. Они занимаются исключительно осуществлением политического контроля над паломниками, уделяя мало внимания его религиозной составляющей. Они успешно используют маски бродячих торговцев для осуществления своих намерений — вербовки сторонников. Эти люди ведут с покупателями беседы на религиозные темы, делятся советами по выполнению того или иного обряда, сопровождают паломников, когда те идут на рынок, снабжают их лекарствами, если в этом возникает необходимость. Но кто осмелится запретить паломнику вести со своими собратьями по вере беседы о религии, да еще на пороге Дома Божия? Хотя Саудовская Аравия, вероятно, в курсе о деятельности этих партизан. Злые языки говорят даже о том, что правительство принимает в этом участие. Ибо наш знаток ислама — стипендиат королевства; если ему верить, стипендия составляет всего 800 реалов (немного больше, чем получает дворник из Шри-Ланки), но живет и питается он в университетском городке.

Вот юноша, стройный, гибкий, с темной кожей, излучающий свет и радушие. Он здоровается со всеми подряд, улемом — имамом крупного французского города. Связан ли он с парижской мечетью? Он не хочет об этом говорить. Почему бы ему не исламизировать сначала арабскую молодежь Франции перед тем, как заняться укреплением набожности паломников? Потому что, как он считает, с этой молодежью уже нельзя ничего сделать: «Это вопящее стадо сумасшедших и неудачников, питомник старых дев и старых юнцов», — цедит он, сжимая кулаки. Каковы же отношения с саудовцами? Они непросты: «Нам нечего дать. Они пришли посмотреть на нас, нам выплатили 50 миллионов старыми. Вот и все!»

«Эй, там! Пойдем пить чай! — кричит нам через улицу один из соседей по комнате. Он подходит к нам и шепчет: «Не говорите с теми людьми… Видите, прямо за ними, у лифта, стоит человек? Это агент алжирских спецслужб. Чего доброго, заподозрит, что вы симпатизируете этой группе». Как же он догадался, что это стукач? Да что вы! Он столько раз совершал хадж, он даже как-то раз подружился с «офицером», и тот взял и представил ему своих ищеек. Выдумщик, шпион или невменяемый? Неизвестно.

Комнату до сих пор сотрясает гудение вентиляторов. Паломники так же ждут в очереди, чтобы попасть в туалет. Верные слуги традиции, они прихорашиваются, следуя указаниям и советам «знатоков ислама», которые на этот раз продают им мыло, маникюрные ножницы и хну. «Бог есть красота, и он любит красоту», — цитирует кто-то хадис, который большинство ханжей предпочитают игнорировать, потому что тем самым пророк оправдывал ухоженную внешность мужчин своего времени, начиная с себя самого. Крохотная комнатка превращается в салон красоты. Старый кабил подрезает ногти на ногах и расчесывает свою бородку. Иммигрант из Авиньона торжественными жестами, как при посвящении в масонскую ложу, накладывает на макушку соседа зеленоватую припарку из хны, этой «райской пыли». Другой яростно чистит зубы зубочисткой сивакам, палочкой, изготовленной из стебля арака — дерева с колючками, которое растет повсюду в Йемене. В руке у него бутылка с водой, чтобы прополоскать рот, если, паче чаяния, туалет так и не освободится. Полицейский в отставке, страшно гримасничая, выдирает пинцетом лишние волоски из бровей. Затем маникюрными ножницами подравнивает брови и усы, и в завершение проходится по ним специальной расчесочкой. Выглядит все это очень забавно. Вот люди, гордящиеся своей мужественностью и силой, но в то же время тщательно ухаживающие за своей внешностью с помощью массажа, прибегающие к эпиляции и в повседневной жизни обрызгивающие духами даже туфли и носки. В исламе кокетство и вера — дело, касающееся, прежде всего, мужчин. Еще Тирмизи (ум. 892),[67] составивший шесть сборников хадисов, говорил, что у Мухаммеда было четыре привязанности: страстность в браке, зубочистки-сивак, использование духов и хны. Если же все это касалось женщины, то она считалась либо проституткой, либо святой недотрогой.

Надо сказать, что «хороший образец» тщательно заботился о своем внешнем виде. Его выбор женщин и ароматов был всегда утонченным. Он пользовался, согласно традиции, разными видами эссенций, за ним всегда оставался благоухающий шлейф. Близкие видели, что он тщательно умащает волосы и бороду.

Одежда Мухаммеда также была пропитана ароматическими веществами. Из-за этих привычек его, бывало, принимали за торговца духами и маслами. По пятницам посланник сжигал у мечети в Медине сандаловые дрова и возливал на них бальзам, принесенный ему архангелом Гавриилом. Эту практику отметили и античные ученые Запада. Отец истории Геродот (484–425 до н. э.) писал, что «Аравия распространяется, подобно божественному аромату». В связи с этим даже появилась легенда. Долгие века Запад считал Аравию чем-то вроде аптеки, где производятся ароматические вещества и духи, которыми она обеспечивает весь мир. Римский поэт Катулл (87–45 г. до н. э.) и Пьер Лоти (1850–1923), поколения историков и прозаиков, отразили в своих произведениях образ Аравии и населявших ее людей в благоуханном облаке пустынной растительности.[68] На самом же деле только одна часть полуострова занималась производством ароматических веществ, прежде всего кассии. Но зато через нее из Персии, Индии, Дальнего Востока и Африки везли золотой порошок, слоновую кость, китайский шелк, меха, пряности и опьяняющие вещества, так популярные в древнем мире. Арабы установили монополию, которою так страстно желали в античности, на перец и другие редкие товары. Стоянки в Йемене делили драгоценные караваны, обеспечивающие редкими вещами и драгоценностями все Средиземноморье. Мекка, особенно во времена пророка, была важным этапом на их пути. В землях арабов мирра, нардовое дерево, кинамон и алоэ стоили гораздо дешевле.

Иногда отношения мусульман к благовониям становятся казуистикой. Так, при принятии ихрама запрещено использовать некоторые ароматические вещества, например те, в которые входят «женские» компоненты: шафран, камфара, мускус, амбра, алоэ и т. д. А вот «мужские» запахи, такие как жасмин и роза, напротив, разрешены. Комментаторы Корана всегда ссылаются на пример Мухаммеда, пропитывавшего маслами волосы и бороду и навещавшего своих жен перед тем, как принять ихрам. Говорят, что его мужская сила была подобна силе 30 человек. Кроме того, устанавливают тонкие различия между запахами, могущими осквернить состояние ритуальной чистоты, и запахами, которые не несут никакого вреда. Рекомендуется, например, вдыхать запах яблока, лимона и даже полевых цветов. Но гвоздика, лавр, нарцисс, базилик, фиалка и мелия вызывают споры среди ученых улемов, так как они используются в разнообразных целях: из них получают ароматические эссенции, но из них же получают лекарства и красители. «Безопасно» ли дышать ароматами, плавающими в воздухе парфюмерного магазина, облокачиваться на пропитанную духами подушку, пожать руку человеку использующему благовония? Вот вопросы, которыми задаются многие мусульмане. Но во всяком случае, если не считать уже оговоренных запретов, использование духов и масел соответствует положениям ислама: ведь это приближает верующего к «модели».

Ограниченное использование благовоний и бальзамов христианами и иудеями имеет своим происхождением, вероятно, мусульманский предрассудок, широко распространенный среди слоев уммы, незнакомой с «людьми Писания».

Мусульмане часто наделяют последователей Моисея и Иисуса определенными человеческими качествами, помимо явных недостатков, но также они считают их нечистоплотными и даже «неприятно пахнущими». «Неверные» точно так же думают о мусульманах, но это их мнение обладает религиозной коннотацией. «Евреи и христиане не красятся, это отличительная черта, по которой узнаете их», — говорил Мухаммед своим последователям.

Спальня. Гигант с пышными усами, похожими на велосипедный руль, сурьмит веки, а француз терпеливо держит перед ним небольшое зеркало. Аталла выливает на себя бриллиантин и одеколон. В коридоре слышится чей-то крик: «Во всем городе кончились бритвенные принадлежности!» «А бриться-то как?!» — с тоской отзывается другой голос. Бриться необходимо. Но где? Кабинки туалетов засорены и замусорены. «Пойдем спать, а завтра Аллах покажет нам выход из этой ситуации», — басит бородач, глядя на нас из-под сильно накрашенных век.

Нужно ложиться, не обращая внимания на шум, поднимающийся на всех этажах, несмотря на раздражающий скрежет затупившихся лезвий, которыми соседи пытаются побрить в полной темноте подмышки и лобок. Некоторые правоверные так переживают за качество своего хаджа, что темнота их ничуть не смущает, не смущает их и опасность порезаться в самом неподходящем месте.

«Аллах Акбар!» — начинается призыв к утренней молитве. «Молитва лучше сна!» — взывает к верующим муэдзин. Сосед дружески пихает нас ногой: «Поднимайтесь, лежебоки! Вы приехали пожинать урожай добрых дел или дрыхнуть? Ну, ну, давайте!» Эта грубоватая манера вмешиваться в дела другого человека — основа мусульманского способа жить. У верующего нет «своего собственного» тела, он — часть уммы. Без нее же он подобен человеку, обутому в одну сандалию. Если даже тайно делать со своей жизнью и телом что хочется, то в обществе все равно придется вести себя согласно общепринятым правилам и нормам, иначе это поставит под угрозу благополучие целой группы людей. Откуда этот долг вмешиваться в чужую жизнь, что лежит на каждом мусульманине, это право следить за другими? Каждый должен наблюдать за поведением другого, возвращать его на путь истинный всеми средствами, включая и рукоприкладство.

Совершить омовение в отеле не представляется возможным. Может, в окрестностях Заповедной мечети повезет больше. Легкий ветерок пролетает по улице. На обочине дороги ждут часа отправки вереницы грузовиков, фургонов и автобусов. Небо бледно-голубое, но розовая волна уже набегает на него с краю. Все приглашенные облачены в специальные одеяния. Они надушены, волосы оттенены хной, глаза подведены, десны и губы (так же как ладони и ступни) выкрашены охрой с помощью сивака или другим традиционным подобием зубочистки. Увы, они похожи на жиголо, однако сами весьма довольны собой. «Ты просто великолепен, тебе очень идет рыжий цвет волос и сурьма», — восхищается алжирец своим другом. Другой паломник приводит в замешательство спутников: только сейчас они обнаружили, что он носил парик. Сейчас он гордо идет по улице, а его лысина сверкает едва ли не ярче солнца. Пророк запрещал носить накладные волосы даже женщинам. «Те из женщин не вдохнут аромат рая, — предупреждал он, — кто носит открытую одежду, чья походка лишена скромности, кто воздвигает на голове горб, подобный горбу верблюда». Последнее определение является намеком на традиционные прически, набитые паклей для придания им объема. Пророк не бросал слов на ветер. Верующие не носят украшений напоказ, они молчаливы и робки и кажется, что они не имеют никакого отношения к хаджу.

Мы направляемся к Хараму. С нами идет группа высоких и худых афганцев, двигающихся торжественной процессией. Их бороды пылают, как «кустарник, охваченный пламенем», по выражению Хасана ибн Сабита,[69] любимого поэта Мухаммеда, а волосы — настоящая радуга, в которой цвета варьируются от огненно-рыжего до пепельно-серого. Это партизаны, они вернутся на фронт джихада после того, как покончат с этой святой войной — паломничеством. Двое из них инвалиды — у одного нет руки, у другого — ноги. Они носят протезы, это разрешается традицией, знающей историю о спутнике пророка, потерявшем нос во время битвы. Ему изготовили недостающую часть тела из серебра, но плохо затянувшаяся рана нагноилась, и посланник Бога посоветовал ему сделать золотой нос.

Все юные жители Мекки яванского происхождения предлагают своим соотечественникам, прибывшим издалека, сладости. Хрупкие, с искрящимися глазами, мальчишки суетятся вокруг клиентов, всячески демонстрируя свой товар. Рядом с ними бесчисленная армия слепых, горбунов, прокаженных и прочих убогих знаменует своим присутствием близость Харама.

Молодой человек пытается развязать охапку веток аракового дерева, чтобы сделать из них сивак. «Для чего он?» На этот вопрос юноша отвечает: «Не знаю. Просто это сунна». То есть привычка Мухаммеда и ей нужно следовать. Правоверные торопятся приобрести священные зубочистки. Алжирец покупает целую связку, чтобы раздать их родственникам и друзьям, а может, чтобы перепродать. Сивак — обыкновенный кусочек дерева, конец которого обструган в форме пинцета. Пользоваться им нужно строго в соответствии с правилами, которые дал Мухаммед: «Чистите зубы по их ширине», так как по длине, сверху вниз, их чистит дьявол. Как свидетельствует Айша, сам пророк чистил зубы каждый день, вплоть до своего ухода из этого мира.

В дверях Заповедной мечети суетится народ. Многие не смыкали глаз этой ночью. Босоногие солдаты стоят на страже порога Дома Божия, в одной руке сжимая четки, в другой — автомат. Мы, как положено, переступаем порог правой ногой, ибо «когда приходит день пятницы, ангелы стоят у каждой из дверей мечети и записывают правоверных в порядке их появления». Итак, мы в списке. Сегодня умма одета в униформу: ихрам, маленький коврик под мышкой, зонтик, вьетнамки, сивак и макияж… «Боже, они похожи на солдат во время военного сбора», — замечает один француз.

Как ни странно, матаф не так переполнен, как этого можно было бы ожидать. Может, паломники еще спят? Или, может, они стали жертвой дьявола, как об этом говорил Мухаммед: «Когда вас сзывают на молитву, нечистый портит воздух и заглушает призыв»? Многие, скорее всего, ждут своей очереди в туалет, чтобы совершить омовение. Пятничная молитва, освящающая органическое единство уммы, является основной. Мусульманское название этого дня, аль-джума, заключает в себе целую программу: слово происходит от арабского корня, значение которого многозначно. Это и «мечеть», и «сбор», и «толпа», и «религиозная община», и «сжатый кулак», и «соглашение», и «слияние», и «союз полов». Понятно, почему основатель ислама обрушивал громы и молнии на головы тех, кто оставался дома в день воссоединения: «Именем того, кто держит в своих руках мою жизнь, я хотел иногда повелеть принести дров для костра и, когда принесут их, созвать людей на молитву и назначить человека руководить ею, а самому вернуться и предать огню жилища тех, кто не присоединился к молящимся».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Из книги Боги нового тысячелетия [с иллюстрациями] автора Элфорд Алан

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ Пирамиды Гизы находятся на северо-восточной окраине Ливийского плато, откуда открывается широкая перспектива на все четыре стороны горизонта. Из столицы Египта — Каира, расположенного всего в нескольких милях отсюда, поверх городских зданий можно


ВЫШЕЛ МЕСЯЦ ИЗ ТУМАНА

Из книги Письма о русской поэзии автора Амелин Григорий

ВЫШЕЛ МЕСЯЦ ИЗ ТУМАНА Омри Ронену Омре, имре, умре. Велимир Хлебников. «Боги» Итак, письмо было от «лица» – с, начинающегося с буквы А… Ф. М. Достоевский. «Идиот» И померкло небо – всё стало зимой На железной цепи повернулось пленное солнце Призрак по звездам вернулся


Глава III «… в доме каждый месяц служили молебен и комнаты кропили святой водой, чтобы выгнать нечисть »{1}

Из книги Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия. автора Лаврентьева Елена Владимировна

Глава III «… в доме каждый месяц служили молебен и комнаты кропили святой водой, чтобы выгнать нечисть»{1} Горох по снятии с огня, ежели еще кипит, то это первый знак, что в том доме нет никакого волшебства.Каша, вылезающая из горшка, значит, что из того дома кто-нибудь


Глава 313 Новый месяц / Рош-Ходеш

Из книги Еврейский мир автора Телушкин Джозеф

Глава 313 Новый месяц / Рош-Ходеш В еврейском календаре все месяцы имеют 29 или 30 дней (некоторые колеблются от 29 до 30 дней в разные годы). Первый день каждого месяца называется рош-ходеш (глава месяца), так же как первый день года называется Рош-ашана (глава года). Если в месяце


День, месяц, год

Из книги Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте автора Антонетти Пьер

День, месяц, год В эпоху Данте отсчет времени ведется при помощи простой свечи с делениями, песочных часов (arenario), клепсидр (водяных часов) или солнечных часов (meridiana). О наступлении дня и ночи религиозные и гражданские сообщества оповещают колокола монастырей, церквей,


СОЛНЦЕ — МЕСЯЦ

Из книги Славянская мифология автора Белякова Галина Сергеевна

СОЛНЦЕ — МЕСЯЦ В славянских сказаниях Солнце и Месяц представлены как сестра и брат или как супруги. Вот о чем повествует сказание древних германцев, в котором они выступают мужем и женой.Месяц был слишком холоден, и это раздражало его пылкую супругу — богиню Солнце.


Месяц

Из книги Энциклопедия славянской культуры, письменности и мифологии автора Кононенко Алексей Анатольевич


«И век серебряный как месяц золотой…»

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич

«И век серебряный как месяц золотой…» Казалось, он навсегда погрузился в пучину забвения. В новой социалистической действительности XX века ему не было места даже в памяти историков культуры. Его страсти, духовные поиски, прозрения и уж тем более ошибки скрылись под


4. Месяц

Из книги Иероглифика автора Нильский Гораполлон

4. Месяц Для изображения месяца рисуется ветвь или полумесяц с рогами, обращенными вниз. Ветвь – по причине, рассмотренной нами для случая финиковой пальмы; полумесяц же с опущенными рогами – из-за того, что, по мнению египтян, луна при нарастании набирает


66. Месяц

Из книги Религиозные судьбы великих людей русской национальной культуры автора Ведерников Анатолий Васильевич

66. Месяц Чтобы изобразить месяц, рисуют фигуру луны, так как она имеет двадцать восемь равных дней и ночей, с днями по двадцать четыре часа. Два оставшихся [дня и ночи] они отдают убывающей