14 Ίστρος. Конец реки

14

??????. Конец реки

Була темна осiння нiч. Густа мряка чорним запиналом єднала з небом спалену сонцем полинину. У долинi, навиднокрузi, сiрiло щось широкою смугою i розпливалось у пiтьмi.

То був Дунай.

Михайло Коцюбинський. Дорогою цiною. 1901 год

Обозначение “Украинское Придунавье” не может быть старше семи десятилетий, поскольку даже формально эти земли считаются украинскими только с 1940-х годов. В действительности, думаю, такой термин – ровесник украинской независимости. В послевоенный период почти 150-километровый береговой отрезок от порта Рени до городка Вилково у самого устья через Измаил и Килию был в первую очередь советским, а в отечественном массовом сознании, подозреваю, российским, столь тесно здешнее прошлое связано с множественными балканскими походами армий Екатерины, Александров и Николая. Организаторы экспозиции музея Суворова в Измаиле идут дальше: посетителям объясняют, что примыкавшие к левому берегу Дуная земли принадлежали Киевской Руси. Александр Васильевич, получается, не чужое отнимал, а возвращал унаследованное от предков, пусть и далеких. Такая версия прошлого устраивала Советский Союз, до последнего времени устраивала и Украину, но далеко не все ученые находят ей подтверждение. Хватило бы аргументов, чтобы сослаться на историческую преемственность, и Молдавии, владевшей этим аппендиксом Дикого Поля один век Средневековья; и турецким патриотам, триста лет штриховавшим карты устья Дуная зеленым османским карандашом; и политикам из Бухареста, между двумя мировыми войнами обустроившего здесь цинут (округ) Нистру. На том месте, где в Измаиле стоит памятник Суворову, до войны красовался монумент королю Фердинанду I, присоединившему Бессарабию к Румынии. Вернее всего сказать так: теперешнее Украинское Придунавье, периферийные для всех территории, – русский трофей, обеспеченный дипломатическими интригами и оплаченный жизнями десятков тысяч солдат. Кто был сильнее и хитрее, тот и выиграл.

Российская империя приступила к системной колонизации Южной Бессарабии двести лет назад, выдавив османского неприятеля на правый дунайский берег. Турки называли степной край к северу от реки “Буджак”, от слова “угол”. В этом просторном и часто полупустом, малонаселенном углу на стыке больших и малых царств и империй издавна гуляли азиатские кочевники. Степь – парафраз тревожной свободы, метафора, к которой какие только поэты не обращались. Классик гагаузской литературы Степан Куроглу, например, сказал о своей родине пусть и нескладно, но искренне и без обиняков:

Если спросят, что в мире подлунном

Я святее всего берегу,

Без сомненья – Буджак мой полынный —

Я и другу скажу, и врагу.

Самым знаменитым, пусть и нетипичным представителем первого поколения русских колониальных администраторов в “азиатском захолустье” Европы стал коллежский секретарь, двадцатилетний “суровый славянин” Александр Пушкин, за вольнодумство высланный в 1820-м из Петербурга и с нескрываемым отвращением проведший на новых юго-западных землях империи Романовых четыре долгих года. Пушкин сравнивал себя с другим великим поэтом-изгнанником, Овидием: за 1800 лет до Александра Сергеевича тот также попал в немилость к императору и очутился, как ошибочно сочли очарованные собственным прочтением Античности петербуржские интеллектуалы, “по ту сторону Истра”. На самом деле Овидий Дуная не пересекал, а проживал в городе Томис (теперь Констанца в Румынии), на последнем рубеже римской цивилизации. Однако на закате Екатерининской эпохи русские назвали именем древнего пиита отвоеванное у басурман селение Хаджидер на берегу Днестровского лимана, поскольку решили, что именно там должна находиться могила Овидия. Уже в новое украинское время в Овидиополе, поселке рядовой советской судьбы, поставили автору разгневавшей императора Августа нескромной поэмы “Наука любви” памятник. В отличие от Овидия, повторивший его судьбу ссыльного гения Пушкин увидел Дунай. В декабре 1821 года поэт осмотрел крепость Измаил и, похоже, проникся суворовской героикой: “Сия пустынная страна / священна для души поэта…”

“Пустынную страну” для русской власти обживали новые переселенцы: из султанских владений сюда бежали болгары и гагаузы (тюркоязычные христиане), из Европы по царскому приглашению прибывали немецкие, французские, швейцарские, голландские колонисты. Все они сделали еще более пестрой и без того разноцветную этническую карту бессарабского юга: всех тут набиралось понемножку – русских староверов, украинских казаков, греческих и еврейских торговцев, молдавских и польских крестьян, арнаутов и цыган. Государственная принадлежность Буджака менялась едва ли не каждую четверть века, во всяком случае, чаще, чем менялся здесь жизненный уклад. “Какому богу молиться, к какому берегу пристать? – вопрошает в недоумении бессарабский краевед. – Местное население оставалось аполитичным; периферийное развитие привлекало людей, искавших укромное место для ведения спокойной непритязательной жизнедеятельности”. Особые характеристики оказались устойчивыми: жизнедеятельность в этих краях – если ее не прерывать войнами и политическими кризисами – показалась мне все такой же спокойной и непритязательной.

После того как Красная армия покончила в междуречье Дуная и Днестра с румынским государственным присутствием, Москва наложила на Южную Бессарабию жирную печать советизации. Об этой сургучной тяжести здесь вспоминают по-разному, но чаще, чем я ожидал, с какой-то светлой и, похоже, искренней тоской. Зенитом развития считаются брежневские годы, когда в Измаиле процветали массовый профсоюзный туризм и дешевые речные перевозки. Киев не успел пока концептуально освоить эти просторы, и драматические события последних лет лишь по-новому высветили эту проблему. Четверть века, минувшие с момента советского распада, не слишком сильно отпечаталась на облике бессарабского юга, не сказалась радикальным образом на главном языке здешнего межнационального общения. За украинским нужно отправляться в здешние “украинские деревни”: Шевченкове, Кислиця, Першотравневе.

Килия. Литография XV века.

Местные интеллектуалы утверждают: на северо-западе Причерноморья, как и по всей стране, складывается особый тип национальной идентичности – русскоязычное украинство, – связанный не только с актуальным политическим лозунгом, но и с тонкостями личного мироощущения. Легко предположить, что кризисный общественный слом подталкивает этот процесс. Если так, то философия Буджака особенно мозаична: барабанная память суворовской победы перемешана с аскетичными традициями староверов, рыбацкими небылицами о кормильце Дунае, советским эпосом освобождения-восстановления и новыми мотивами украинской независимости. Нельзя исключать, впрочем, что суть этого мироощущения точнее всего выражена в названии книги местного историка Светланы Паламарчук: “Забытая земля”.

Центр Украинского Придунавья – 75-тысячный Измаил, давнее прошлое которого непрозрачно, как воды Дуная. Краеведам иногда хочется думать, что турки оборудовали могучую крепость на месте сожженного кочевниками древнеславянского поселения Смил, которое, в свою очередь, возникло на руинах античной Антифилы. Однако историки в наличии Антифилы сомневаются, а в существование Смила не верят. Наукой установлено: скорее всего, в XVI веке турки построили у молдавской речной переправы, известной как “переправа ягнят”, сначала укрепление, а затем и крепость для защиты от разбойников. О бойком османском Измаиле 1660-х годов занимательно рассказано в путевых заметках Эвлии Челеби: “Всего в городе две тысячи домов. Все дома с каменными стенами и черепичными крышами находятся в мусульманских кварталах. Есть одна баня, но такая грязная, что тот, кто войдет в нее, пожалеет… Мостовой в городе нет совсем. На невольничьем рынке много белых рабынь и невольников-мальчиков. Население города живет куплей-продажей, промышляет торговлей с валахами и молдаванами. На берегах Дуная разместилось около двух тысяч рыбных лавок; купцы ежегодно отправляют две тысячи возов соленой рыбы в польские и московские земли… По численности комаров этот город вызывает удивление. По законам шариата проституток, которых ловят в крепости, отправляют на остров Йилан [Змеиный], оставляют там голыми, и за одну ночь они погибают от старания комаров, москитов и разной мошкары”.

Я предусмотрительно захватил с собой в поездку репеллент, но бытовая химия не пригодилась: несмотря на майские грозы, комары меня пощадили. Город с утра до вечера был тих, немноголюден (за исключением шанхайского типа торговой зоны), однако не лишен особого, пусть и скромного достоинства центра провинции:

Золотом бликов на солнце сияя,

Катятся синие волны Дуная.

В кронах акаций и лип утопая,

В воды Дуная глядит Измаил.

Каждая из строк, вышедших из-под пера местного поэта, содержит явное преувеличение, хотя реалии Измаила на поверку способны опровергнуть многие предрассудки недоверчивого иностранца. У входа в отель Premier меня испугала было автоцистерна с надписью “Ремонт трубопроводов”, однако эта гостиница в паре кварталов от бронзового Суворова и нарядного Свято-Покровского собора оказалась по европейским меркам регулярной, еще и с фотогалереей VIP-постояльцев в холле: киевская поп-звезда Тина Кароль, безымянный “бизнесмен из Москвы”, консул Российской Федерации в Одессе Ю. Ю. Диденко.

Андрей Ухтомский. Сергей Тучков. Гравюра.

Наверное, Измаилу все-таки не повезло: доблести его прошлого и достижения его настоящего достойны масштабов областного центра, однако таким статусом город обладал лишь одну сталинскую пятилетку. В 1954 году Измаил разжаловали в райцентр, как считается, в связи с секретным режимом приграничной зоны и главной гавани советской Дунайской военной флотилии. Бронекатер на постаменте из бетона, памятник героическим морякам, украшает истоки главной улицы города, естественно, проспекта Суворова. Рядом с мемориальным катером наблюдаются приметы постсоветской культуры: поле для мини-гольфа, страховая контора “Фидель”, штаб Бессарабского казачьего полка.

Измаил надежно избавился от всего восточного, что некогда было в его облике, но сохранил турецкое название. Основанное поблизости от крепости гражданское поселение получило поначалу имя первого царского градоначальника, опытного администратора Сергея Тучкова?[107], но в итоге разросшийся город так и остался Измаилом. Часть бывшей территории крепости теперь контролирует Свято-Николаевский мужской монастырь, основанный, если верить латунной табличке на его воротах, в 1077 году, то есть в ту пору, когда холм над привольным Дунаем был еще более пустынным, чем сейчас, хотя и не обезображенным следами постсоветского хозяйствования. Монастырь в крепости Измаил примерно в XVII столетии заложила пришлая братия – из монастыря Каракал на полуострове Афон; османские администраторы, напомню, позволяли лояльным подданным султана верить в любого Бога. Измаильская обитель формально до сих пор принадлежит святогорскому монастырю. Ее западные ворота выходят как раз к бывшей Малой ханской мечети, на тусклый купол которой нет-нет да и поглядывают хлопочущие по хозяйству иноки. Рядом с мечетью-диорамой обустроен городской пляж – привозной песок, волейбольная площадка, карусель, закусочная с пластиковыми столиками, спасательная вышка. С этого низкого берега, очевидно, чудо-богатыри и сплавляли по реке тысячи трупов бездыханных врагов.

Дунай, похоже, сейчас не так дорог Измаилу, как был дорог еще поколение или два назад. Дело, конечно, не в том, что близко к реке, помимо района Крепость, улицы которого (Фанагорийская, Апшеронская) напоминают о суворовских полках, подходит только восточная окраина города Копаная Балка. Дунай силен, широк, иногда непредсказуем, поэтому многие города и повернуты к реке спиной, строятся на почтительном расстоянии от берега. Нет, отдаление Измаила от Дуная не топографического характера, оно, как мне показалось, другой природы.

Единственная здешняя набережная, имени советского хозяйственника, директора Дунайского государственного пароходства Луки Капикраяна, проложена рядом с морским вокзалом. Его здание в послеобеденный час встретило меня хирургической чистотой и гробовой тишиной. Трехэтажный орехово-аквамариновый корпус отстроили в брежневскую эпоху, лестничные пролеты украсили монументальной мозаикой на оптимистические темы. Вот чубатый украинский казак и русский старовер в папахе ведут в бой усатого пехотинца с лицом царя Петра, а Мамай?[108] яростно наигрывает им на кобзе. Этажом выше казачество становится красным и сражается уже не против турок, а за советскую власть. Парубка провожает в бой суженая, однополчане уносятся в бой на алых, словно с полотна Кузьмы Петрова-Водкина, скакунах. К глубокомысленной надписи way out на дверях запасного выхода?[109] сопровождают космонавт с раскинутыми на всю Галактику руками, завитый пуделем Пушкин, а также значок мирного атома и стая птиц тропических цветов. Мозаичные полотна в гулком здании выглядят как росписи египетских пирамид, сохраненные, чтобы поведать потомкам о погибшей цивилизации: этот великий народ умел трудиться, побеждать, любить, мечтать. Каменные картинки цветного прошлого контрастируют с прагматичным настоящим: старая концепция общественной жизни мертва, новая мозаика Буджака пока не сложилась.

ЛЮДИ ДУНАЯ

МИХАЙЛО ЧАЙКА-ЧАЙКОВСКИЙ

турецкий паша

Политик и общественный деятель, писатель, генерал турецкой армии. Родился в 1804 году в семье польского шляхтича и украинки, родственницы гетмана Запорожского войска Ивана Брюховецкого. Проникнувшись в юности идеями патриотической борьбы, Чайковский рассматривал поляков и украинцев как ветви одной славянской нации, между которыми нет существенных противоречий, а русских считал “полукочевым и лишенным гражданственности народом”. Идеалом украинской государственности ему казалась Запорожская Сечь. Чайковский участвовал в Польском восстании 1830–1831 годов, после его поражения эмигрировал в Париж, где занялся литературным творчеством. Главные произведения Чайковского – романы из истории казачества “Гетман Украины” и “Вернигора”. Считается представителем так называемой украинской школы в польской словесности; вышедшее в 1862–1873 годах собрание сочинений Чайковского состоит из двенадцати томов. В 1841 году командирован польскими эмигрантскими кругами на Балканы организовывать (на французские средства) агентурную сеть, затем принялся собирать под эгидой Османской империи всеславянское войско для борьбы против России и Австрии с конечной целью воссоздания казацкой государственности. Основал на берегах Босфора две польские колонии, занимался вербовкой добровольцев на Балканах, в Австрии, на русском Кавказе. Смог войти в доверие к султану Абдул-Меджиду I, планировал цареборческое восстание в Малороссии, разработал концепцию польско-казацкой автономии в составе Османской империи. Принял ислам и сменил имя на Мехмед Садык-паша. После начала Крымской войны сформировал в составе султанской армии казачий полк под знаменем Запорожской Сечи. В “Славянский легион” кошевого атамана (“Миниар-паши”) Чайковского – полторы-две тысячи штыков и сабель – входили в основном задунайские казаки, командным языком был украинский. Легион действовал на Дунайском фронте, летом 1854 года вошел в Бухарест после отступления из города армии генерала Михаила Горчакова, позже занимал оборону на реке Прут. Корпус козаків оттоманських просуществовал в турецкой армии до 1877 года и был разбит русскими при осаде Плевны. После окончания Крымской войны Чайковский получил высшее генеральское звание бейлербея и назначение на административную должность в Румелию. Через несколько лет, однако, он попал в немилость к султану, поскольку примкнул к заговору против восшедшего на престол Абдул-Азиза. Примерно в то же время Чайковский скорректировал свои взгляды на польско-украинскую борьбу, выступая теперь за объединение славянского мира. Его отношения с польской эмиграцией испортились. В 1873 году Чайковский испросил амнистии у императора Александра II и возвратился в Российскую империю. Поселился в Киеве, вернулся в христианство, женился на молодой греческой дворянке, написал обширный военный мемуар. В 1886 году из-за измены супруги и иных семейных неурядиц покончил с собой. Один из сыновей Чайковского стал генералом российской армии, другой – генералом турецкой армии, дочь вышла замуж за австрийского дипломата. Оценки личности Чайковского разнятся: одни историки считают его славянским агентом при дворе султана, другие – слугой Османской империи, третьи – бессовестным авантюристом. Могила Чайковского в его имении Борки под Черниговом разорена в годы советской власти.

От морвокзала веет духом дальних странствий, но отсюда так просто не отправишься в плавание, хотя билетные кассы по старинке обещают путешествия в Одессу, Килию, Вилково. Неурочный час? Скорее неурочная эпоха: регулярные местные пути сообщения разорвались после кончины Советского Союза, остались только дорогущие трансдунайские круизы, с которыми периодически прибывают в Измаил нагруженные немецкими и австрийскими гостями теплоходы. Наверное, поэтому грустен дежурный по вокзалу, капитан-лейтенант в хрусткой рубашке с погонами: “С тем, что было у нас при Совдепии, никак не сравнить”. Невесела и местная рива имени Капикраяна, подржавевшие причалы заперты навесными замками, “лов рыбы в акватории порта запрещен”. Закрыта новехонькая часовня Святого Николая – на месте той, что была поставлена когда-то на дунайском берегу в честь небесного покровителя моряков и в память об обращении казаков Осипа Гладкого в подданство России. Или, если принять другую версию истории, в знак предательства последним кошевым атаманом Задунайской Сечи казацких идеалов вольности и товарищества.

О том, что Дунай теперь мертвая река, я слышал в Измаиле не раз и не два: на фарватере и впрямь не увидать ни лихтеровоза, ни баркаса, ни катера. А когда-то, вздыхают мои собеседники, что ни вечер – и на реке, и на набережной бурлила жизнь, порту не хватало причалов, за столиками ресторанов туристы соседствовали с моряками дальнего плавания и их подругами. Сегодня терраса кафе “Пикник” безлюдна. Но Измаил хочет оставаться воротами в заморский мир. Оттого меню “Пикника” так усердствует с грамматикой, переперчивая название блюда французским прононсом – “бульйон”. Я не рискнул, выбрал фаршированные овощи по-бессарабски.

В центр Измаила от набережной ведет широкая аллея, продуваемая дунайским сквозняком и пролетаемая комарами: с одной стороны, за линией пирамидальных тополей – камыши и озерцо Лебяжье, с другой – забор торгового порта. Впереди, за шалманом со сложным названием Opera lounge & music hall, – единственный небоскреб Украинского Придунавья, бетонно-стеклянный леденец офиса пароходства. И оно знавало лучшие времена. Мой визит в музей предприятия оказался сорван экономическим кризисом. Пароходство работает на три четверти мощностей, поясняет привратник, у каждого отдела свой график, “музейные уже сдали ключи”. Ну ладно, следую дальше под звуки музыки из бара “Роксолана”: “Шаланды, полные кефали…” с посвистом и гармонью. Измаил – райцентр Одесской области, здесь эта песня обречена на вечную популярность.

Степи Буджака теряют зеленый цвет жизни уже в июне, потом их выжигает солнце. “Ну где вы еще увидите, чтобы липы цвели в конце мая?” – спросили меня приветливые сотрудницы Измаильской картинной галереи. Действительно, ну где еще? В художественном музее – отличная, не районного ранга коллекция, от старообрядческих икон до декоративного западноевропейского фарфора. Но главное, конечно, родные просторы и кумиры Отечества на все лады: мятущийся Пушкин на черноморском берегу и печальный Пушкин по дороге в Измаил, Петр Чайковский в березах и Тарас Шевченко в раздумьях, протяжные дунайские закаты, сирень, подсолнухи, тополя, граф Суворов и царь Петр, “Восход Луны” и “Осенние лучи”. До меня в галерее был долгий утренник: раскрасневшиеся школьники читали стихи для умиленных родителей и торжественных учителей. Так в Измаиле закончился учебный год-2013. У сухого фонтана в городском саду выпускники азартно фотографировали выпускниц. Весна принесла в низовья Дуная моду на лакированные ботильоны с толстыми каблуками.

Украинские автотранспортные предприятия закупили в Испании большую партию подержанных междугородных автобусов. Эти машины разъезжают по бессарабским маршрутам, не снимая иберийской униформы. На перекрестке дорог с указателем на деревню Утконосивка я увидел рейс с опознавательными знаками компании Gonzalo de Reina, а на измаильском автовокзале дожидался пассажиров el autob?s с надписью Trujillo. Мне кастильского шика не досталось: путь в украинскую столицу старообрядчества Вилково пришлось проделать в раздолбанном “Икарусе”, и это тряское путешествие на три часа вернуло меня в юность. Под пение Жени Белоусова и “Ласкового мая” автобус то летел, то тащился по дорогам местного значения, асфальт которых не латан, поди, с той самой поры, когда советская электропопса слыла горячей новинкой музыкального рынка.

В этой непростой дороге я пытался освежить знания о том, куда направляюсь, изучая книжку “Вилково: город в дельте Дуная”. “Вилково красиво, – решительно приступают к делу авторы. – Вода, зелень и белоснежные домики, став его сутью, сделали облик города интимно-прекрасным. Здесь чувствуешь себя частью мудрого мира. Здесь видишь: плоды трудов тяжких одаривают красотой”. В туристических проспектах Вилково характеризуют еще пафоснее, называют “украинской Венецией” с прямым намеком на то, что протянувшиеся вместо некоторых улиц городка широкие канавы с дунайской водой – родные братья canali di Venezia. Ту же линию сравнений, которой возмутятся и в Пассау, продолжает двухэтажная гостиница “Вилковская Венеция”, под которую ловко перестроено бывшее здание дома быта. Скажу прямо: такие параллели оправданны разве что для цвета воды, и в Лагуне, и в Дунае почти одинаково зеленовато-мутной. Но это не значит, что Вилкову, основанному староверами в 1746 году под названием Липованское (как гласит предание, в устье реки, теперь отодвинувшемся на два десятка километров от морской линии из-за продвижения дельты), нечем гордиться. Насчет “мудрого мира” и “тяжких трудов” сочинители краеведческой книги, пожалуй, правы. Да и выспренность их объяснима: если ты не влюблен в землю, на которой родился, – какой бы она ни была – тогда нечего на этой земле и жить.

Памятник вилковскому древлеправославному, легко несущему от бронзовой перволодки тяжкий крест, таится под сенью ив и акаций на берегу Килийского гирла Дуная. Но, фигурально говоря, берег реки в Вилкове едва ли не повсюду: старые кварталы города прорезаны сетью естественных и рукотворных (такие называют здесь ериками) каналов. Кое-какие из этих каналов не чищены, да и весь город не может похвастаться благоустроенностью в том смысле, какой вкладывают в это понятие в странах дунайского верховья. Если где чисто, то бедненько, если где зажиточно, то за забором, между которым и протокой уложен узкий дощатый тротуар, кладка. Главный речной проспект Вилкова именуется Белгородским каналом, основной транспорт Вилкова – моторные или весельные лодки. Весло смешно называется на староверском наречии “бабайка”, еловые лодки с высокими носами и низкими бортами, разрезающие, а не раздвигающие волну (“чтобы не тянула воду”), разных типов и размеров, строят здесь по древним правилам специальные мастера, равных которым, понятно, не сыскать и на верфи в Венеции.

В отличие от Измаила Вилкову, даже будь на то желание его жителей, от реки не отвернуться, потому что Вилково фактически и есть сама река. Дунай разделился здесь на многочисленные рукава, раздробил землю на сотни больших и маленьких островов да еще намывает новые, наступая на восток. Килийская дельта (ниже Вилкова) – самая молодая часть устья Дуная, она начала складываться около четырехсот лет назад, двигается и мельчится до сих пор. Вот песчаная коса Новая Земля в самом дальнем углу дунайских владений Украины: она вспучилась на поверхности моря в трех километрах от острова Лебединка на памяти нынешних сорокалетних и ежегодно прирастает сотней метров песчаных пляжей, на которых гнездятся чайки-хохотуньи. Даже ихтиологи, чтобы не пугать птиц, приезжают на этот клочок суши, который когда-нибудь соединится с материком, только раз в сезон. Килийскую дельту продают туристам еще и как “самую молодую территорию Европы”, с чем как раз не поспоришь. И территорию самую далекую: почти сразу за Вилковом, там, где Дунай впадает в Черное море, заканчивается любая земля вообще.

ЛЮДИ ДУНАЯ

САМУИЛ ШВАРЦБУРД

мечтатель и террорист

Родился в 1886 году в Измаиле в еврейской семье, рано потерял мать. Вырос в городе Балта на юге Подольской губернии. В юности увлекся левыми идеями, во время Первой русской революции распространял большевистскую газету “Искра”, провел несколько недель в тюрьме. Опасаясь нового ареста, бежал за границу. В Австро-Венгрии присоединился к анархистскому движению, был сторонником практики “революционной экспроприации”, своим политическим кумиром считал Петра Кропоткина. В1910 году обосновался в Париже, работал часовщиком. После начала Первой мировой войны вступил в Иностранный легион, затем служил в 363-м пехотном полку французской армии. Кавалер ордена Боевого креста. Получил тяжелое ранение в битве на Сомме и после демобилизации в 1917 году вернулся в Россию. В Петрограде вступил в Красную гвардию, командовал эскадроном в бригаде Григория Котовского. В конце 1919 года эвакуировался из занятой Добровольческой армией Одессы, воспользовавшись статусом французского военного пенсионера. Вернулся в Париж, открыл часовую мастерскую. Активно участвовал в рабочем движении, был известен в организациях анархистов, вступил в просоветский Союз украинских граждан во Франции. Под псевдонимом Бал-Халоймэс (Мечтатель) издал на идише несколько поэтических сборников, цикл военных рассказов, пьесы и книгу мемуаров.

В годы Гражданской войны в России родственники Шварцбурда стали жертвами погромов. Одним из виновных в организации этих преступлений в еврейских кругах считали атамана Симона Петлюру. В 1926 году Шварцбурд спланировал ликвидацию бывшего председателя Директории Украинской народной республики. 25 мая в центре Парижа, опознав свою жертву по фотографии в газете, Шварцбурд убил Петлюру пятью выстрелами в упор. Некоторые историки считают этот теракт инспирированным советской разведкой заговором. Шварцбурд не пытался бежать от полиции, заявив журналистам на месте преступления: “Я убил великого убийцу”. Проходивший в Париже судебный процесс стал модной политической темой, в защиту обвиняемого выступали многочисленные интеллектуалы и политики – от Ромена Роллана и Максима Горького до Альберта Эйнштейна и Александра Керенского. Большинством голосов присяжных подсудимого оправдали, он вышел на свободу. Шварцбурд скончался в 1938 году, его прах перезахоронен в Израиле.

Приезжему вряд ли дано понять, в какой степени вилковское староверчество сегодня – этнографическая приманка для гостей, в какой – местная легенда, дань традиции, а в какой – высокая духовность. Службы в двух из трех городских храмов проходят по старому обряду, прохожие приветствуют знакомых уважительным “Бог на помощь”, даже молодые женщины часто носят глухие одноцветные платки, многие мужчины – с бородами. Впрочем, и я с бородой, а первый за день пьяный вилковский бородач повстречался мне уже в семь сорок пять утра. Наша интеллектуальная беседа произошла на мостках, где я дожидался лодки для поездки на нулевой дунайский километр. В ходе общения выяснилось, что в таком месте, как Вилково, – хоть по старому, хоть по новому обряду – не пить невозможно, даже глупо: на плодородном речном иле произрастает виноград уникального сорта “новак”, из которого в каждом домохозяйстве производят вроде бы легкое, но на поверку ох какое коварное вино. Этого чудесного напитка, ценою в грош за объемистую пластиковую бутыль, в Вилкове ненамного меньше, чем воды в Дунае. Прощаясь, местные жители якобы даже говорят друг другу (или, может, раньше говорили): “Спаси Христос за хлеб, за соль, за стаканчик вина!”

Некоторые мои знакомые, бывавшие в Вилкове, утверждают, что почувствовали здесь особенную мощную энергетику, как в горах Тибета или в деревнях Русского Севера. Я верю своим знакомым, но знаю, что такие ощущения – чаще всего отражение собственного состояния: что ищешь, то и обрящешь. Даже в магической дельте Дуная вера столь тесно сплетена с неверием, что различить их не всякому под силу. И староверческий мир духовной чистоты не освобожден от привычных для одной шестой части суши внешних примет запустения. Неподалеку от церкви Рождества Пресвятой Богородицы – облупленный Ленин; за углом кое-как крашенного в розовое дома культуры со сталинским античным портиком спрятался соцреалистический Рыбак на постаменте (еще один клон румынских Докера и Матроса); местный судоремонтный завод уж который год простаивает, отчего его водные окрестности походят на кладбище огромных ржавых консервных банок. Остановился и местный рыбозавод, хотя рыбу в Дунае ловить не прекратили. В Вилкове неприбрано, запущено, здесь тоже ко всему, что не свое, многие относятся как к чужому.

Вилково. Фото начала XX века.

Краеведы продолжают парадный рассказ о малой родине: “Упруг, торжественен и строг дельтовый шаг Дуная. Ритм жизни Вилкова зависит от направления и силы ветра, уровня вод и времени года – большинство живущих здесь вовлечены в естественный круг времени”. “Естественный круг” в Вилкове и впрямь материализован, именно этот круг многократно пыталась разорвать государственная власть – любая, в том числе и этнически близкая местным жителям. Вилково терпело от любого государства, поскольку для любого правительства его жители были инакими. В умении переносить гонения, приспосабливаться к обстоятельствам, сохраняя веру и не теряя ее, может быть, и состоит главный опыт староверчества.

Липоване по-прежнему пишут “Иисус” с одним “и”, не допускают замены земных поклонов на поясные, крестятся двуперстием, сохраняют знаменное пение в храме, не рыбачат в церковные праздники, даже в Пасхальную неделю, когда сельдь идет в Дунай густыми косяками. Новые времена еще не до конца размыли староверческую бытовую культуру, подчиняющую календарь и смысл человеческой жизни общинным ритуалам и соборным решениям. Впрочем, побег от мира – в исторической перспективе вещь бесперспективная, поэтому история многократно настигала Вилково, городок, вроде бы отделившийся от любой большой земли настолько, что он фактически и выстроен на воде. Но и в Вилкове купцы обсчитывали рыбаков; и здесь воцарялся революционный хаос; и сюда приходила очередная война, а за ней очередная чужая власть; и здесь коммунизм искоренял религию – на месте кладбища построили детский сад, храм отдали под рыбный склад.

В начале 1918 года оборону Вилкова от румынской армии пытался организовать Анатолий Железняков – матрос Железняк, тот самый, якобы распустивший Учредительное собрание из-за усталости караула Таврического дворца. Вести революционную работу на Румынский фронт Железнякова направили после того, как бойцы его отличавшегося “идейным анархизмом” отряда были разоружены в Петрограде латышскими стрелками за “беспробудное пьянство, ограбление прохожих и кражи в городе”. Десант из тысячи красных моряков и гвардейцев защищал Вилково две недели, но регулярным войскам вооруженные крестьяне и анархисты Железняка противостоять не смогли. Дельта Дуная на четверть века попала под контроль Бухареста, а знаменитый матрос, назначенный командиром бригады бронепоездов, погиб летом 1919 года?[110]. “Все годы румынской оккупации трудящиеся Вилкова, насильственно разделенные с Советской Родиной, чувствовали себя частью советского народа… – писал в 1984 году в очерке “Вилково” партийный публицист Александр Рыковцев. – Лето 1940-го принесло вилковчанам долгожданную свободу. Освободителей встречали цветами, повсюду звучали песни, разученные тайком в годы оккупации. Над Дунаем широко и привольно лились слова “Широка страна моя родная”, “По долинам и по взгорьям”, “Песни о Каховке”. В единый мощный хор слились голоса рыбаков и красноармейцев…”

Рыковцев вдохновенно рассказывает о 76-летнем Никите Марченко, который одним из первых вступил в колхоз и вместе со своими четырьмя сыновьями составил рыболовецкую бригаду. И вот когда в апреле пошла дунайская сельдь, бригада выполнила месячный план на 1060 процентов. Дальнейшее известно: “мирная жизнь была вероломно прервана”, однако после нового изгнания захватчиков с бессарабской земли хор старообрядцев и красноармейцев разливался над Дунаем еще почти полвека, пока советская власть не исчерпала себя даже над вечными речными водами.

Тогда, видать, и стихли песни.

Противоположный берег Килийского гирла сплошь покрыт кудрявым лесом, живого иностранного присутствия в зарослях через реку не видно. Украинские пограничники охраняют труд и отдых вилковчан на рубеже с Евросоюзом, во-он над Дунаем торчит наблюдательная вышка цвета хаки. К румынам в Вилкове относятся без симпатий, но на чужой правый берег ездят регулярно – в липованские села, справлять религиозные праздники, проведать знакомых. На вопрос, часто ли бывают в недалекой иностранной Сулине, отвечают, пожимая плечами: “А что там делать?” Такого мнения, впрочем, придерживаются не все: в Сулине функционирует бойкий украинский рынок.

Будничное существование Вилкова счастливо избавлено от всех пороков мегаполиса. Ночью за окнами слышны исключительно природные звуки: лай собак и комариный писк, под утро – птичий щебет и лягушачье кваканье. В дельте Дуная, узнал я из британского научно-популярного фильма, насчитывается три миллиона лягушек, численность популяции раков в одном только озере Катлабух достигает пятнадцати миллионов особей. Директор Дунайского биосферного заповедника Александр Волошкевич подтвердил мне, что в дельте реки обитают птицы 281 вида и водятся рыбы 106 видов. Даже не 180 и не 91, как написано в справочнике, а вот именно что 281 и 106, потому что ученые замечают все новых и новых пришельцев. Здесь, собственно, большее видовое разнообразие рыбы, чем в любом другом речном районе Европы, но, конечно, это дело при некотором старании поправимое. Доктор биологии Волошкевич руководит огромным природным хозяйством?[111], на которое зарятся и браконьеры, и бизнесмены, и депутаты разных уровней, все со своими неблагородными целями. С воды я имел возможность полюбоваться новоукраинским островным поместьем: православный храм рядом с рустикального стиля особняком, вертолетная площадка, теннисные корты.

Сложный биосферный комплекс дельты Дуная, в котором все динамично взаимосвязано, Волошкевич, словно пограничник, защищает от небрежного вторжения человека, хотя, как показывает практика, даже добронамеренное вмешательство в речную жизнь способно принести неприятные неожиданности. Скажем, построили новые шлюзы – изменились маршруты миграции рыб. Один из главных факторов влияния на дельту Дуная – изменение баланса речного стока: столетие назад Килийский рукав забирал семьдесят процентов общего объема, сейчас затрата воды в нем на четверть меньше. Причин несколько, они не до конца дефинированы, о соотношении природного и антропогенного компонентов спорят политики и ученые. Речь, во-первых, может идти о естественных процессах. Во-вторых, еще в 1904 году Румыния построила на мысе Измаильский Чатал (в самой вершине дельты, где река распадается на два широких рукава) струенаправляющую дамбу, чтобы в ущерб Килийскому увеличить водность “своего” Тулчинского гирла. Сколь ни широк Дунай у Измаила и Вилкова, но раньше река здесь отличалась еще большей полноводностью. Или нет? Ведь и дельта столетие назад имела иную конфигурацию.

Был такой афинский мудрец Кратил, последователь Гераклита, автора учения о текучести вещей (“Все течет и движется, и ничего не пребывает”), фрагментом которого является затертая до банальности максима о том, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Этот Кратил развил концепцию Гераклита: мир столь изменчив и до такой степени лишен устойчивых качеств, что явления и понятия в принципе невозможно охарактеризовать определенными высказываниями или же можно говорить о них все что угодно. Кратил полагал, что в реку в ее релятивистском значении нельзя войти даже один раз. Такой способ миросозерцания привел философа к членовредительству: он выколол себе глаза, чтобы не видеть несовершенства мира. Кратил был младшим современником Геродота, который, как мы помним, первым из античных ученых описал низовья Истра. Геродот путешествовал по дельте Дуная примерно 2460 лет назад. Интересно, это был тот же Дунай, что и сейчас, или совсем другой?

Время больших, социалистического типа экспериментов над природой, к счастью, миновало. В дунайской дельте последний в серии таких опытов произвели в 1970-е годы, когда согласно директивам XXV съезда КПСС решено было опреснить самый большой на северо-западном побережье Черного моря (площадью за двести квадратных километров) лиман Сасык и превратить его в звено Дунай-Днестровской оросительной системы. Называлось это так: “Смелый проект переброски дунайских вод в степные просторы Причерноморья”. Смелый проект предполагал слияние трех больших украинских рек – Дуная, Днепра и Днестра. Институт “Укргипроводхоз” подсчитал, что часть стока дунайских вод (от 16 до 23 кубических километров в год) можно перебросить по трассе 277-километрового канала в засушливые области республики. Начали с самого юга: лиман Сасык (Сасик) отделили от моря дамбой и превратили в водохранилище. Пятьсот миллионов тонн кубометров воды откачали, взамен через новый заборный канал напрудили в громадную яму воду Дуная. Хотели как лучше (“…человек стал управлять природными процессами”, – понадеялся Александр Рыковцев), но не учли, что сотни тысяч кубометров ила откажутся опресняться, что со дна водоема бьют минерализованные источники, что лиман имеет коренную связь с морем.

ЛЮДИ ДУНАЯ

ЛУИ-ВЕНСАН ТАРДАН

переселенец и ботан

Родился в 1787 году в небогатой семье учителя в швейцарском городе Веве. Получил классическое образование, занимался педагогикой и ботаническими опытами, состоял в Швейцарском обществе естественных наук. Играл на скрипке и лире. В 1820 году посетил Кишинев в качестве представителя семей из кантона Во, изъявивших желание основать на Юге России колонию. Считается, что идею пригласить на завоеванные у Османской империи пустынные земли швейцарских виноделов подал императору Александру I его учитель, генерал Фредерик Сезар Лагарп, выходец из Во. В 1821 году в отведенном швейцарцам обезлюдевшем татарском селении Аша-Абаг (от тур. “нижние сады”) на западном берегу Днестровского лимана Тардан, назвавший себя в России Карлом Ивановичем, основал колонию Шабо. Годом позже перевез в Россию жену и семерых детей. Вместе с Тарданами в Бессарабию перебрались еще несколько десятков поселенцев из Швейцарии. К 1825 году колонисты возделывали, используя труд местных батраков, около ста тысяч кустов винограда европейских сортов и две тысячи фруктовых деревьев. Сын Тардана Карл (1812–1856) получил известность как винный экспериментатор, первым применивший в практике русского виноградарства шпалеры. Переселение швейцарцев в Россию (в основном из немецкоязычных кантонов) продолжалось до 1870-х годов, когда численность колонии составила около четырехсот человек. К тому времени правительство отменило льготы, действовавшие в отношении колонистов. Правнук Луи-Венсана Тардана Виргилий Шанцер стал одним из видных деятелей большевистской партии, организовывал декабрьское восстание 1905 года в Москве. После включения Бессарабии в состав СССР потомки переселенцев были выселены или эмигрировали; народная власть смогла их – в отличие от староверов – извести. В Шабо организовали винодельческий совхоз (позднее – завод-совхоз Одесского совхозвинтреста). Мощность линий промышленно-торговой кампании “Шабо” по розливу тихих вин составляет 45 миллионов бутылок в год. Я впервые ознакомился с продукцией “Шабо” в баре “Лагуна” отеля “Вилковская Венеция”. В Шабо, теперь славянском селе с населением в семь тысяч человек, установлен памятник колонистам из кантона Во.

Система естественного самоочищения оказалась нарушенной. В результате десятки тысяч гектаров поливных земель в степях Буджака засолились, вода в Сасыке перестала быть морской, но и речной не стала. Вот итоги воплощения проекта в жизнь (цитирую по научному документу со сложным названием): “Заиливание, разрушение ландшафтов, заболачивание, подтопление населенных пунктов, загрязненность паразитами, нарушение гидрологического режима, загрязнение Черного моря сточными водами. В водохранилище накапливаются токсические вещества и тяжелые металлы, из-за гниения водорослей происходит цветение воды”. Сасык стал по-новому соответствовать своему турецкому названию – “вонючий”, – которое издавна прижилось потому, что в часы отлива здесь ощущался запах сероводорода. Грязи Сасыка, когда он был лиманом, считались лечебными, на берегу построили бальнеологический санаторий. А теперь лечить нечем.

“Продолжить строительство канала Дунай – Днепр вследствие определенных экономических и политических изменений не удалось”. В 1994 году полив из Сасыка запретили. Сасык превратился в проблемную природную зону: водохранилище гниет, вода его цветет, рыба его непригодна к употреблению, жизнь на его берегах небезопасна. Расплодившихся сасыкских карасей (этих рыб здесь остроумно называют “водяными тараканами”), несмотря ни на что, вылавливают и продают. Жители окрестных деревень требуют снова соединить Сасык с морем и вернуть его к естественному состоянию лимана, позволив природе когда-нибудь возродить то, что так быстро погубил человек. Как у братьев Стругацких: “Была деревня, и был лес. Лес был сильнее, лес всегда был и всегда будет сильнее… Это просто жизнь”.

Может быть, именно потому, что “лес сильнее”, природные богатства дунайской дельты, на глазок горожанина, все еще кажутся неисчерпаемыми. От грандиозной речной панорамы, от плавней с непугаными цаплями и бакланами, от бесконечных проток и затонов с высоченными шумливыми тростниками захватывает дух. Как захватывает дух везде, где вмешательство человека в природу почти незаметно или незаметно вовсе, где человек не пытается переделать мир по своему представлению, а старается приспособиться к нему, хочет принять во всей сложности и простоте. Старая вера Христова, наверное, учит этому лучше любой новой, – очевидно, вилковчане счастливы в тростниковых домишках без электричества, до которых можно добраться только по воде.

Выдумщик Милорад Павич поместил сюда, в устье Дуная, остров мертвых, своего рода ад античного человека. По этому клочку суши бродят тени умерших и в память о живом прошлом носят в маленьких зеркалах свои забытые отражения. Доставляет на остров мертвые тени перевозчик Харон, который умеет веслом ловить ветер, а охраняет потусторонний мир “пес Цербер с кровавыми боками, наполовину ослепший, потому что он уже двадцать тысяч лет бьет себя самого хвостом по глазам”. И если у истока реки окунуть в воду грецкий орех, предупреждает Павич, то на острове в дельте Дуная его наверняка съедят мертвые… Я вглядывался в шумливые заросли камышей, но зоркости мне не хватало. Пока не хватило, утешил я себя, время моего острова еще не пришло.

В дунайской дельте нет безвкусного буйства цветов, а есть гармоничное сочетание природных красок, разных оттенков мутной воды. Нет сверкающей голубизны, даже небо, огромной чашкой накрывающее плавни, здесь не слишком яркое. Как в торговом зале магазина одежды для активного отдыха и путешествий Bushman, где все артикулы – тонов натуральных льна, хлопка, шерсти, бамбука, кожи. Во время путешествия к нулевому километру на мне была майка колера песочной отмели, клетчатая рубашка окраса двух сторон листа облепихи, кеды и бриджи оттенков початка узколистного рогоза, а также шляпа ведром фасона Airhead. В каталоге эта коллекция обозначена Breezy, и в окрестностях Вилкова я сравнил бы ее цвета с молодым побегом водяного ореха чилим (научное название – рогульник плавающий). Плод чилима, который дунайские поэты иногда сравнивают с головой быка, рекомендован здесь приезжим в качестве сувенира – его крахмалистое семя, покрытое роговистой оболочкой с маленькими колючками, служит изящным украшением офисной столешницы. Теперь и моей тоже.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Животворные реки

Из книги Ближний Восток [История десяти тысячелетий] автора Азимов Айзек

Животворные реки Однако у подножия гор, где дожди выпадают в изобилии, почвенный слой тонок и не очень плодороден. К западу и к югу от Ярмо лежали ровные, тучные, плодородные земли, превосходно подходящие для сельскохозяйственных культур. Это был действительно


Невеста бога Реки

Из книги Мифы и легенды Китая автора Вернер Эдвард

Невеста бога Реки Некогда в Есине существовал обычай ежегодно выбирать невесту бога Реки. Для этого жрецы заранее выбирали красивую девушку незнатного происхождения, которая должна была стать его супругой. Девушку купали и одевали в прекрасные одежды из яркого и


Благодарность бога Реки

Из книги Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX— XX веков; Записки очевидцев автора Засосов Дмитрий Андреевич

Благодарность бога Реки Однако случилось чудо: в действительности Чжэнь Гуанжи не умер. Отпущенный им в реку карп оказался на самом деле не кем иным, как Лун Ваном, богом Реки, который осматривал свое царство в этом обличье и ненароком оказался в сетях рыбака. Узнав, что


Демоны Темной реки

Из книги Экономика Голливуда автора Эпштейн Эдвард

Демоны Темной реки Однажды Сюань Чжуан закричал: «Откуда этот шум?» Сунь ответил: «Вы испуганы, потому что забыли о тайной молитве, в соответствии с которой следует быть безразличным к зрительному, слуховому, чувственному, вкусовому, телесному, умственному восприятию. Для


Реки, каналы и жизнь на них

Из книги Течет река Мойка... От Фонтанки до Невского проспекта автора Зуев Георгий Иванович

Реки, каналы и жизнь на них Разводят мост со скрипом мерным ……………………… За баржей баржа вслед буксиру Проходит длинной чередой. Похож огромный руль на лиру, Замолкнувшую под водой. С. Городецкий И тут же дети голыми ногами Месили груды желтого песка, Таскали — то


Эпилог КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ ИЛИ КОНЕЦ ВСЕМУ?

Из книги История Персидской империи автора Олмстед Альберт

Эпилог КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ ИЛИ КОНЕЦ ВСЕМУ? Голливуд: фильмНа протяжении почти всего предыдущего столетия в Голливуде снимались фильмы о самых удивительных событиях человеческой истории. Странно, что еще ни одна студия не взялась снять историческую драму об уникальном


Озера и реки

Из книги Прогулки по Петербургу с Виктором Бузиновым. 36 увлекательных путешествий по Северной столице автора Перевезенцева Наталия Анатольевна

Озера и реки Озера: ИЛЬМЕР и СТУДЕНЕЦ, реки: БУГ и ДОН были обожаемы наравне с прочими божествами. Им посвящены были огромнейшие по берегам черные леса, куда под смертною казнею не только не отваживался заходить стрелок или птицелов для своих промыслов, а рыбак отнюдь не


По берегу реки Крестовки

Из книги Дунай: река империй автора Шарый Андрей Васильевич

По берегу реки Крестовки Во время этой прогулки Виктор Михайлович предался воспоминаниям детства. Оказывается, у него, как почти у всякого ленинградского послевоенного мальчишки, было, что вспомнить и о стадионе «Динамо», и о выезде на лодках в залив, и о купании на


5 Процесс реки

Из книги автора

5 Процесс реки Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Ветхий Завет. Екк. 1:7 У каждой реки есть свое божество, и у каждого человека есть своя река. Выбор богат: только очень долгих рек –


9 Смысл реки

Из книги автора

9 Смысл реки И дни ходит Марко, и ночи В лесу над рекою Дунаем, Все ищет, все стонет: “Где фея?” Но волны смеются: “Не знаем”. Но он закричал им: “Вы лжете! Вы сами играете с нею!” И бросился юноша глупый В Дунай, чтоб найти свою фею. Купается фея в Дунае, Как раньше до Марка