ГЛАВА 4. По следам легенды в низовья Лены

ГЛАВА 4. По следам легенды в низовья Лены

В Булунский район, расположенный в низовьях Лены, мне довелось попасть ранней весной 1951 года. Снег нестерпимо слепил глаза. Без темных очков я не решался выходить из помещения. Солнце сияло, освещая торосы на Лене. Приближалась пора белых полярных ночей. Успею ли до начала распутицы объехать булунские селения? Поселков мало, но связь между ними затруднена тундровым бездорожьем. Будет ли попутный транспорт? Весной езда по тундре — удовольствие, если в вашем распоряжении отдохнувшие олени; и мучение — если они усталые. Но где весной после зимнего сезона взять добрых оленей?

В райцентре деятельно готовились к весенней кампании завоза в тундру продовольствия, медикаментов, оборудования для оленеводов. Однако санный обоз меня не устраивал. Такое передвижение подорвало бы и без того скромный бюджет времени.

Как всегда, выручил случай. Тюмятинские охотники во главе с председателем колхоза по дороге с промысла заехали в Кюсюр — центр Булунского района. Выяснилось, что через два дня их караван двинется в сторону поселка Тюмяти. Свободные нарты найдутся. Захватить меня председатель согласился. Итак, в дорогу. Через сутки мы оказались на месте. Центральная усадьба — небольшой поселок. Ряды свежесрубленных домов. Весна здесь давала уже о себе знать. Жители сбрасывали снег с крыш, убирали снежные завалы, расчищали подходы к домам. Охотники спешили по зимнему пути завезти в тундру материал для ремонта пастей (ловушек на песца) и попутно, пользуясь светлым днем, подбрасывали своим семьям плавник — топливо, чтобы летом не приходилось носить дрова на спине. Сезон весенней охоты на диких оленей был в разгаре. Зверя били неподалеку от поселка, и правление колхоза на трудодни выдавало мясо. Приближался отел, поэтому оленеводов в Тюмяти я не застал. Они уже были в стадах.

Статистические сведения о населении, данные о хозяйстве колхоза мне удалось собрать быстро. Трудней оказалось найти старожилов, знающих маршруты кочевий, охотничьи обычаи, традиции, помнящих старину. Они уже покинули поселок, где провели долгую зиму, и перебрались на заимки готовить снасти или уехали в оленеводческие бригады.

С помощью членов правления колхоза на мою карту были нанесены маршруты кочевий оленеводов, излюбленные места рыбаков, речные переправы, где охотники поджидали диких оленей, возвращавшихся осенью из приморской тундры в лесотундру.

Во время одной из бесед с местными знатоками старины разговор зашел об охотничьих обычаях. Молодежь перестала им следовать, хотя память об охотничьих традициях, правилах, запретах сохранялась. Хозяином зверей считался Эхэкен — дедушка, он же якутский Бай-Баянай. В представлении рассказчиков это был веселый, шальной старик с всклокоченной бородой, одаривавший смертных своими богатствами — белками, лисицами, оленями. Считалось, что Баяная может видеть только шаман. Но благодарить духа охоты должен был каждый промысловик.

Я спросил, не является ли Эхэкен и хозяином тундры, и повелителем чучуны. Такая постановка вопроса озадачила моих собеседников. Одни говорили, что чучуна — это чудище из сказок, другие утверждали, что это человек-животное, питающееся дикими оленями.

— Вам бы Афанасия Шумилова расспросить, — сказал присутствовавший счетовод торговой точки, — он мертвого чучуна нашел. Вот напугался!

Это было важное сообщение. Живой свидетель!

— Где же этот Шумилов? — спросил я. Мои собеседники стали совещаться и выяснили, что он должен быть на заимке в двух кёсах (якутская миля, приблизительно десять верст) от поселка.

— Там со старухой век живет, рыбу ловит. Только стар, расскажет ли?

Двадцать верст в тундре зимой не расстояние. Оленей мне дали. В качестве помощника и переводчика со мной согласился поехать счетовод.

Апыы (так звали в поселке Афанасия) жил в небольшой якутской юрточке. Из трубы вился дымок. Нас встретили лаем две собаки — пушистые лайки. Но олени на них внимания не обратили. Я был представлен хозяину как «экспедиторский» человек. На столе появился чайник. Счетовод в качестве сопровождающего распоряжался привезенной нами провизией. Ночевать на заимке я не собирался и поэтому сразу после чая приступил к беседе.

На вопросы о промысле, местах расселения отдельных родов якутов и направлениях кочевок в прошлом старик отвечал толково, хотя и немногословно. Необходимо было переходить к цели моего визита. Я начал издалека. Напомнил, что в прошлом году в Булунском районе работал ботанический отряд, удивлявший население своими дотошными расспросами о местных названиях растений. Рассказав о геологах и географах, закончил тем, что для истории нужно знать все происшествия, разные случаи.

После такого вступления я попросил хозяина поведать о том, как он нашел мертвого чучуну. Вопрос смутил старика. Возможно, у него промелькнула мысль о запоздалом расследовании дела. Сомнения хозяина рассеял счетовод.

— Полно, огоньор (старик). Тут твою историю все знают. Видишь, вот из города прямо к тебе приехали. Уважают. Расскажи.

По словам Шумилова, когда-то в молодости он обычно летовал в дельте Лены на островке. Рыбачил, охотился. Дело было, видимо, в двадцатых годах — «советская власть только стала». Зимой, объезжая пасти, он заметил в одном распадке в осыпи торчащие мамонтовые бивни. Когда неподалеку осенью кочевали оленеводы, одолжил у них два учага (верховых оленя) и поехал искать бивни. Слышал, что «экспедиторские» люди за кость большие деньги давали, а в устье их пароход пришел. Один клык Шумилов отыскал быстро. Откопал. И стал искать второй.

Я поинтересовался, что он оставил на месте взятого клыка. Шумилов улыбнулся моей осведомленности и сказал, что захватил с собой лоскуток красного сукна, там и положил.

«Второй клык отыскать не смог. Видно, вода смыла. Проехал раз по распадку — нет, второй раз — тоже не вижу. Тут собака залаяла. Что-то нашла. Спешился, пошел посмотреть. Запах падали чувствую. Раздвинул кустарник, в яме человек лежит скорчившись, без шапки, волосы спутались, в шкуре, весь в земляной жиже, рядом копье. Кто бы это? Перевернул. Лицо все объедено мышами, черное, скулы торчат, глаз нет. Страшно стало. Замутило. Глянул на копье, понял — чучуна.

Кому еще быть? Наши здесь в тот год не охотились. Проезжавших я всех знал. Кинулся к своим оленям. Весь день ехал не оборачиваясь. Один олень устанет, на другого сажусь. Не знаю, как до дому добрался. Думал, заболею. Говорят, кто посмотрит, на чучуну — беда, ума лишится. Видно, у этого живая кровь ушла, потому и не заболел. Ну собрал все, захватил своих, и откочевали мы на низ к людям. Долго не говорил — боязно. Потом нашему председателю, тогда его «советом» звали, сказал. Да что он поделает. Так и кончилось. До начальства дело не дошло».

Апыы был плохим рассказчиком, заикался, подолгу молчал. Но слушали мы его с большим вниманием.

— Огоньер, — обратился я к хозяину, — может быть, в этом месте вода размыла могилу, труп и обнаружился. На Лене так ведь бывает.

— Бывает, — согласился Апыы, — только тогда был бы гроб, одеяло или ровдуга, однако, так ведь не хоронят, всегда завертывают. А тут ничего.

— Ну, а почему не предположить, что какой-нибудь эвенк-охотник здесь сам помер?

— Опять не выходит. Кругом ничего не было, ни ружья, ни чайника, ни седла. Охотник-то так не пойдет.

— Может быть, какой русский заблудился, — не сдавался я.

— Ну, нет. Рубахи то не было, «товара» (материи) никакого. Да и зачем русскому копье?

Счетовод принялся расспрашивать, можно ли найти это место. Апыы утверждал, что распадок он нашел бы, да что там теперь может быть — песцы, наверно, растащили кости или водой их смыло.

Как следовало отнестись к сообщению Шумилова? На выдумку оно не походило. Невероятных деталей в нем не было. Достоверным в общем было одно. В двадцатых годах в низовьях Лены был обнаружен труп человека с копьем, который был принят за чучуну.

Поездка на заимку и беседа с Шумиловым не прошли незамеченными. В наслеге сложилось впечатление, что приезжий занимается розыском каких-то неведомых, диких людей. Теперь, говоря словами поэта, предо мной молва бежала, быль и небыль раздувала. Основным моим занятиям молва не мешала, а в отношении сбора материала о верованиях даже помогала. Группа школьников меня спросила, видел ли я чучунские избушки. В свою очередь, япоинтересовался, что рассказывают об этих избушках. Выяснилось, что в низовьях Лены так называют пещеры-гроты. В них будто бы находят кости, рога, которые считают остатками трапезы чучуны. Но где эти пещеры?

Чучунскими избушками, естественно, интересовалась Ленская археологическая экспедиция. Знаток нижнеленской старины И. Мордовцев рассказал А. П. Окладникову, что в чучунских избушках — хоспохах (погребах), встречавшихся по правому берегу Лены в отрезке от реки Чубукулах до острова Столбы, имел обыкновение ночевать некий якут Макаров — знаменитый охотник. Однако сообщение Мордовцева не подтвердилось. Участники археологической экспедиции не обнаружили чучунских пещер.

Один из местных жителей, бывший староста, во время беседы со мной сам обратился к чучунской теме.

— Слышал, что тебе о нем тут наболтали много. Пустое. Кто его видел? Настоящий охотник о своих делах кому будет рассказывать? Грех. Удачи у такого не будет. Похваляются некоторые. Вот бабы и верят. Чучуной детей пугают.

Точка зрения скептиков в общем была достаточно обоснована. Важно, что ее разделял человек пожилой, уважаемый. Большинство коренного населения низовий Лены, видимо, все-таки верило в реальность чучуны и представляло его в виде мужчины. Мне говорили, что он появляется то где-то около Тикси, то возле Харау-лаха. Рассказ о столкновении охотников с чучуной был известен многим. Время происшествия обычно относили к недавнему прошлому.

Одни советовали мне расспросить домочадцев старика Корякина, будто бы застрелившего чучуну, другие рекомендовали справиться у сыновей Винокурова. Самих убийц чучуны уже не было в живых.

Для того чтобы поговорить с сыном Винокурова, нужно было свернуть с нашего пути и заехать в оленеводческую бригаду. Следуя от стада к стаду на отдохнувших оленях, добраться до винокуровской бригады не представляло большого труда. Но я не очень надеялся на успех. Молва часто приписывает тем или иным лицам совершенно не свойственные им знания. Если же действительно с отцом Винокурова произошел какой-то случай, расценивающийся населением как столкновение с чучуной, то согласится ли он откровенно беседовать с незнакомым ему человеком на эту щекотливую тему?

Все же было досадно упускать благоприятный случай. И я решил ехать. К моему огорчению, нам пришлось заночевать по дороге в соседней бригаде. Свинцовые облака нависли над тундрой. Засвистела пурга. Закружился мокрый снег. Намокли дошки. Но мы, были неподалеку от жилья и, проплутав некоторое время, оказались в чуме. Горячий чай, юкола, оживленная беседа. Меня мучил лишь дым, заполнявший чум: ветер задувал трубу.

Пурга ночью стихла. Лишь на следующий день мы прибыли в бригаду Винокурова. Но его не оказалось — ушел на дежурство. Пришлось опять заночевать. С бригадиром мы долго беседовали о приемах выпаса оленей — этому искусству невозможно научиться по книгам. Только практикой приобретается опыт. На следующий день состоялась наконец беседа с отоспавшимся после дежурства виновником нашего визита. Я пустился было в подробные объяснения, для чего собирается материал о прошлом. Но в этом не было нужды. Как выяснилось, мой собеседник окончил несколько классов школы, учился на курсах, лечился в Якутске и готов был поделиться своими сведениями об интересующем меня происшествии.

Отец Винокурова летом выпасал своих оленей вместе с братом в низовьях Лены. Здесь же и охотились на диких оленей. Как-то он заметил, что олени разошлись, как будто кто распугал их. Собрал стадо. Стал перегонять на новое место, услышал свист. Думал, показалось. На завтра то же самое: опять олени разбежались. Два совсем далеко отошли. Поймал своего минера (верхового), стал собираться в погоню. Тут свист раздался, оглянулся, в тумане как будто бежит кто-то, догоняет. Снял берданку, выстрелил. Услышал крик. Опять вскочил на минера и ну гнать оленей к своим. Сюда больше не кочевал. Убил ли, ранил ли — не знает, не смотрел.

Рассказчику тогда было лет десять, он гостил у дяди. Отец долго не объяснял ему, почему не возвращался в эту местность.

Мне хотелось выяснить, когда примерно произошло это столкновение. По словам Винокурова, дело происходило в период организации товарищества по совместному выпасу оленей. Такие артели начали возникать в середине тридцатых годов. Винокуров добавил, что слух о столкновении его отца с диким человеком облетел всю тундру. Отца спрашивали, была ли у нападавшего голова, сколько оленей задавил он, много ли утащил юколы. Говорили, закончил Винокуров, что моя мать после этого стала болеть.

— Василий Николаевич, быть может, нападал не дикий, а просто кто-нибудь хотел захватить оленей. Ну, пришелец какой?

— Нет, у нас здесь никто оленей не воровал. По следам оленей вора сразу найти можно.

— Может быть, пришел человек, хотел поговорить, но боялся.

— Тогда зачем свистеть? Иди прямо в тордох, садись, ешь, пей чай. Каждый так поступает.

В словах Винокурова была логика. Поведение незнакомца, напавшего на его отца, явно противоречило всем местным законам.

Но был ли это дикий человек? Никаких новых данных в сообщении Винокурова не содержалось.

Оставалось поставить вопрос: «А был ли вообще человек?» Может быть, отцу Винокурова просто привиделось все происшествие. С максимальной осторожностью я попытался выяснить, не болел ли его отец, не страдал ли припадками, не считался ли аптахом (ясновидящим). Но получил ответ, что ничего подобного за ним не замечали. После столкновения с диким особых приключений с ним не случалось. Этот рассказ в общем ненамного приблизил меня к истине. Оставалось только поблагодарить Винокурова.

Путь из глубины тундры на побережье занял два дня. Часть дороги мы преодолели на собаках. Происшествий не было. Дул слабый ветерок. Иногда встречались следы песцов. Раза два этот пушистый обитатель страны безмолвия показался собственной персоной и исчез. Песцы занимались поиском нор.

Приморский поселок, занесенный по самые трубы снегом, мы едва не проскочили. Откуда-то снизу раздался оглушительный лай и вой собак, по-своему приветствовавших наши упряжки. Улицы в лунном свете казались траншеями, а подходы к домам — узкими снежными коридорами. На краю света пурга не шутит.

Около дома секретаря Совета возвышался большой конический шалаш. Что это — летняя кухня или огромный чум? Но при ближайшем рассмотрении сооружение оказалось стаборенными бревнами. Так здесь хранят дрова. Обычную поленницу занесет снегом, не откопаешь. Входные двери в доме открывались внутрь. Тоже необходимая предосторожность в случае заносов. Хозяева могут с такими дверями самостоятельно откопаться после пурги.

— Ну, весна пришла, — шутит хозяин, — гости из Якутска появились.

Зимой приезжие не балуют вниманием приморский поселок. Полярная ночь, рискованная дорога, пурга…

Здесь своя жизнь. Все определяет рыба. Зимой ее добывают подо льдом, летом ловят неводами. Суровый Ледовитый океан кормит жителей.

Председатель и секретарь Совета знакомят меня с поселком и жалуются на трудности строительства. Леса нет, везут его откуда-то с материка (так здесь называют Большую землю), кирпичи для печей доставляются в ящиках, как масло, краска — на вес золота, И все-таки среди юрт, выстроенных из плавника, высятся рубленые дома. В поселке — школа, интернат, больничка с родильным отделением, почта и радиоузел, клуб, магазин, баня, огромный ледник. Мои собеседники откровенно гордятся своими достижениями. Только северянин может оценить труд, затраченный на сооружение зданий. Сколько сил ушло на то, чтобы провезти через тундру школьные парты, столы, кровати, медицинское оборудование. Еще недавно почта доставлялась один или два раза в год. А раньше… Как бы отвечая на мои раздумья, секретарь, уроженец центральной Якутии, приехавший сюда когда-то учительствовать, поделился своими впечатлениями.

— Нигде не встречал таких темных людей, как в Арах, Усть-Оленёке и Кумах-Сурте. Учить детей не хотели. Зачем, мол, это надо. О радио рассказывал — смеются: «Наше дело рыба, собаки, песец». Зато в чертовщину, в сны, в предсказания свято верили.

Я спросил, много ли было тогда шаманов. По словам моего собеседника, низовья славились не столько шаманами, сколько всякими знахарями, мэнэриками (так называют в Якутии нервнобольных, подражающих шаманам) и ясновидящими.

— И духа огня здесь почитали, и хозяйку реки, и хозяина тундры, и духа вселенной, и духа охоты, и старухе Аграфене подарки везли.

Старуха Аграфена — шаманка, жила будто бы когда-то на острове у Ленских столбов. Дух ее преследует проезжающих мимо. Рассказы о зловредной Аграфене, госпоже Широкого столба, хозяйке острова, ходили по всей Якутии. Вот что о ней писал П. Л. Драверт: «Там, где многоводная Лена приближается к полярному кругу, путешественники видят выходящий из вод высокий каменный остров, покрытый щетиной хвойного леса. Это мрачный остров Аграфены. Зловещими пятнами обозначаются на нем обнажения буровато-красных железистых песчаников и угрюмо чернеют на берегу валуны лидийского камня. Здесь, по преданию, жила и умерла русская колдунья Аграфена, «госпожа с длинным посохом», которая наслала на край семь ужасных бедствий. Ни один якут никогда не проплывет мимо, хотя бы и на далеком расстоянии от острова, не спустив в реку небольшой оснащенной лодочки, вырезанной из дерева, с человеческой фигурой и с некоторым запасом пищи. Таков умилостивительный дар духу, волшебнику, иначе пловца может постигнуть опасность или гибель среди бушующих волн Улахан-Ирюс (Большой реки)».

— Поверишь во всякое, когда смерть рядом ходит. А она здешних часто посещала. Не повезло с рыбой — голод, не пошли дикие олени через реку, не добыли мяса, шкур — мерзни в старой одежде, не ловятся песцы — нет чая, нет курева… А кто заболел — надейся на бога…

Не является ли прибрежная тундра с долгой полярной ночью, утомительным, бесконечным полярным днем сама по себе источником для возникновения всевозможных легенд, корни которых я пытаюсь отыскать? В самом деле, гнетущее влияние природы, голодные годы, постоянное зимнее недоедание, ожидание бедствий, тяжелый труд женщин, кочевой быт несомненно способствовали распространению здесь нервно-психических заболеваний.

А в среде с повышенным числом нервно-психических больных создавался особый психический климат. Галлюцинации шизофреников, расцвеченные фантазией, закреплялись молвой и запечатлевались в фольклоре. Следовательно, можно предположить, что причудливые образы злой шаманки Аграфены, так же как и получеловека чучуны, — плод больного воображения людей тундры. Эта логическая версия требовала подтверждения фактами.

Но у нас были более важные задачи. В прибрежных поселках мы занялись сбором данных о различных способах добычи рыбы, об особенностях местного песцового промысла. Вековой хозяйственный опыт населения оказался весьма солидным. Однако в 40—50-х годах колхозы усовершенствовали технику промыслов. Рыболовецкие бригады получили крупные невода, сети, моторные лодки, кунгасы и катера. В правлениях колхозов уже мечтали о приобретении механических льдобуров для облегчения подледного лова, рыбонасосов, транспортеров, планировали строительство рыбозасольных цехов. Растущее хозяйство требовало новой транспортной техники — тракторов, автомашин. Ее еще не было. Основным транспортом здесь оставались мохнатые неприхотливые сибирские ездовые лайки. На них перевозили рыбу, доставляли плавник, везли с берега до поселка грузы.

Часть рыбаков зимой превращалась в охотников. Песцов добывали капканами и пастями, ловушками давящего типа. На первый взгляд нехитрое занятие. Но в действительности искусство. Найдите в тундре места, где песец охотится на мышей, наловите рыбы для привады, теперь подвезите ее к местам, облюбованным песцами, и разбросайте. Зимой поставьте капканы так, чтобы они запахом железа не отпугнули песца, чтобы он видел и чувствовал приманку, но не видел ожидающих его железных скоб с пружинами. Теперь заметите следы и уезжайте. Но ненадолго. Иначе снег занесет капкан, и ваш труд пропадет, или ветер обдует капкан, и песец разгадает ваши намерения. Вот песец попал в капкан. Удача. Спешите его взять, иначе вам достанутся лишь клочья меха и кости. Голодные песцы поедают трупы своих собратьев.

Охотники предпочитают капканам пасти. В них тушка попавшего зверька лучше защищена. Но сооружение ее — дело нелегкое. Весной с побережья на охотничьи угодья по снегу завозят бревна. Летом на возвышенных местах разравнивают площадки и на них из трех-четырех бревен строят пасть. Ее тщательно огораживают кольями. Если хозяин следит за ней, ремонтирует, она служит десятки лет. Так же как и капканы, пасти необходимо регулярно осматривать, очищать от снега. В распоряжении охотника обычно их несколько десятков.

Вот здесь и проводят большую часть зимы промысловики. Нужно побывать в открытой тундре, чтобы оценить труд охотника. С раннего утра он на ногах — готовит упряжь, нарту, собак. Короткий день посвящается осмотру пастей. В одной заменит приманку, в другой проверит насторожку, очистит от снега. Потом кормит собак, готовит себе обед или ужин. Не каждые сутки промысловику удается вернуться в зимовье. Поднялась поземка, закружился снег, началась пурга. Где-то по дороге нужно переждать непогоду. Вот в тундре и возникли поварни.

В местах песцового промысла охотники издавна ставили срубы без окон и без печей. В этом ящике на шестке разводится огонь. Дым выходит в незаделанное отверстие в крыше. Низкие нары служат одновременно столом. Два человека, а в случае нужды и три в поварне могут переночевать. Хорошо, если около поварни имеются дрова. Обычно охотники заблаговременно доставляют сюда на зиму несколько бревен. Продовольствие у промысловика с собой, чайник и котел тоже входят в походное снаряжение. В поварнях, как правило, имеется аварийный запас: коробок спичек, огарок свечи, иногда несколько юкол, а на шестке — стружки и лучины, чтобы скорее можно было разжечь костер. Затихла пурга, и охотник снова двигается в путь. Да, нелегкое это дело — песцовый промысел!

На обратном пути в Кюсюр нам «посчастливилось» заночевать в поварне. В дороге застала нас пурга, и пришлось пережидать ее в этом сооружении. Дым безжалостно ел глаза, мороз пробирал до костей, и спать пришлось почти сидя, так как набилось нас в поварню четыре человека. Все бы ничего, но мой помощник во время кочевки простудился. В юрте, считавшейся центром ближайшей охотничьей бригады, ему пришлось отлеживаться. Вот там-то я и получил кое-какие новые данные о степени веры в чудесное.

Охотники приезжали сюда за продуктами, иногда ночевали и вновь спешили на промысел. Постоянно здесь жил только старик Кирис (Христофор) — так до неузнаваемости окружающие переделали его полное имя. Кирис, исполнявший обязанности кладовщика, приемщика пушнины и хозяина ночлега, был рад побеседовать с дорожными людьми. Когда-то он сам здесь охотился, но теперь годы и ревматизм не позволяли ему промышлять зверя.

Сначала старик принял нас за охотоведов и сводил беседу на повадки песцов. Только на следующий день выяснилось, что у нас с ним общие интересы. Кирис умел исполнять олонхо, слыл сказочником и не раз был кутуруксутом (помощником шамана). Как известно, во время камланья («общения с духами») шаман впадает в транс. Он бьется, кричит и нередко теряет сознание. И тут тело служителя духов должен поддерживать на ремнях помощник. Иногда помощник вторит призывам шамана, греет ему бубен или сам бьет в него.

Кирис не плохо знал шаманские обряды. Мой дневник пополнился ценными сведениями. За чашкой чая около раскаленной докрасна железной печурки я услышал множество любопытнейших рассказов о местном колдуне Черепанове, превращавшемся в случае нужды в дикого оленя, о злобных проделках Аграфены, о кочующих камнях, дарующих охотникам удачу. Чучуна не интересовал моего собеседника. Ему приходилось только слышать, что этот человек-животное изредка встречается в тундре. Шаман, по словам Кириса, с чучуной дела не имеет.

Но самое интересное было в том, что даже этот человек, косвенно причастный к культу, не был слепо верующим. По представлениям Кириса, только некоторые шаманы действительно общались с духами. Остальные будто бы подражали им и мошенничали. Более того, чудеса Черепанова и других аптахов (волшебников) вовсе не воспринимались как истинные события. Доля скептицизма, и весьма солидная, ощущалась и при изложении самих рассказов о чудесных и потусторонних силах.

Слушавшие Кириса охотники, далеко не молодые люди, воспринимали повествования о зловредных шаманах как сказки, однако признавались, что оставляют подарки, когда едут мимо могилы какого-нибудь шамана или мимо острова Аграфены.

Неужели за несколько лет работы школ, больниц, пунктов ликбеза взгляды стариков так изменились? Нет. Здравый смысл, видимо, никогда не покидал людей даже в ледяном краю. Слепой веры в чудеса не было. Беседы с Кирисом в общем явились ударом по возникшей у меня новой версии, объяснявшей возникновение образа чучуны. Другой удар, по существу разрушивший эту версию, был нанесен встречей с мэнэричкой.

На второй день пребывания в поселке Станах-Хочо я проснулся ночью от громкого пения. Во сне в Якутии поют многие, особенно после трудной дороги или тяжелой работы. Здесь это мало кого удивляет. Я прислушался. Пение чередовалось с бормотанием и воплями. Уже светало. Я вышел из юрты. Около крыльца на корточках сидела старуха. Платок у нее сбился, волосы растрепались. Шуба была накинута прямо на рубаху. С закрытыми глазами, раскачиваясь из стороны в сторону, старуха пела, подражая шаману.

— Мэнэрик она, — объяснил мне утром хозяин. — Весной всегда недели две с ума сходит: поет, кричит, убегает, потом спит.

Родственники женщины особого внимания на припадок не обратили. Было ли это для них привычным явлением, или они считали ее неизлечимо больной, мне установить не удалось. Из моих настойчивых расспросов хозяина выяснилось только, что жена его давно страдает головными болями. Я спросил, о чем она поет, почему кричит и кого зовет.

— Кто знает, — был ответ, — плетет какие-то слова, наводнения боится.

— Почему же не лечится у врачей?

— Человека без ума как можно лечить? Да у нее к лету все проходит.

— Слушают ли ее, когда поет, предсказывает?

— Нет. Не шаманка она, просто ум теряет.

В общем душевнобольных за прорицателей население не принимало. Допущение того, что бредовые галлюцинации больных являлись источником возникновения демонических образов, теперь представлялось мне маловероятным. Трезвый ум обитателей Севера требовал реальных, весомых подтверждений не только видениям, но и рассказам о чудесах. Без них чудесное превращалось в сказочное. Разыскиваемый мной чучуна, как ни странно, в сказочные персонажи не укладывался.

В конце мая работа в низовьях Лены была завершена. Оставалось выехать в Якутск. Зимний аэродром в Кюсюре еще сохранялся. Но по метеорологическим условиям порт был закрыт. Вылет откладывался со дня на день. И вот тогда чучуна вновь напомнил о себе.

Вдова старика Корякина, которому молва упорно приписывала столкновение с чучуной, приехала погостить к родственникам в Кюсюр. Об этом я узнал от фельдшера из Усть-Оленёка. С ним мы встретились в аэропорту. Он серьезно интересовался стариной, оказал нам много услуг и дал немало ценных советов. Однако его совет расспросить других членов семьи старика Корякина, очевидцев события, оказался трудновыполнимым. Один из сыновей Корякина переселился на Алдан, замужняя дочь кочевала с оленеводческой бригадой где-то на границе Жиганского и Булунского районов, и поездка к ней представлялась делом нереальным. И вот теперь встреча с вдовой Корякина как будто бы наметилась.

В доме, где остановилась Корякина, когда мы вошли, было и людно и шумно. В окружении нескольких девочек разного возраста женщина в длинном цветастом платье, в темных камусных торбасах, богато расшитых бисером, что-то кроила. Это и была Корякина. Приход посторонних ее не смутил. Фельдшер неторопливо рассказал о моем интересе к старине.

Корякина подтвердила, что когда-то с мужем и детьми жила на заимке Маиндакан в низовьях Лены. Здесь ловили рыбу, неподалеку добывали дикаря — диких оленей. Связно рассказать о столкновении ее мужа с чучуной она не могла. Все же выяснилось следующее. В конце лета (видимо, в 20-х годах) она как-то заметила, что с вешал стала исчезать юкола. По ночам выли и лаяли собаки. Несколько раз, когда она подходила к юкольнику, слышался громкий свист. А как-то днем около юкольника рядом с ней упал камень. Тогда Корякина вместе с детьми заперлась в юрте и сидела там несколько часов в ожидании мужа, уезжавшего осматривать сети. Утром хозяин дома, взяв берданку, пошел посмотреть, кто подходил к юкольнику, но следов не обнаружил. А когда опять отправился на осмотр сетей, она услышала выстрел. Вскоре вернулся муж и велел собираться. Поняв, что он не хочет говорить о том, что произошло, она и не стала спрашивать. Как известно, охотники, северные якуты, старались не говорить при женщинах о своих делах. Обычай требовал также, чтобы женщины не проявляли любопытства. Им не полагалось вмешиваться в дела, связанные с промыслом. Быстро сложив и погрузив вещи, посадили детей и собак в карбаз (дощатая весельная лодка) и спустились вниз по реке к соседям.

Потом ее часто спрашивали, какой из себя чучуна и как все было. Видимо, муж рассказал охотникам о том, что убил чучуну. Но ей он ничего не говорил. Все было в рассказе Корякиной очень реалистично. Но вопроса о чучуне она не прояснила.

Фельдшера беседа крайне разочаровала. Он пытался с помощью наводящих вопросов узнать, какой был чучуна, где зарыли его труп, правда ли, что он черный. Но рассказчица не могла удовлетворить его любопытство. На вопрос о том, черный ли чучуна, Корякина ответила: сам знаешь, говорят, темный, как камень, я то не видела.

На следующий день мы вылетели в Якутск. Предстояла длительная обработка собранных материалов. Однако подведение итогов моего расследования о таинственном чучуне не потребовало больших затрат времени. Итак, полученные данные свидетельствовали о том, что как в верховьях Оленёка, так и в низовьях Лены и Оленёка бытовала легенда о чучуне-чудовище. Но он представлялся в низовьях не одноногим чертом, а человеко-зверем, питающимся дикими и домашними оленями. Была и другая версия, по которой чучуна — вполне реальное существо. Собственно новыми были свидетельства о том, что известные по имени и фамилии охотники и оленеводы имели столкновение с чучуной. Правда, непосредственные участники таких стычек успели умереть, однако показания членов их семей были весьма важными. Родственники тех, кому молва приписывала убийство чучуны, подтверждали факт столкновений, описывали в общем какие-то действительные происшествия. Из показаний этих косвенных свидетелей следовало, что встречи, столкновения с чучуной происходили летом или осенью в конце 20-х — начале 30-х годов. Внешнего вида чучуны никто, кроме Винокурова, описать не мог. Труп человека с копьем, обнаруженный Винокуровым, отождествить с чучуной мешало отсутствие добавочных сведений. Небезынтересным представлялось и то, что чучуне упорно приписывался свист. В низовьях Лены молва наделяла его не фантастическим оружием, а копьем, стрелами. В общем по сравнению с легендами, записанными в Оленёкском районе, рассказы о чучуне в Булунском районе имели менее фантастический характер. Однако загадкой оставалось, с кем имели столкновения те люди, которым приписывали убийство чучуны.

Поиски в низовьях Лены не дали ключа к разгадке тайны чучуны. Я не мог поздравить себя с удачей. Все же прекращать их за неимением фактов мне представлялось преждевременным, тем более что еще предстояли экспедиции в северо-восточные районы Якутии.

Составление отчета о поездке в низовья Лены оказалось делом более трудоемким, чем я полагал. Необходимо было сравнить полученные данные с материалами, хранившимися в архиве и рукописном фонде Якутского филиала Академии наук. И тут меня ожидала находка, подкрепившая смутное чувство, что разгадку тайны чучуны следует искать в тундре.

Просматривая материалы Якутской комплексной экспедиции Академии наук за 1927–1929 годы, я обнаружил в отчете одного из отрядов, работавшего в низовьях Лены, крайне любопытное сообщение. Упоминая, что в низовьях Лены в конце XIX века по инициативе Русского географического общества была учреждена полярная станция, автор отчета как курьез рассказал, что местное население воспринимало ее как охранный пост от каких-то диких «чучунов», будто бы собиравшихся напасть на охотников и оленеводов. Из этого сообщения можно было сделать заключение, что диких людей представляли не только как одиноких бродячих чудовищ, но и как какое-то племя.

Вскоре с аналогичным сообщением познакомил меня известный исследователь якутского фольклора Г. У. Эргис. Он готовил к печати собрание якутских преданий. Среди них мое внимание привлекла легенда, записанная самим Эргисом на юге Якутии, в Мальжагарском наслеге Олекминского района, — «Чучуна-охотники». Неужели рассказы о чучуне имеют хождение по всей Якутии? Однако выяснилось, что И. И. Лукашкин, 68 лет, поведавшей эту легенду, слышал ее в Жиганском районе, в низовьях Лены. В ней чучуна был обрисован как добрый сосед якутов и эвенков.

«В одну тунгусскую семью среди зимы зашел чучуна, неся на плечах другого, который во время охоты на горных баранов упал с утеса и сломал ногу. Они зимовали в этой семье. Чучуна со сломанной ногой всю зиму пролежал, нога зажила в согнутом виде. Здоровый был очень быстрый в беге, притаскивал на своих плечах убитых им диких оленей и горных баранов. Он поражал зверей стрелой из лука. Когда пришельцы научились языку хозяев, они рассказали: «Мы обитаем на скалистых горах. Огня не знаем. Живем в каменных пещерах. Существуем исключительно охотой. Промышляем диких оленей, мясо их едим в сыром виде, шкурой их одеваемся. Шкуру оленя снимаем целиком и одеваем на себя: шкуру передних ног— на руки, шкуру задних ног — на ноги». Наступила весна, и в один теплый день чучуна ушли. Здоровый из них вышел из дома и побежал на запад, за ним поскакал на одной ноге покалеченный. Он, нисколько не отставая, погнался за товарищем. На дорогу они не взяли съестных припасов. Сказали, что в пути будут кормиться охотой».

По легенде получалось, что чучуна — племя людей, незнакомых с огнем, огнестрельным оружием и шитьем одежды, обитающее на каком-то горном хребте. Представить себе людей без огня в зимних условиях Ленского края для якутянина так же трудно, как вообразить человека, живущего под водой. Видимо, в этом и была соль легенды, рассказанной Лукашкиным.

Интересными оказались и соображения самого Г. У. Эргиса. Комментируя легенду о чучуне, он высказал предположение, что, может быть, это предание о каких-то племенах, осваивавших Север до якутов и эвенков. Может быть, необычное поведение чучуны, свист, крик, бросание камней — всего лишь меры, предпринимавшиеся древними поселенцами края для того, чтобы запугать пришельцев, предотвратить их продвижение в районы своего основного обитания.

Предположения Эргиса, как и другие, требовали серьезных подтверждений, а их-то и не было.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 9 ЛЕГЕНДЫ АТЛАНТИДЫ

Из книги Атлантида [История исчезнувшей цивилизации] автора Спенс Льюис

Глава 9 ЛЕГЕНДЫ АТЛАНТИДЫ Я так часто говорил о легендах Атлантиды, которые нашли отражение в Европе, Африке и Америке, что теперь вполне достаточно ограничиться простым резюме. Такое резюме, однако, очень важно для истории Атлантиды, которая была бы неполной без


ПО СЛЕДАМ ДЛИННЫХ КАНОЭ

Из книги Последний рай автора Стингл Милослав

ПО СЛЕДАМ ДЛИННЫХ КАНОЭ И вот я поднялся на борт королевской «Дакоты». Полинезия осталась далеко внизу под крыльями самолета. После короткой остановки на Фиджи мы снова поднялись в воздух и легли курсом на юго-запад, направляясь в Новую Зеландию, к народу маори.Наш


Глава 15 Легенды о лисах

Из книги Мифы и легенды Китая автора Вернер Эдвард

Глава 15 Легенды о лисах Истоки легенд Среди множества животных, которым поклонялись китайцы, выделяются те, что связаны с поклонением могилам или погребениям. Столь примечательный интерес обьясняется тем, что считалось, что в животных вселяются души грешников. Нам


Глава 16 Разные легенды

Из книги Мифы народов Африки автора Вернер Элис

Глава 16 Разные легенды Удивительные жители дальних стран Самым крупным и единственным дошедшим до наших дней собранием древних китайских мифов является «Шань хай цзин» («Книга гор и морей»), составлявшаяся с VIII по III век до н. э. В одном из ее разделов собраны рассказы о


По следам пророка

Из книги По следам древних кладов. Мистика и реальность автора Яровой Евгений Васильевич


Глава 1 ЛЕГЕНДЫ

Из книги Цивилизации автора Фернандес-Арместо Фелипе

Глава 1 ЛЕГЕНДЫ Япония, как и Греция, возникает из сказочного прошлого. Легенды, пришедшие из глубины времен, населены буйными, фантастическими персонажами, от которых происходят жемчужные туманы, они окутывают леса, склоны вулканов, не успевшие покрыться умудренной


6. Сердце тьмы Тропические низины Остров Фредерика Хендрика. — Земля ольмеков. — Низовье Амазонки. — Низовья земли майя. — Долины кхмеров. — Город Бенин

Из книги Мифы и правда о женщинах автора Первушина Елена Владимировна

6. Сердце тьмы Тропические низины Остров Фредерика Хендрика. — Земля ольмеков. — Низовье Амазонки. — Низовья земли майя. — Долины кхмеров. — Город Бенин В тропическом климате бывает определенное время дня, когда все горожане прекращают работу, чтобы раздеться и