Живые и мертвые

Живые и мертвые

Мужской дом служит мастерской, клубом, спальней, домом свиданий и, наконец, еще и храмом. Там готовятся к религиозным танцам, происходят некоторые церемонии, на которые не допускаются женщины, например изготовление и вращение ромбов. Это музыкальные, богато раскрашенные деревянные инструменты, по форме напоминающие сплюснутую рыбу, но различные по размеру — приблизительно от тридцати сантиметров до полутора метров. Вращая их за конец шнура, производят глухой гул, приписываемый навещающим деревню духам, которых женщинам положено бояться. Беда той, которая увидит ромб: ей, вполне вероятно, угрожает смерть. Когда я впервые присутствовал при их изготовлении, меня пытались убедить, что речь идет о приспособлениях для кухни. Моя просьба уступить мне несколько штук вызвала у них крайнее отвращение, что объяснялось не столько необходимостью снова приниматься за работу, сколько опасением, что я выдам секрет. Пришлось среди ночи идти в мужской дом с сундучком. Туда положили завернутые ромбы и заперли сундук на замок, а с меня взяли слово, что я открою его не раньше, чем окажусь в Куябе. Европейскому наблюдателю некоторые занятия в мужском доме представляются едва ли совместимыми, но они там уживаются. Немногие народы столь глубоко религиозны, как бороро, и у немногих имеется такая разработанная метафизическая система. Однако духовные верования тесно переплетаются с повседневными привычками, не создавая впечатления, что индейцы отдают себе отчет в том, что непоследовательно переходят от одной системы к другой.

Дело не в том, что религия пользуется у бороро большим престижем, наоборот, она разумеется сама собой. В мужском доме религиозные отправления совершаются с той же непринужденностью, что и остальные, как если бы речь шла об утилитарных делах, выполняемых ради их результата, без требования того почтительного отношения, которое нисходит даже на неверующих, когда они входят в храм. Сегодня после полудня в мужском доме поют. Это подготовка к вечернему публичному обряду. В углу храпят или болтают подростки, двое-трое мужчин напевают, встряхивая погремушками, но если одному из них захочется закурить сигарету или если пришла его очередь зачерпнуть кукурузной каши, он передает инструмент соседу, который подхватывает мелодию. Если какой-то танцор начинает щеголять своим новым убором, все останавливаются и обсуждают его, как будто забыв свои обязанности, пока в другом углу заклинание не возобновляется в том же самом месте, где было прервано.

И тем не менее значение мужского дома превосходит даже то, что связано с его ролью центра общественной и религиозной жизни, которую я попытался описать. Структура деревни не только позволяет осуществлять четкое функционирование институтов: она резюмирует и регулирует отношения между человеком и вселенной, между обществом и сверхъестественным миром, между живыми и мертвыми.

Прежде чем приступить к рассмотрению этого нового аспекта культуры бороро, я должен пояснить, что означают отношения между живыми и мертвыми. Без этого было бы трудно понять то особое решение, которое привносит мышление бороро в эту всеобщую проблему. Оно поразительно схоже с тем, которое встречается на другом конце западного полушария — у жителей лесов и прерий на северо-востоке Северной Америки, у индейцев оджибве, меномини и виннебаго. Не существует, вероятно, ни одного общества, которое не проявляло бы уважения к мертвым. Даже в самом начале человеческого рода неандерталец уже хоронил своих усопших в могилах, устроенных из нескольких грубых камней. Несомненно, похоронные обряды меняются от группы к группе. Можем ли мы говорить о том, что эти вариации несущественны, если учитывать те одинаковые чувства, которые стоят за ними? Даже если мы прибегнем к самым крайним упрощениям в отношении чувства уважения, проявляемого к мертвым в разных обществах, мы все же должны будем признать большое различие: это два полюса, между которыми существует целая серия переходных стадий. В некоторых обществах мертвых не тревожат, их лишь поминают, что не беспокоит живых. Если мертвые посещают живых, то с перерывами и в предусмотренных случаях. И их посещение оказывает благотворное действие, поскольку покровительство мертвых обеспечивает регулярное возвращение времен года, плодородие полей и женщин. Все проходит так, как если бы между мертвыми и живыми было заключено соглашение: в обмен на разумный культ, который им посвящается, мертвые остаются в своем мире, а в происходящих время от времени встречах между двумя группами всегда преобладает забота об интересах живых. Это положение отчетливо выражено в одной общей для всего фольклора теме — теме признательного мертвеца. Богатый герой выкупает труп у кредиторов, которые противились его захоронению. Он хоронит мертвеца. Тот во сне является к своему благодетелю и сулит ему удачу на том условии, что полученные выгоды они поровну поделят между собой. Действительно, герой быстро завоевывает любовь принцессы, которую ему удается спасти от многочисленных опасностей с помощью своего сверхъестественного покровителя. Нужно ли поделиться с мертвецом? Но принцесса заколдована, она наполовину женщина, наполовину змея или дракон. Мертвец требует свою долю, герой соглашается, и тот, удовлетворенный этой честностью, довольствуется малым, отдавая герою супругу, ставшую женщиной.

Этой концепции противостоит другая, ее тоже можно проиллюстрировать фольклорной темой, которую я назову: предприимчивый рыцарь. Здесь герой беден, а не богат. На все про все у него есть хлебное зернышко, которое ему хитростью удается обменять последовательно на петуха, свинью, быка, на труп, его же он наконец выменивает на живую принцессу. Как видно, здесь мертвый является объектом, а не субъектом. Это больше не партнер, с которым заключают соглашение, а орудие, которым пользуются для спекуляции, где есть место и обману, и мошенничеству. Некоторые общества придерживаются подобного отношения к мертвым. Они отказывают им в покое, они их используют, иногда в буквальном смысле, как в случае каннибализма и некрофагии, когда эти явления основаны на стремлении слиться с доблестями и силами покойного. Символически это происходит в обществах, втянутых в престижные соперничества, где участники должны, осмелев так сказать, постоянно призывать мертвых на выручку в стремлении обосновать свои исключительные права посредством взывания к предкам и генеалогических мошенничеств. Эти общества больше других не чувствуют покоя со стороны мертвых, которыми они злоупотребляют. Они думают, что те отплачивают за свое преследование, тем более проявляя свою требовательность и придирчивость по отношению к живым, что последние стараются воспользоваться ими. Но идет ли речь о справедливом разделе выгоды, как в первом случае, или о безудержной спекуляции, как во втором, главная идея состоит в том, что в отношениях между мертвыми и живыми невозможно не принимать в расчет обе стороны. Между этими крайними позициями существуют переходные формы: индейцы западного побережья Канады и меланезийцы выводят всех своих предков в церемониях, заставляя их свидетельствовать в пользу потомков. В некоторых культах предков в Китае или странах Африки мертвые сохраняют своё личное тождество, но лишь на протяжении нескольких поколений. У пуэбло на юго-западе США их тотчас же перестают персонифицировать в качестве усопших, но они выполняют какие-то специальные функции. Даже в Европе, где мертвые стали равнодушными и анонимными, в фольклоре сохраняются остатки иного варианта, где присутствует вера в то, что существует два типа мертвецов: те, что погибли от естественных причин, составляют корпус предков-покровителей, тогда как самоубийцы, убитые или околдованные, превращаются в зловредных и завистливых духов.

Если мы ограничимся рассмотрением эволюции западной цивилизации, то нет сомнения, что спекуляционная позиция постепенно уступает место договорной концепции в отношениях между мертвыми и живыми, а она в свою очередь уступает место безразличию, которое, может быть, заключается в евангельской формуле: оставьте мертвым хоронить мертвых. Но нет никаких оснований предполагать, что эта эволюция соответствует всеобщему образцу. Создается скорее впечатление, что во всех культурах имелось неотчетливо выраженное осознание обеих форм, но индейцы бороро выделяли одну из них и при этом старались, прибегая к суеверным приемам, обезопасить себя с другой стороны, как, впрочем, и мы продолжаем это делать независимо от признаваемых нами верований или неверия.

Своеобразие бороро состоит в том, что они ясно выразили обе концепции, выстроив систему верований и обрядов, соответствующих каждой из них, и создав механизмы, позволяющие переходить от одной к другой с надеждой примирить обе.

Я выразился бы неточно, если бы сказал, что для бороро не существует естественной смерти: человек для них не индивид, а личность. Он составляет часть социологической вселенной, то есть деревни, которая существует испокон веку бок о бок с физической вселенной, состоящей в свою очередь из других, по их мнению, одушевленных существ, небесных тел и погодных явлений. Этому взгляду не мешает временный характер конкретных деревень, которые по причине истощения обрабатываемых земель редко остаются на одном месте дольше тридцати лет. Следовательно, то, что составляет деревню, это-не ее территория и не ее хижины, а определенная структура, которая была описана выше и которую воспроизводит любая деревня. Таким образом становится понятным, почему, препятствуя традиционному расположению деревень, миссионеры разрушают сразу всю систему. Что касается животных, они частично принадлежат к миру людей, особенно рыбы и птицы, тогда как некоторые наземные животные относятся к физической вселенной. Таким образом, бороро считают, что их человеческая форма является переходной: между формой той рыбы, чьим именем они себя называют, и формой ара-ра, которой они заканчивают цикл своих перевоплощений. Мышление бороро основывается на фундаментальном противопоставлении природы и культуры, из чего следует, что они относят человеческую жизнь к порядку культуры. Говорить, что смерть естественна или противоестественна, теряет смысл. На деле и по праву смерть является одновременно и естественной и противоестественной.

Каждый раз, когда кто-то умирает, это затрагивает не только его близких, но и общество в целом. Ущерб, который нанесла природа обществу, она должна вернуть в виде долга — мори — термин, который довольно хорошо передает одно из основных понятий бороро. Когда умирает индеец, деревня организует коллективную охоту. Ее поручают половине, противолежащей той, к которой принадлежал покойный. Это экспедиция против природы, цель которой — убить крупную дичь, предпочтительно ягуара, чьи когти, клыки и шкура и составят мори покойного.

Когда я прибыл в Кежару, ее только что посетила смерть, к сожалению, речь шла о человеке, умершем вдалеке, в другой деревне. Поэтому я не увидел двойного погребения, которое заключается в том, что труп сначала кладут в яму, покрытую ветками и вырытую в центре деревни. Он лежит в ней, пока не начнет разлагаться плоть, затем костные останки моют в реке, разрисовывают и украшают мозаикой из наклеенных перьев и, наконец, кладут в корзину и погружают на дно озера или реки. Все остальные церемонии, на которых я присутствовал, протекали в соответствии с традицией, включая ритуальные скарификации родственников на том месте, где должна быть вырыта временная могила. Другая неудача заключалась в том, что коллективная охота состоялась то ли накануне, то ли в день моего приезда — неизвестно, ясно одно — охотники ничего не убили. Для погребальных танцев использовали старую шкуру ягуара. Я даже подозреваю, что наш ирара был так живо присвоен индейцами, чтобы восполнить недостающую дичь. Мне никогда в этом не признавались, и это жаль: если дело обстояло именно так, тогда я мог бы претендовать на роль уиаддо, главы охоты, представлявшего душу покойного. От его семьи я получил бы нарукавную повязку из человеческих волос и поари — мистический кларнет, сделанный из маленького, обклеенного перьями кале-баса, служащего раструбом для бамбукового язычка; он звучит над добычей, а потом его привязывают к шкуре. Я бы поделил, как это предписано, мясо, кожу, зубы, когти между родственниками покойного, которые дали бы мне в обмен церемониальные лук и стрелы, еще один кларнет, в память о моих обязанностях, и бусы из кружочков раковин. Безусловно, мне тоже пришлось бы покраситься черной краской, чтобы меня не узнала та злокозненная душа, что была виновна в смерти человека. По правилу мори, она обязана воплотиться в дичь, которую убивают охотники. Таким образом она жертвует собой, компенсируя нанесенный ею ущерб, но полна мстительной ненависти к своему палачу. Ибо в каком-то смысле эта смертоносная натура является человеческой. Она действует с помощью особой категории душ, которые зависят непосредственно от нее, а не от общества. Выше было упомянуто, что я жил в хижине вместе с колдуном.

Бари составляют особую категорию человеческих существ, которые не принадлежат полностью ни к физической вселенной, ни к социальному миру; их роль заключается в установлении посредничества между обоими царствами. Возможно — но не точно, — что все они родились на половине тугаре. Так обстояло дело с моим колдуном, поскольку наша хижина была чера и он жил, как и положено, у своей жены.

Колдуном становятся по призванию, а нередко и после того, как человек заключает соглашение с членами очень сложной общности. Она состоит из злокозненных или попросту опасных духов, частично небесных (и тогда оказывающих влияние на астрономические и метеорологические явления), частично подземных, а частично относящихся к животному царству. Эти существа, число которых постоянно растет за счет душ умерших колдунов, ответственны за движение светил, за ветер, дождь, за болезнь и смерть. Это герои рассказов, выступающие в разнообразных и ужасающих видах: мохнатые, с продырявленными головами, откуда выходит табачный дым, когда они курят; воздушные чудовища, которые испускают дождь из глаз и ноздрей, или с непомерно длинными волосами и ногтями; об одной ноге с большим животом и с телом летучей мыши, покрытым пухом.

Бари — личность антиобщественная. Благодаря личной связи с одним или несколькими духами он получает привилегии: сверхъестественную помощь, когда в одиночку отправляется на охоту, способность превращаться в зверя, дар пророчества; он знает секреты болезней. Убитую на охоте дичь, первый собранный урожай не полагается есть, пока бари не получит свою долю. Она составляет то мори, которое живые должны принести духам мертвых. Таким образом, она играет в системе роль симметричную и противоположную роли погребальной охоты, о которой я говорил. Однако бари тоже подвластен одному или нескольким духам-хранителям. Они используют его для перевоплощения и тогда бари, оседланный духом, впадает в транс и конвульсии. В обмен на свое покровительство дух ни на минуту не упускает бари из поля зрения; именно он является истинным владельцем не только имущества, но и самого тела колдуна. А тот отдает духу отчет за поломанные им стрелы, попорченную посуду, за обрезки своих ногтей и волос. Их нельзя уничтожать или выбрасывать, и бари тащит за собой эти обломки своей прошедшей жизни. Старая юридическая поговорка — мертвый хватает живого — получает здесь ужасный и неожиданный смысл. Связь между колдуном и духом такая тесная, что в конечном счете никогда неизвестно, кто же из двух партнеров по договору является хозяином, а кто слугой.

Из сказанного видно, что для бороро физическая вселенная слагается из сложной иерархии индивидуализированных сил. Если их личная природа обозначена четко, то не так обстоит дело с другими их свойствами, ибо эти силы одновременно являются и предметами и существами, живыми и мертвыми. В обществе колдуны образуют то звено, которое связывает людей с этой таинственной вселенной злокозненных душ, одновременно живых созданий и предметов.

По сравнению с физической вселенной социальный мир имеет совершенно иные особенности. Души обычных людей, то есть не колдунов, наоборот, теряют свое личное тождество и существуют как общество. На деле это общество двойственно, поскольку души распределяются после похорон между двумя деревнями, одна из которых лежит на Востоке, а другая — на Западе. Их держат под надзором соответственно два великих обожествленных героя пантеона бороро: на западе — старший, Бакороро, а на востоке — младший, Итуборе. Заметим, что линия, проходящая с востока на запад, соответствует течению Риу-Вермелью. Возможно, поэтому существует пока что неясная связь между двойственностью деревень мертвых и разделением деревни на половину в низовье и половину в верховье реки.

Итак, бари посредничает между человеческим обществом и душами злокозненными, индивидуальными и космическими (мы видели, что души умерших бари являются всем этим одновременно). Но существует еще один посредник, который ведает отношениями между обществом живых и обществом мертвых, причем последнее общество — доброжелательно, коллективно и антропоморфно. Это «Хозяин дороги душ». Его отличают от бари прямо противоположные свойства. Впрочем, оба они, видимо, боятся и ненавидят друг друга. «Хозяин дороги» не пользуется правом на подношения, но он обязан строго соблюдать правила: не есть определенную пищу, быть скромным в одежде. Ему запрещено носить украшения, одежды ярких цветов. С другой стороны, между ним и душами не существует соглашения: те постоянно находятся при нем и в некотором роде имманентны ему. Они не завладевают им во время трансов, они являются ему в снах; если иногда он их вызывает, то исключительно для чьего-то блага. Если бари предвидит болезнь или смерть, «Хозяин дороги» ухаживает за больным и лечит его. Впрочем, говорят, что бари — выражение физической необходимости — охотно берет на себя подтверждение своих предсказаний, приканчивая больных, которые медлят с выполнением его мрачных пророчеств.

Следует, однако, непременно отметить, что представление бороро о жизни и смерти не соответствует нашему. Однажды, показав мне женщину, сгорающую от лихорадки в углу хижины, ее назвали мертвой, подразумевая, конечно, под этим, что дни ее сочтены. В конце концов этот взгляд вполне похож на манеру военных соединять в одном слове «потери» одновременно убитых и раненых. С точки зрения непосредственной эффективности это одно и то же, хотя, с точки зрения раненого, его положение по сравнению с погибшим имеет определенное преимущество.

Наконец, хотя «Хозяин» и может наподобие бари превращаться в зверя, он никогда не становится ягуаром, пожирателем людей, то есть вымогателем мори мертвых у живых. Он посвящает себя животным, дающим пропитание: попугаю-арара, собирающему плоды, орлу-гарпии, ловящему рыбу, или тапиру, мясом которых будет питаться племя. Бари одержим духами, «Хозяин дороги» жертвует собой ради спасения людей. Даже откровение, которое призывает его к выполнению его миссии, тягостно. Сначала избранник узнает сам себя по сопровождающему его зловонию, безусловно напоминающему смрад, который наполняет деревню недели напролет, когда после смерти труп погребают во временной неглубокой могиле посреди площади для священных танцев. Оно связывается с мифическим существом — айже, чудовищем из водных глубин, отталкивающим, зловонным и нежным, которое является посвященному и ласкает его. Во время похорон эту сцену изображают намазавшие себя грязью юноши, сжимающие в объятиях переодетого соплеменника, который воплощает молодую душу. Индейцы достаточно конкретно представляют себе айже и могут нарисовать его. Такое же название они дают ромбам, которые гулом возвещают о появлении этого животного и подражают его крику.

После всего сказанного неудивительно, что погребальные церемонии растягиваются на несколько недель, ибо их функции весьма разнообразны. Прежде всего они располагаются в двух плоскостях, которые мы только что выделили. Если смотреть с индивидуальной точки зрения, каждая смерть дает повод для третейского суда между физической вселенной и обществом. Враждебные силы, которые образуют эту вселенную, нанесли ущерб обществу, и ущерб должен быть возмещен, в этом состоит роль погребальной охоты. После того как совместными действиями охотников мертвый отомщен и выкуплен, он должен быть включен в состав общества душ. Таково назначение торжественного погребального песнопения, на котором мне посчастливилось присутствовать.

В деревне бороро одному из моментов дня отводится особенно важное место — это призыв вечера. Как только становится темно, на площади для танцев, где собираются главы родов, зажигают большой костер. Громким голосом глашатай выкликает каждую группу: «вожди», «люди ибиса», «люди тапира», «люди большого броненосца», Бакоро (от имени героя Бакороро), «люди пальмы», «люди гусеницы», «люди дикобраза». По мере появления участников все тем же громким голосом он передает распоряжения на завтрашний день, которые слышны в самых дальних хижинах. В этот час, впрочем, в них почти никого нет. С наступлением темноты, когда исчезают москиты, все мужчины покидают семейные дома. Захватив циновку и разостлав ее на утрамбованной земле главной площади, расположенной с западной стороны мужского дома, они ложатся спать, завернувшись в хлопчатобумажное одеяло, окрашенное в оранжевый цвет от постоянного соприкосновения с телами, намазанными красной краской. «Службе защиты индейцев» с трудом удалось бы узнать в них один из своих презентов. На больших циновках располагаются человек пять-шесть и изредка обмениваются словами, другие лежат поодиночке. Ходить приходится среди всех этих растянувшихся на земле тел. По мере того как продолжается перекличка, один за другим поднимаются главы названных семей, получают распоряжение и снова укладываются, глядя в небо. Женщины тоже вышли из хижин. Они собрались группами у своих дверей. Мало-помалу разговоры затихают, и постепенно, ведомые сначала голосами двух или трех жрецов, разрастаясь по мере появления новоприбывших, в глубине мужского дома, а затем и на самой площади становятся слышны песнопения, речитативы и хоры, продолжающие звучать всю ночь.

Умерший принадлежал к половине мера, поэтому службу отправляли тугаре. Куча листьев в центре площади изображала несуществующую могилу. Справа и слева от нее лежали пучки стрел, перед которыми стояли миски с едой. На голове большинства жрецов и певцов — их было около дюжины — красовалась широкая диадема из ярких перьев (у некоторых они свисали на ягодицы), а плечи закрывал прямоугольный плетеный веер, держащийся на завязанном вокруг шеи шнурке. Одни были полностью обнажены и разрисованы либо в красный цвет — сплошь или кольцами, — либо в черный. Другие наклеили на тело полоски белого пуха, третьи были одеты в длинные соломенные юбки. Главный персонаж, олицетворяющий молодую душу, появлялся в разных костюмах, как того требовал момент: то в одежде из зеленой листвы с возвышающимся на голове уже описанным огромным убором, волоча наподобие шлейфа шкуру ягуара, которую за ним носил паж, то нагой и раскрашенный черной краской с единственным украшением в виде какой-то соломенной штуки вокруг глаз, похожей на большие очки без стекол.

Эта деталь особенно интересна, ибо по аналогичному украшению узнается Тлалок, бог дождя в Древней Мексике. Ключ от этой загадки хранится, возможно, у пуэбло Аризоны, в Нью-Мексико: души мертвых превращаются у них в богов дождя. Кроме того, у них есть различные верования, относящиеся к магическим предметам, защищающим глаза и делающим их владельца невидимым. Я часто замечал живой интерес, проявляемый южноамериканскими индейцами к очкам. Отправляясь в последнюю экспедицию, я даже захватил с собой запас оправ без стекол, имевших большой успех у намбиквара, как если бы традиционные верования предрасполагали индейцев к встрече со столь необычной принадлежностью. Никто никогда не видел очков из соломы у бороро, но поскольку назначение черной краски — сделать невидимым того, кто ею накрашен, возможно, что очки выполняют ту же самую функцию, которая отводится им в мифах пуэбло. Наконец, духи, связанные с дождем у бороро, имеют устрашающую внешность: клыки и крючковатые руки — как у бога воды майя.

В первые ночи мы присутствовали на танцах тугаре — «людей пальмы» и «людей ежа». В обоих случаях танцоров с головы до ног закрывали листья, а лицо было изображено выше, на уровне диадемы из перьев, возвышавшейся над всем костюмом, так что персонажи невольно представлялись непомерно высокого роста.

В руках они держали пальмовые ветви или палки, украшенные листьями.

Танцы были двоякого рода. Сначала танцоры выступали одни; разделенные на две группы по четыре человека, они стояли лицом к лицу на противоположных концах площадки. С криками «хо! хо!» они бежали навстречу друг другу, кружась вокруг себя, пока не менялись местами. Позднее среди танцоров-мужчин появились женщины, и началась бесконечная фарандола[64], которая составлялась, продвигалась вперед или топталась на месте, ведомая обнаженными хороначальниками, которые пятились задом и взмахивали погремушками, тогда как другие мужчины пели сидя на корточках. Спустя три дня церемонии были прерваны для подготовки второго действия: танца мариддо. Мужчины группами отправились в лес за охапками пальмовых веток; оборвав с них сначала листья, их разрубили на куски сантиметров по тридцать. Беря по два или три куска, индейцы соединяли их грубыми перетяжками из увядших листьев таким образом, чтобы образовались перекладины гибкой лестницы длиной несколько метров. Получились две неодинаковые лестницы, свернутые в виде рулонов. Один рулон имел в высоту примерно полтора метра, другой — метр и тридцать сантиметров, а по бокам их украсили листвой, которую удерживала сетка, сплетенная из волосяных шнурков. Два рулона торжественно вынесли на середину площади, поставив их рядом. Это и были мариддо, соответственно мужского и женского рода.

Под вечер две группы, каждая из пяти-шести мужчин, отправились одна на запад, другая на восток. Я пошел вслед за первой и метрах в пятидесяти от деревни наблюдал за тайными приготовлениями, происходившими под прикрытием деревьев. Мужчины убирали себя листьями на манер танцоров и закрепляли диадемы. Но на этот раз тайная подготовка объяснялась тем, что они вместе со второй группой изображали души мертвых, пришедшие из своих деревень на востоке и на западе, чтобы принять недавно умершего. Когда все было готово, «выступающие» со свистом направились к площади, куда раньше их пришла восточная группа (как и происходило бы в действительности, если бы одни поднимались вверх по реке, а другие спускались по течению, то есть двигались бы быстрее). Робкой и неуверенной походкой мужчины великолепно передавали природу теней. Но вскоре церемония оживилась: один за другим они хватали тяжелые рулоны мариддо (их сделали из свежей листвы), поднимали на вытянутых руках и танцевали с этим грузом, пока, обессилев, не уступали его сопернику. Сцена уже потеряла первоначальный мистический смысл, теперь это была ярмарка, где молодежь хвасталась своими мускулами в обстановке шуток, пота и тумаков. Тем не менее эта игра, светский вариант которой известен у родственных племен, например бег с поленом у индейцев жес, обитающих на Бразильском плоскогорье, полностью обретает здесь свой религиозный смысл; радостная суматоха воспринимается индейцами как игра, в которой они оспаривают у мертвых право оставаться в живых. Это великое противопоставление живых и мертвых выражается прежде всего в разделении жителей деревни на актеров и зрителей. Актеры — преимущественно мужчины, охраняемые таинством общего дома. Поэтому план деревни может иметь даже более глубокое значение, чем то, которое мы признали за ним в социологическом аспекте. По случаю смерти каждая половина поочередно играет роль живых или мертвых по отношению к другой, но в этом чередовании отражается другая игра — жизнь, где роли распределены раз и навсегда. Мужчины, образующие братство в мужском доме, являются символом общества душ, тогда как в собственности женщин находятся хижины, стоящие по периметру, а сами они не допускаются к участию в наиболее священных обрядах и, если можно так сказать, составляют аудиторию живых, зрительниц по своему предназначению.

Мы видели, что сверхъестественный мир сам по себе двояк, поскольку он включает владения и жреца и колдуна. Этот последний — всемирный хозяин, во власти которого находятся как небеса, начиная с десятого неба (бороро верят в множественность расположенных друг над другом небес), так и самые глубины земли. Таким образом, силы, которыми он распоряжается и от которых он зависит, расположены по вертикальной оси, тогда как жрец, «Хозяин дороги душ», возглавляет горизонтальную ось, соединяющую восток с западом, где расположены две деревни мертвых. Однако многочисленные указания, которые свидетельствуют в пользу непреложного происхождения бари из тугаре, а «Хозяина дороги» — из чера, наводят на мысль, что разделение на половины также служит для выражения этой двойственности. Поразительно, что все мифы бороро представляют героев тугаре в качестве созидателей, творцов, а героев чера — как миротворцев и устроителей. Первые ответственны за существование воды, рек, рыб, растительности и изготовленных предметов; вторые же установили порядок в мире, избавили человечество от чудовищ и определили для каждого животного его пищу. Есть даже миф, в котором рассказывается, что некогда верховная власть принадлежала тугаре, но они отказались от нее в пользу чера, как если бы индейское мышление путем противопоставления половин также хотело выразить переход от разнузданной природы к упорядоченному обществу. Становится тогда понятным парадокс: «слабыми» называются чера — обладатели политической и религиозной власти, а «сильными» — тугаре. Эти последние стоят ближе к физической вселенной, а первые — к человеческому обществу, которое как-никак не более могущественно. Социальный порядок не в силах противостоять космической иерархии. Даже у бороро природу побеждают, лишь признавая ее власть. Впрочем, в социологической системе, как и у бороро, нет выбора: мужчина не может принадлежать к той же половине, что его отец и сын (поскольку он относится к половине своей матери), он оказывается родственным на одной половине только своему деду и своему внуку. Если чера хотят оправдать свою власть путем исключительного родства с героями-основателями, они тем самым соглашаются отдалиться от них, произведя дополнительный вычет одного поколения. По отношению к великим предкам они становятся «внуками», тогда как тугаре — это «сыновья».

Зачарованные логикой своей системы, не являются ли индейцы жертвой еще большей мистификации? В конце концов я не могу отделаться от чувства, что ослепительный метафизический котильон, на котором я только что присутствовал, сводится к довольно мрачному фарсу. Братство мужчин заявляет свое право представлять мертвых, чтобы у живых возникла иллюзия прихода душ. Женщины исключены из обрядов и введены в заблуждение относительно подлинной природы, безусловно, чтобы санкционировать раздел, который предоставляет мужчинам приоритет в деле гражданского состояния и местопребывания в мужском доме, в свершении таинств религии. Но действительная или предполагаемая легковерность женщин выполняет и психологическую функцию: придать в интересах обоих полов эмоциональное и интеллектуальное содержание этим марионеткам, ибо в противном случае люди дергали бы их за веревочки не с таким прилежанием. Ведь мы поддерживаем у детей веру в Деда Мороза не только для их обмана: их горячность согревает нас, помогает нам обманывать самих себя и верить — поскольку они в это верят, — что мир щедрости, ничего не требующий взамен, не так уж несовместим с действительностью. Моралисту общество бороро преподает урок. Пусть он послушает своих индейцев-информаторов. От них он узнает, как две половины деревни заставляют себя жить и дышать одна посредством другой, одна ради другой — обмениваясь женщинами, имуществом и услугами в ревностной заботе о взаимности; женя своих детей друг на друге, погребая обоюдно мертвых, будучи друг другу порукой, что жизнь вечна, мир готов прийти на помощь, а общество — справедливо. Чтобы удостоверить эти истины и поддерживать соплеменников в этих убеждениях, их мудрецы выработали грандиозную космологию; они вписали ее в план своих деревень и в распределение жилищ. Они поняли и осудили противоречия, на которые наталкивались, допуская противопоставление лишь для того, чтобы отрицать его в пользу другого, разрезая и рассекая группы, объединяя или сталкивая их, превращая всю социальную и духовную жизнь в герб, где симметрия и асимметрия уравновешивают друг друга наподобие искусных рисунков, которыми красотка кадиувеу, более смутно мучимая той же заботой, разрисовывает себе лицо. Но что из всего этого остается, что остается от половин, от контрполовин, родов, их подразделений перед лицом очевидности, которая, как нам кажется, вытекает из наших наблюдений? В обществе, усложненном как бы для забавы, каждый род разбит на три группы: высшую, низшую и среднюю. Главные предписания обязывают мужчину из высшей группы одной половины вступать в брак только с женщиной высшей группы другой половины; то же самое относится к средней и низшей группам. Это значит, что под покровом братских установлений общество деревни бороро сводится в конечном счете к трем группам, которые заключают браки только внутри себя. Три общества, не сознавая этого, всегда будут отличаться друг от друга и останутся изолированными, одинокими в своей гордыне, замаскированными даже в собственных глазах ложными установлениями — продуктами хитросплетений, смысл которых оно не сможет никогда понять. Напрасно бороро олицетворяют свою систему в обманчивом спектакле — им не больше других удалось опровергнуть ту истину, что представление об обществе, построенном на отношениях между живыми и мертвыми, сводится к усилиям скрыть, приукрасить или оправдать, в аспекте религиозного мышления, реальные отношения, которые существуют среди живых.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«Мертвые души» Н. В. Гоголя – едкий миф о русской доле

Из книги Литературы лукавое лицо, или Образы обольщающего обмана автора Миронов Александр

«Мертвые души» Н. В. Гоголя – едкий миф о русской доле Я прошу тебя, читатель, поправить меня. в поэму «Мертвые души» Н. В. Гоголь. Из вступления Но почему вдруг «едкий миф о русской доле»? – скажет некий читатель настоящего очерка. А потому, – ответит его автор, – что само


ЖИВЫЕ САПОГИ

Из книги Кельтские сумерки автора Йейтс Уильям Батлер

ЖИВЫЕ САПОГИ Жил-был в Донегале один Фома неверующий, который даже и слышать не хотел ни о призраках, ни о фэйри; и стоял в Донегале дом, в котором, сколько помнили его люди, всегда было нечисто; а вот вам, собственно, история о том, как этот самый дом человека того проучил.


Мертвые души — сюжет

Из книги Повести о прозе. Размышления и разборы автора Шкловский Виктор Борисович

Мертвые души — сюжет О своеобразии сюжета поэмы «Мертвые души» писали после Белинского сравнительно мало, но зато сколько напечатано в старом литературоведении о так называемых литературных «влияниях», создавших своим взаимодействием произведение. Указывали на


Николай Гоголь Мертвые души Отрывок из поэмы

Из книги Русский бал XVIII – начала XX века. Танцы, костюмы, символика автора Захарова Оксана Юрьевна

Николай Гоголь Мертвые души Отрывок из поэмы О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими места ми, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и


ЖИВЫЕ КОРНИ СЛАВЯНСКИХ ИМЕН

Из книги Славянская мифология автора Белякова Галина Сергеевна

ЖИВЫЕ КОРНИ СЛАВЯНСКИХ ИМЕН Поклонение восточных славян силам природы породило весьма своеобразное явление: имена языческих божеств и названия олицетворявшихся ими природных сил и стихий, как правило, имеют одинаковые или очень близкие корни, родственные или созвучные


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МЕРТВЫЕ ГОРОДА

Из книги Тайна жрецов майя [с иллюстрациями и таблицами] автора Кузьмищев Владимир Александрович

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МЕРТВЫЕ ГОРОДА Как один монах похитил историю целого народа Костер никак не разгорался. Люди с факелами в руках, в масках и длинных одеяниях, будто призраки, метались вокруг сваленных в груду странных предметов. Желтые, с виду безобидные языки пламени


Мертвые слова, или Ад вручную

Из книги Загробный мир. Мифы разных народов автора Петрухин Владимир Яковлевич

Мертвые слова, или Ад вручную 24 декабря. Родился Дима Билан (1981)Лирика российской попсыК текстам попсовых песен не принято прислушиваться, а жаль. Попса откровеннее большого искусства: авторская личность в ней не затмевает реальности. Настоящее транслируется как оно


Живые культы

Из книги Пушкин и пустота [Рождение культуры из духа реальности] автора Ястребов Андрей Леонидович


Мертвые души В поисках радости

Из книги Загробный мир. Мифы о загробном мире автора Петрухин Владимир Яковлевич

Мертвые души В поисках радости Марина. Мама… ( Замолчала .) Коля. Ну? Марина. На той неделе телевизор купила… Коля. Я знаю, ты говорила. Марина. Мне два отреза на платье, шубу, вчера ковер дорогой принесла… Коля. И что? Марина. Какие-то свертки домой приносит, а потом уносит…


Мифологический оксюморон: живые мертвецы

Из книги автора

Мифологический оксюморон: живые мертвецы Вестейн и Торгрим не могли, подобно Хельги, убийце Хундинга, выйти из кургана и отправиться в Вальхаллу. Однако в исландских сагах много рассказов о мертвецах, которые выходили из могилы, но отправлялись не в загробный мир, а к