ПУТИ К ПАРНАСУ

ПУТИ К ПАРНАСУ

Чтоб очаровывать сердца,

Чтоб возбуждать рукоплесканья,

Я слышал, будто для певца

Всего нужнее дарованья.

Путей к Парнасу много есть:

Зевоту можно произвесть

Поэмой длинной, громкой одой,

И ввек того не приобресть,

Чего нам не дано природой.

Баратынский

Прежде чем говорить об искусстве поэта, попытаемся по возможности прояснить само понятие, выражаемое словом «поэзия».

Зачастую, восторгаясь красотой природы, тонкостью чувств и даже внешностью отдельного человека, мы говорим: «какой поэтический уголок природы», «это была не любовь, а сплошная поэзия», или о ком-то: «у него, знаете ли, совсем поэтическая наружность», и даже просто: «поэтический беспорядок», «поэтический галстук» и так далее.

И все эти употребляемые в разговорной речи выражения означают в основе своей необычность, яркость и некую возвышенность и удивительность того или другого явления.

* * *

В области искусства поэзией называется словесное художественное творчество, преимущественно стихотворное. Но само собой разумеется, что не всякий стихотворный текст является поэзией. Например, «Поэтика» Буало тоже изложена стихами, но она всего лишь теория литературы. Таких явных примеров можно привести великое множество.

Стихи могут говорить и о возвышенных понятиях, но не быть поэзией.

Где же, в таком случае, пролегает та едва уловимая граница между поэзией и просто гладкими и даже красивыми стихами о природе, о любви, о чем хотите?..

Казалось бы, чего проще: найдите абсолютно точное определение поэзии — и всё, что не отвечает ему, останется в стороне.

Но подобный счетчик Гайгера, которым возможно оперировать лишь в теориях стиха, где есть определенные доказательства ритмического богатства, полноты рифмы, силы ассонанса и многого другого, никак не применим для оценки поэзии.

Исчерпывающее и точное определение стиха занимает менее двадцати слов:

«Стихом называется условный отрезок человеческой речи, заключающий в себе то или иное, но обязательно закономерное чередование ударяемых и неударных слогов речи».

Но все попытки определить, что такое поэзия, на протяжении всей истории литературы не дали ничего сколько-нибудь конкретного.

Если собрать определения, данные только самими поэтами, можно заполнить многотомное издание. Начиная хотя бы с нашего 18-го века, для которого «поэзия есть сладкий лимонад», и кончая столь же наивным, сколь бесспорным изречением Кольриджа: «Поэзия — это лучшие слова в лучшем порядке». И мы видим, что все подобные определения поэзии так же неопределенны, как и сама поэзия.

Однако не только поэзию, но и целый ряд других знакомых каждому из нас состояний души определить невозможно, хотя этими понятиями мы оперируем в нашей литературе и в беседах весьма смело. Попробуйте дать исчерпывающее определение красоты, любви, веры, нежности, жалости и так далее. Но чуткий человек безошибочно утверждает, что эта любовь сильнее, чем предыдущая. Эта вера крепче и сильнее, чем у других. Нежность и жалость глубже и острее. Иначе говоря, не имея ни определения, ни установленных норм, мы пользуемся методом сравнения. Точно так же, как в науке о языке или в общей теории литературы, где невозможно установить постоянных и незыблемых законов.

Сами поэты зачастую определяют добротность и качество чужих стихотворений и силу их поэтического воздействия через невольную творческую зависть:

— Эх, здорово сказано!.. Почему не я?.. Почему такое не у меня?

Если не ущипнуло за сердце, не позавидовал грустной или отчаянной творческой завистью — значит, не подлинное…

Вероятно, у каждого поэта есть свое интимное понимание поэзии. И лично для меня поэзия — это душа формы.

Сама по себе душа бесформенна, но, по-видимому, обитает она не только в живых организмах. Дуновение ее может чувствоваться даже в некоторых предметах. Например в старом храме, в древних иконах и даже в бытовой старине (мебель, ковры, старые печи). И, наконец, излучения души присущи всем подлинным произведениям большого искусства. И только это отличает их от стилизаций и всех даже самых искусных подделок. На протяжении веков они продолжают жить своей собственной жизнью, независимой от сотворившего их мастера.

Возможно, что душа формы — это частица души автора, вложенная в произведение искусства, но затем живущая в нем уже самостоятельно, принимая в себя дуновения иных времен, чувств и ощущений от своих зрителей, слушателей и читателей (в зависимости от рода искусства).

О стиле как о высшем и наиболее полном проявлении формы Вас. Васильевич Розанов говорит:

«Стиль — это то место, куда Бог поцеловал вещь».

То есть не только люди, но и вещи могут быть одушевленными.

Но искусственно изъятая даже из гениального произведения форма, лишенная живой души, — всего лишь остов или труп.

В анатомическом театре вскрывают трупы. Это необходимо для медицины. Формальный метод, конечно, тоже необходим для поэта, но не надо забывать, что это только анатомический театр для более успешной работы с живым организмом поэзии.

Тем более что, начиная с 19-го века, мы уже не имеем нормативной школы типа Аристотеля и Буало, а сравнительная поэтика, изучая, статистически систематизируя отдельные приемы и особенности техники больших поэтов всемирной литературы, дает свои выводы для теории стиха. Такие выводы, продолжая быть условными, помогают нам более объективно воспринимать силу мастерства того или иного поэта.

А потому знакомство с теорией литературы столь же полезно писателю и поэту, как изучение законов («законов» тоже в кавычках) своего родного языка.

Краткое знание техники стихотворного ремесла никого не может сделать поэтом, но любого поэта оно освобождает от случайного изобретения уже давно изобретенного велосипеда.

Мне вспоминается, что в последних классах гимназии я уже довольно бойко и легко писал стихи. Но после первых лекций Брюсова в Высшем Литературно-художественном Институте неожиданно понял, что теперь окончательно разучился писать.

Всё это было вроде сказки о сороконожке, которая, задумавшись, в каком порядке при быстром беге она переставляет свои сорок ног, вдруг разучилась не только бегать, но и вообще передвигаться с одного места на другое.

И лишь через длительное время, пропустив через собственную плоть и кровь всю эту стихотворную фармацевтику, я почувствовал, что действительно окреп, возмужал и могу с новой силой вернуться к своей беспечной Музе.

Поэтическое творчество так же, как любой другой вид искусства, слагается из двух основных элементов — вдохновения и мастерства, иначе говоря — из интуиции и трезвого, чисто рационального контроля.

Примитивное и, к сожалению, до наших дней широко практикуемое деление художественного произведения на форму и содержание, на технику и тематику — порочно и бессмысленно. Так как не только в конечном результате форма неотделима от содержания, но и в самом созидательном процессе происходит деформация замысла под давлением материала.

А рождение окончательной формы требует не только технических знаний, но и огромного чувства меры, вкуса, то есть того же интуитивного постижения гармонии.

Говоря о поэзии как искусстве, мы невольно выдвигаем на первый план жанр лирики, ибо лирическая поэзия является наиболее чистым видом словесного искусства. И если в художественной прозе и даже в поэтическом эпосе и сатире возможен некий скромный процент дидактики и той или иной проповеднической тенденции, то для лирических стихов это смертоносно.

И тем не менее, лирика — это не одни сладкие вздохи и возвышенные мечтания. Кроме лирики романтической есть лирика буйного разгула и горьких сомнений, лирика сарказма, отчаяния и трагедии. И, наконец, лирика символов с тютчевским касанием миров иных:

Ты бурь уснувших не буди,

Под ними хаос шевелится.

Вспомним Лермонтова, Бодлера, Блока, Моргенштерна, Ахматову, Ходасевича или эмигрантские стихи Георгия Иванова. Всё это ни коим образом не сладкий лимонад.

Георгий Иванов пишет:

Зазеваешься, мечтая,

Дрогнет удочка в руке —

Вот и рыбка золотая

На серебряном крючке.

Так мгновенно, так прелестно —

Солнце, ветер и вода,

Даже рыбке в речке тесно,

Даже ей нужна беда:

Нужно, чтобы небо гасло,

Лодка ластилась к воде,

Чтобы закипало масло

Нежно на сковороде.

И еще:

Мы не молоды. Но и не стары.

Мы не мертвые. И не живые.

Вот мы слушаем рокот гитары

И романса «слова роковые»

О беспамятном счастье цыганском,

Об угарной любви и разлуке,

И — как вызов — стаканы с шампанским

Подымают дрожащие руки.

За бессмыслицу! За неудачи!

За потерю всего дорогого!

И за то, что могло быть иначе,

И за то — что не надо другого!

Представление о поэзии только как о чем-то возвышенном было поколеблено уже в эпоху расцвета романтизма. Пушкин как бы с усмешкой говорит об этом:

Лорд Байрон прихотью удачной

Облек в прекрасный романтизм

И безнадежный эгоизм.

Поэт никогда не вливает в мертвые формы своего, изготовленного рассудком замысла. И замысел, и форма рожда­ются одновременно в том ритмическом дрожании, которое обычно уже предваряет процесс созидания.

Поэт ищет и находит полные живых звуков слова для выражения только своего и обязательно по-своему звучащего явления:

О, если б знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда…

(Ахматова)

У Пушкина иначе, но по существу то же:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв.

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв…

* * *

Отметим еще, что любой мастер — далеко не полный, не абсолютный хозяин над творимым произведением. Он обязан считаться и уступать капризам материала. Мрамор, звук, цвет и свет предъявляют свои, иногда весьма решительные требования.

Но и кроме взаимодействий рождающейся формы с нравами материала, невзирая на контроль разума и как бы наперекор рассудку, в творческом процессе происходят явления настолько сложные и по самой сути своей загадочные, что граничат с ясновидением и пророчествами. Быть может, в этом и заключена тайна рождения таких произведений, которые по духовной насыщенности сильнее и выше способностей своего родителя. Так вырастают идеи и образы, непредвиденные сознанием мастера, и кажется, что они будто и не по плечу автору.

Если допустить, что в наши дни появился воскресший из мертвых Достоевский, и мы предоставили бы ему лучшие исследовательские книги о нем, — вероятно, жадно проглотив сотни страниц, Федор Михайлович развел бы руками и сказал:

— Что вы, господа, я никогда ни о чем подобном и не помышлял.

И очевидно:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботы суетного света

Он малодушно погружен.

Молчит его святая лира,

Душа вкушает праздный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он…

А потому романтический образ жреца, присутствие Музы и параллель с подвигом пророка даже в наш антигероический век остаются в полной силе, по крайней мере, для самих поэтов. Только у нас те же образы принимают зачастую более будничную и жалкую окраску.

Но по-прежнему:

Лишь Музы девственную душу

В пророческих тревожат боги снах.

В научных работах из области психологии творчества не раз отмечалось, что творческий процесс во многом близок к сновидениям. Только сновидения эти находятся под контролем мастера, автора, художника. Но иногда это и не контроль, а всего лишь палочка опытного дирижера.

Отсюда и проблески предвидения в лирической поэзии. Например, предвидение своей трагической смерти у Есенина:

В осенний вечер под окном

На рукаве своем повешусь.

И то же у Гумилева в стихотворении «Рабочий»:

Пуля, им отлитая, просвищет

Над седою вспененной Двиной.

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою. Она пришла за мной…

Приведу всего два небольших эпизода из своей поэтической практики, которые, думается мне, как-то иллюстрируют общность творческого процесса со сновидениями.

Не далее как этим летом мы с женой отдыхали в Канаде, в бунгало на берегу огромного озера. В местах, дотоле нам неведомых.

Ночью во время страшной грозы пришлось выключить электричество и зажечь свечку, вокруг которой закружились мошки.

— Лучше потушим! — предложил я.

– Удивительно, ведь всё это совсем как в твоем стихотворении, — сказала жена.

Стихи эти были написаны в Нью-Йорке, в то время, когда ни о каком отдыхе на лоне природы мы еще и не думали.

Вот они:

Тщеславие вотще,

Без крыл вотще паренье.

Как мошка на свече,

Сгорает вдохновенье.

Струится легкий чад

От фитиля к окошку,

А за окошком сад

И ночь… И снова мошка.

И снова тот же бред

Мою терзает лиру.

Потушим лучше свет:

Пусть ночь войдет в квартиру.

Другой эпизод произошел тоже у озера… Прошлой зимой я написал короткое стихотворение о зависти. В замысле его меня волновало чувство грусти, что не всё у меня «как у людей», и в то же время было гордое сознание своей обособленности от обыденного мира.

Но во время творческой работы сразу же во втором стихе, неизвестно откуда и зачем, появилась у меня отвратительная мокрая крыса. Бороться с ней было уже поздно. Она органически вошла в лирическую ткань стихотворения.

И вот много позднее, блуждая по притокам дикого озера и не размышляя ни о какой поэзии и тем более о зависти, опускаюсь на камень. И вижу: выходит к берегу облезлая старая крыса с лысым хвостом.

Наши глаза встретились. Было ясно, что пришла она из моего стихотворения.

Я схватил камень. Крыса исчезла…

Вы скажете: случайность. Возможно… Но разве не случайность, что одни люди любят поэзию, а другие…

Но не будем ссориться.

В заключение скажу, что любой вид большого искусства всегда и везде в основе своей является религиозным — не по темам, не по методам, а именно по существу.

И в этом плане лирическая поэзия ни в коем случае не проповедь и не назидание; вернее — исповедь, и не перед людьми и обществом, а перед Единым Богом:

Тебе Единому согреших

И лукавое пред Тобой сотворих.

От псалмов Царя Давида можно провести прямую линию к лирическим стихам Баратынского, Пушкина, Ахматовой, к любым образцам подлинной лирики.

Для иллюстрации прочту всего два маленьких стихот­ворения, которые по мотивам своим стоят совсем в сторо­не от церковного мира, но в то же время они религиозно покаянны.

Пушкин:

Когда б не смутное влеченье

Чего-то жаждущей души,

Я здесь остался б наслажденье

Вкушать в неведомой глуши.

Забыл бы всех желаний трепет,

Мечтою б целый мир назвал

И всё бы слушал этот лепет,

Всё б эти ножки целовал.

И Баратынский:

Желанье счастия в меня вдохнули боги;

Я требовал его от неба и земли

И вслед за призраком, манящим издали,

Не ведая куда, прошел я полдороги.

Довольно, я устал, и путь окончен мой!

Счастливый отдыхом, на счастие похожим,

Стою задумчиво над жизненной стезей

И скромно кланяюсь прохожим.

Тут женские ножки рядом с чего-то жаждущей душой в стихотворении Пушкина и смиренная мудрость (в стихотворении Баратынского) не выдуманы авторами: такое необходимо было иметь в себе и вынашивать долго с мучительной болью.

Отсюда становится ясно, почему все попытки опоэтизировать готовые проповеднические замыслы оказываются несостоятельными в лирике. Истинная лирика так же, как молитва, не терпит никакой дидактики, ни малейшей нарочитости. Она только вскрывает, показывает, обнажает душу, но никого не поучает и не пропагандирует.

Спорить о преимуществах того или иного жанра в поэзии бессмысленно: «Равны все музы красотой, / Несходство их в одной одежде».

Но от имени всех лириков Пушкин говорит:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв.

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв…

Январь, 24-го дня 1969 года Вечер в Рахманиновском зале

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Звездные пути

Из книги Каменный век был иным… [с иллюстрациями] автора Дэникен Эрих фон

Звездные пути Образно говоря, на наш Земной шар надет венок из невидимых линий, покрывающих огромные пространства. Это — одна из великих загадок, которую минувшее оставило нам, людям. И это обращение прошлого к современности сохраняет свою силу и сегодня, ибо отдельные


ПУТИ ИСКУССТВА

Из книги Об искусстве [Том 1. Искусство на Западе] автора Луначарский Анатолий Васильевич


НАЧАЛО ПУТИ

Из книги Сотворение Карамзина автора Лотман Юрий Михайлович

НАЧАЛО ПУТИ Самый простой и безболезненный вид разрыва был отъезд. Тем более, что планы путешествия Карамзин строил давно, и эти планы были известны в масонской среде и даже, видимо, первоначально одобрялись. Первый биограф Карамзина, опиравшийся, в частности, на устную


Пути Бога

Из книги Око за око [Этика Ветхого Завета] автора Райт Кристофер


Итог пути

Из книги Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века) автора Лотман Юрий Михайлович


ПУТИ ТРАДИЦИОНАЛИЗМА

Из книги Пути и лица. О русской литературе XX века автора Чагин Алексей Иванович

ПУТИ ТРАДИЦИОНАЛИЗМА Обращение литературы зарубежья к идее преемственности, объединение ее (в 1920-е годы) во взятой на себя мессианской роли хранительницы национальной литературной (культурной) традиции явилось выбором и неизбежным, и непростым. За ним стояло, конечно, и


Пути развития

Из книги Богини в каждой женщине [Новая психология женщины. Архетипы богинь] автора Болен Джин Шинода


Пути развития

Из книги Французские тетради автора Эренбург Илья Григорьевич


Пути развития

Из книги Чёрная кошка автора Говорухин Станислав Сергеевич


Пути развития

Из книги Лики России (От иконы до картины). Избранные очерки о русском искусстве и русских художниках Х-ХХ вв. автора Миронов Георгий Ефимович


2. НА ПУТИ К МЕМУАРАМ

Из книги автора

2. НА ПУТИ К МЕМУАРАМ В 1956 году Эренбург напечатал в «Знамени» вторую часть повести «Оттепель», разочаровавшую многих читателей; спустя какое-то время он даже заговорил о том, что собирается писать третью часть, но, поразмыслив, отказался от этого. Более того, в


На пути к палитре

Из книги автора

На пути к палитре История искусства – наука удивительная. Чем больше её изучаешь, тем острее ощущение, что непознанного остаётся ещё больше…По семейным обстоятельствам я не мог по окончании школы поехать в Москву поступать на отделение истории искусств истфака МГУ. В