Ничего себе патриоты!

Ничего себе патриоты!

Уже написано, что ПАТРИОТИЗМ англичан считается чуть ли не доминирующей особенностью их характера, основой основ, которая насквозь пронизывает английскую душу. Так ли это? Или это больше плод воображения самой нации, которой, как и любой нации, хочется выглядеть достойнее и лучше? Оставим открытым этот вопрос, лишь заметим, что патриотизм не мешал многим англичанам активно сотрудничать с советской разведкой.

Обычно в Англии реагируют на это гораздо нервнее, чем предписано национальным характером, некоторые брызжут слюной, клеймят наших агентов, и слово «предатель» постоянно витает в воздухе. А почему, собственно, тайный коммунист и агент КГБ не может быть патриотом Англии? Или нацист? А как назвать прославленного сатирика и, бесспорно, патриота, автора «Дживс и Вустер» П. Вудхауса, который, согласно недавно опубликованным архивным материалам английской контрразведки, вел из Парижа профашистскую пропаганду и получал от немцев ежемесячную зарплату? В родную страну он не вернулся, опасаясь суда, и спокойно дожил до девяноста трех лет в США. Между прочим, его перу принадлежат следующие слова: «Мне нравится чистый, сильный, честный англичанин, который смело может взглянуть смерти в лицо и добавить в свой взгляд еще немного свинца». Что двигало чистокровным аристократом, сыном видного министра-консерватора Питера Эмери, в 1944 году повешенным в лондонской тюрьме за вполне идейный шпионаж в пользу немцев?

Советские агенты 20—30-х годов боролись за свою социалистическую Англию против Англии Чемберленов и черчиллей. Бушевал экономический кризис, росла угроза германского фашизма, и многие англичане повернули свои головы к СССР, именно тогда в британском истеблишменте появилась «великолепная пятерка» советских агентов: Ким Филби, Дональд Маклин, Гай Берджес, Джон Кернкросс, Антони Блант и еще целая вереница раскрытых и нераскрытых агентов. Вот записка из архивного дела КГБ, составленная нашим агентом, сотрудником Форин-офиса Маклином: «Мои дорогие товарищи! Передавая мне сегодня вечером подарок, тронувший моё внимание, Макс согласно полученным указаниям сказал, что этот подарок должен рассматриваться как выражение благодарности партии. Он говорил со мной о верности, преданности и заслугах. Я благодарю партию и моих партийных друзей не только за подарок, но и за комплименты. Партия не ошибается, считая, что я стараюсь выполнять мои обязанности. Я вспоминаю Теодора[38], отдавшего свою жизнь в Испании. Именно он, будучи спрошен, что в нашем мире доставляет ему наибольшую радость, ответил: «Существование Коминтерна». Я могу сказать, что не представляю себе, как возможно в моей стране жить человеку, уважающему своё человеческое достоинство, без того, чтобы не работать на партию».

Всё очень просто: в служении партии и есть великий патриотизм. Попутно заметим, что когда после войны руководство советской разведки решило установить для каждого из «пятерочников» солидную пенсию, они в один голос от этого отказались…

Идейно-религиозная борьба всегда раздирала Англию, и идеи коммунизма не свалились с неба. Уже в XIII (!) веке в Англии появилась утопия — поэма «Страна Кокейн», в которой текли винные реки, высились дома из пирогов и сахара, улицы были вымощены пирожными, лавки торговали бесплатно, жареные гуси бродили по городу и предлагали ими полакомиться, а жаворонки в масле падали с неба как манна.

Разве не Томас Мор, возвышенный до лорда-канцлера Синей Бородой — Генрихом VIII, написал коммунистическую «Утопию»? Разве не англичанин Роберт Оуэн, один из отцов утопического социализма, создавал коммуны и кооперативы и проповедовал равенство? Были и практики — строители коммунизма, например, во времена Кромвеля витийствовал вождь «диггеров» Джерард Уинстэнли, считавший землю общественной собственностью, и яростные разрушители капитализма, вроде луддитов.

В конце концов, именно в Англии и на английском примере Маркс и Энгельс создали свои теории, считая эту страну давно созревшей для социалистической революции. Но как утверждал проницательный Бисмарк, «для социализма нужно выбрать страну, которую не жалко». Англию было жалко. Идеям социализма симпатизировали Герберт Уэллс, Бернард Шоу, первый лейбористский премьер-министр Рамсей Макдональд, Джордж Орвелл, создавший впоследствии антитоталитарные сатиры «Скотный двор» и «1984», член комсомола Деннис Хили, будущий министр обороны и энтузиаст НАТО. Да что там интеллектуалы, что там лейбористы! Британский шпион Сидней Рейли в личном письме писал своему коллеге и другу Роберту Брюсу Локкарту, известному ненавистнику большевиков: «Я считаю, что, пока эта система содержит практические и конструктивные идеи более широкой социальной справедливости, она должна постепенно завоевать весь мир».

Тут меня тянет на лирическое отступление и апологию нашего агента, моего друга, чистокровного англичанина Джона Причли.

Назойливо звенят в голове строчки Э. Багрицкого:

Мы ржавые листья

На ржавых дубах…

Чуть ветер,

Чуть север —

И мы облетаем.

Чей путь мы собою теперь устилаем?

Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?

— Эх, Майкл, это жуткая история! Во время наступления генерала Роммеля в Арденнах мы попали в «мешок» и остались без продовольствия. Конечно, в запасе были овсянка и даже шоколад, но что такое солдат без мяса? Мы же не русские, которые могут питаться березовой корой и после этого еще бежать в атаку. В роте я отвечал за провиант и дружил с поваром, славным парнем из Йоркшира. И вот однажды он пригласил меня на кухню, достал мясо и отрезал мне кусок. «Как вам это нравится, капитан Джон?» Я проглотил и облизнулся от удовольствия. «Где вы достали такое чудесное мясо, Питер?» Повар улыбнулся и хитро мне подмигнул. «Знаете, что это, капитан Джон? Это кошка! Я сварил кошку!»

И он оглушительно захохотал, хлопнув меня по руке, откинулся на спинку стула и несколько секунд трясся в смехе, повторяя «кошка» и приглашая меня оценить эту необыкновенную историю. Я и оценил, хотя слышал ее много раз; без кошки не обходилось на наших затяжных встречах за бутылкой скотча, который Джон Причли любил пить на русский манер, не разбавляя водой и наливая почти полный бокал — так и тянули мы самозабвенно чистый скотч, пока не пустела бутылка, медленно и сладко. Лицо его багровело, и казалось, что он прибыл с солнечного Лазурного берега, глаза сужались, блестели хитринками; после каждого глотка он гладил свою лысоватую голову, артистично выбрасывал прямо из пачки в рот легкую сигару (из тех, которыми смолят даже пауперы, поскольку они дешевле сигарет) и радостно щурился сквозь дым.

Мы редко, но метко встречались, часто не в Англии, а на европейских курортах, тянуло не к целебным водам и стадам желтых больных, а туда, где дремлет полиция, одурманенная высокогорным кислородом. Под звон ледышек в бокале наши рандеву затягивались, как любовные свидания: он привозил документы и наговаривал кое-что на диктофон.

Всю юность вкалывал на шахте, бастуя против эксплуататоров и равняясь на первую в мире пролетарскую державу, где с владельцами заводов, шахт, пароходов особенно не церемонились. Правда, к Вождю относился с пренебрежением: нет! он не осуждал кровь и репрессии, как многие медузоподобные либералы, он возмущался тем, что Сталин похоронил мировую революцию и породил новый класс. А это — новые эксплуататоры, и они непременно рано или поздно вырвут зубами и когтями национализированную собственность и сделают ее частной (я, дурак, спорил, но, как мы видим, Джон оказался прав).

В 1937 году он ринулся в Испанию на схватку романтиков-республиканцев и восставших колбасников (и аристократов) — фалангистов, влился в боевые ряды Интернациональной бригады, получил пулю в плечо от франкистов и еле-еле избежал пули в затылок от советских чекистов, беспощадной метлой очищавших республиканские ряды от троцкистской и анархистской нечисти. После триумфа каудильо еле унес ноги, но вскоре обрушилась Вторая мировая и английские власти на всякий случай интернировали Джона Причли: черт знает, какие фортеля мог отколоть поджигатель мировой революции! — в мирное время вещай себе на уголке спикеров в Гайд-парке, мели, Емеля, твоя неделя, а когда война…

После войны он окончательно испортил отношения с надеждой всего передового человечества, яростно выступив против оккупации Восточной Европы и чисток а-ля Сталин, и, конечно, в защиту венгерских мятежников в 1956 году, за что был отлучен от торжественных приемов в советском посольстве. К этому времени он уже приобрел статус члена палаты общин от лейбористской партии, примкнув к ее левому крылу, которое не жаловало ни «правых», ни «советских», ни своих коммунистов. Но почил вождь народов, Страна Советов сменила гнев на милость, и не слишком зловредных лейбористов снова приняли в лоно и допустили в совпосольство — ведь святое знамя Интернационала не виновато, если к нему прикасались грязные руки.

Двухпартийная система

Причли не давал мне почивать на лаврах и обуржуазиваться в сытой Англии.

— Посмотрите, как живет рабочий класс, пообщайтесь с трудящимися! Побродите по тусклому, обшарпанному Ист-Энду, зайдите в квартирку, где ютятся по несколько человек, вокруг нищета, и люди еле сводят концы с концами, болеют и мрут как мухи! А от сырости и грязи везде паутина, под ногами наперегонки бегают тараканы и крысы. Вот вам истинная Англия, это не ваш Гайд-парк и омары в ресторанишке «Прюнье»!

Стыд охватывал меня, и из цветущего Уэст-Энда я перемещался на «трубе» в Уайтчейпл и прилегающие к нему кварталы: дома грязноватого цвета, навалы белья на веревках, суетливые женщины со злыми взглядами, крикливые дети с голыми задницами — стыдно сказать, но испытывал я только омерзение, хотелось дать деру и никогда больше не видеть эти рожи. Правда, в Москве с трудящимися мне тоже не везло, да и где их найти, идеальных рабочих? Прилеплялись порой в пивных, но мычание было взаимным. В основном пролетариат проявлялся во времена капитального ремонта, засорения канализации и всевозможных протечек и утечек: пролетарии вваливались, качаясь и дыша перегаром, топали грязными сапогами по паркету, нагло и приторно выпрашивали деньги и совсем не походили на рабочую династию Журбиных, воспетую в советской литературе.

Конечно, из уст моих ни разу не вырвалось ни слова критики в адрес славных рабочих, однако мне становилось не по себе, когда Джон превозносил достижения Советского Союза. Тогда я деликатно замечал, что у нас немало серьезных проблем. В ответ Джон махал рукой и смеялся: «Конечно, у вас есть проблемы! Но они временные. Не забывайте, какой разрыв всегда был между Россией и Англией! Вы же покрыли его в кратчайший срок, даже враг России Черчилль признавал, что вы прошли путь от сохи до полета в космос в мгновение ока!»

К мнению Черчилля я прислушивался с почтением и с удивлением: как он смог поверить Сталину на переговорах в Ялте? Неужели он действительно считал, что жестокий диктатор намерен соблюдать соглашения? Мне повезло однажды увидеть кумира всей Англии, жившего рядом с Гайд-парком и в назначенный час позировавшего почитателям. Он стоял, как скульптура, в окне своего особняка, из предельно растянутого рта торчала пресловутая сигара (все это при хорошем воображении напоминало улыбку), внизу щелкали камерами фотографы и жидко аплодировала кучка людей. Позже на одном из банкетов я встретил личного секретаря Черчилля, объяснившего, что его патрон давно уже не пил и не курил, а сигару ему вставляли в рот для сохранения имиджа — зачем ранить чувства консервативных англичан, привыкших к неизменности привычек своего лидера?

— Англия заснула! — жаловался Джон и тяжело вздыхал. — Весь мир идет к социализму, а она спряталась в свой панцирь, как черепаха, и спит в своем дремучем прошлом. На миг она проснулась во время войны. Майкл, вы не представляете, как я хохотал в Арденнах, отведав кусок мяса… «Знаете, что это такое, капитан Джон? — спросил кок. — Это кошка, самая настоящая кошка, представляете, кошка!» Кажется, я это уже рассказывал…

Особенно Джон ненавидел интеллектуалов Оксфорда и Кембриджа (сам он лишь окончил школу, что не помешало ему написать несколько книг на темы парламентаризма), а британскую прессу просто не выносил на дух, считая насквозь лживой и продажной.

Джон был помешан на конспирации, словно соратник Дзержинского и Красина, и мне не приходилось проводить его через университеты. Такие люди привержены тайне от рождения: они скорее удавятся, чем расскажут, что вчера покупали трусы в универмаге «Вулворт» или пили чай с лимоном у тещи, — ничего лишнего! никаких деталей! privacy доведено до предела. Однажды я пришел на явку раньше времени, решил немного погулять в соседнем Ричмонд-парке и на безлюдной тропе внезапно столкнулся с Джоном. Я приветливо улыбнулся ему, но он прошел мимо с каменным лицом и даже глаза не скосил в мою сторону. А как же еще? Ведь явка в другом месте! Но и там с гвоздикой в петлице (опознавательный признак!) он не рухнул сразу в мои объятия, а предварительно ощупал взглядом респектабельную «Таймс» у меня под мышкой (опознавательный признак!), выжидал, ожидая вопроса, как пройти к пабу «Утюг и красавица» (пароль!), затем беззаботно ответил, что он не местный, а из Ливерпуля (пароль!), и только тогда официально и холодно пожал мне руку, словно я действительно подвалил к нему случайно и жажду пройти и напиться в каком-то паршивом «Утюге». Шпионские игры со временем раздражают, и я однажды тактично проехался по поводу его суперконспиративности, за что и получил в нос:

— А что, если вражеская служба выпустила на встречу вашего двойника, сделав ему пластическую операцию? Как же без пароля и опознавательных знаков?

Больше я не проезжался.

— Майкл, я с ужасом думаю, что вы уедете! Наши встречи словно кислород для меня — ведь я люблю Россию! Боже, вы не представляете себе, как трудно дышать в этой ужасной Англии: все проникнуто лицемерием, вокруг лживые интеллигенты, продажные политики, fucking вруны и ничтожества! Послушайте, почему бы мне не поехать в отпуск на вашу родину? Поразительно, но я там ни разу не был, а ведь эта страна моей мечты…

— Может быть, лучше отдохнуть в Италии?

— Ненавижу кьянти!

— Пейте водку!

— Интересно, что подумает официант, если я буду пить русскую водку? И вообще эти макаронники такая же дрянь, как и поганые британцы. Знаете, что самое ужасное в Англии? Предсказуемость. Вы не представляете, как тоскливо быть твердо уверенным, что завтра ровно в восемь утра к дому подвезут молоко и поставят у порога. В аккуратных бутылочках! Именно поэтому в Англии никогда не произойдет революции. Нет, я должен увидеть башни Кремля, зайти в Мавзолей и помолчать у тела товарища Ленина…

Тогда я запускал в игру козырную карту конспирации: его визит не останется без внимания английских спецслужб, а это нежелательно и может повредить интересам Дела, кто знает, коварные враги могут подстроить и провокацию.

— Пусть катятся к собакам! Мне ничего не страшно. Неужели я так и умру, не увидев России?

Визиты своих людей в СССР мы не приветствовали не только из-за соображений святой конспирации: некоторые осторожные головы сомневались в полезности соприкосновения агентов с реальностями цветущего социализма. Одни ожидали увидеть сущий рай, но случайно попадали в районы, где их донимали разнузданные алкаши или разные жалобщики; другие приходили в ужас от зашоренности своих российских единомышленников, наконец, не радовал советский сервис, дававший сбои даже в элитных местах, испорченные лифты и вечно текущие краны.

Краны, мои краны! Конечно, и на капиталистическом Западе хватает черных пятен, но как тут не вспомнить о поездке в Ленинград критика истеблишмента, английского драматурга Джона Осборна? Обшарпанный гостиничный номер, пятна от протеков на потолке, сломанный унитаз и отключение воды в самый горячий момент, скрипучая кровать под пейзажем с непременными березками, словно они растут только в России, наконец, толпа начальников и гидов, занудно разъяснявших достижения советской власти. Осборн обиделся на всех и вся, плюнул и уехал; конечно, слабак, пижон, интеллигент говяный, такие шарахаются от революции, лишь унюхав запах пороха. Уехал и в оглянувшемся гневе наскребал массу злобных антисоветских статей, чем нанес непоправимый политический ущерб державе и ее гражданам.

Однако лагерь неисправимых оптимистов занимал позиции более прочные: само пребывание в СССР — величайшее счастье для любого прогрессивного(!) человека, оно дает заряд на всю жизнь. Наконец, вода подточила камень, и Джона пригласили от лица Парламентской группы Верховного Совета СССР. Всё законно и под хорошим соусом — ведь парламентарии всего мира только и делают, что общаются в миролюбивых целях, попивая шампанское за счет налогоплательщиков.

В стольный град я вылетел раньше, дабы тщательно подготовить программу долгожданного визита. Сверхзадача свежеиспеченного Константина Сергеевича заключалась в постановке спектакля, который резко оживил бы КПД Джона Причли. Сначала всесторонняя диспансеризация в цековской поликлинике с самой современной техникой. Тут легкий конфуз: оказалось, что наш VIP ни разу в жизни не был у врача, ничего не слышал о продвинутой аппаратуре и впервые столкнулся с рентгеном и кардиограммой. Гражданин мастерской мира напряженно наблюдал, как врач простукивал ему молоточком суставы, и чуть запаниковал, когда психиатр быстро потребовал смотреть на кончик карандаша и стал водить им у самого носа карандашом — это вам не наступление в Арденнах!

— Неужели всё это бесплатно? Можно только позавидовать советским рабочим, получившим такие условия жизни!

Политическую часть решили не перегружать: естественно, Мавзолей, Кремль, но не больше — Джон и так идейно подкован, пусть лучше поживет в свое удовольствие, нельзя же вечно крутиться в изнурительной политической борьбе…

Очищенная от издержек советского быта гостиница, где все было не по душе неблагодарному, хотя и прогрессивному писателю Джону Осборну, ресторан с западной и восточной кухней (повар самолично интересовался у клиента, не переложил ли он в плов крабов), черный, зашторенный «ЗИЛ», Большой театр и прочие мелочи.

— Никогда не видел такой красоты! — говорил Джон. — А посмотрите на москвичей: сколько энергии, сколько уверенности у них в глазах, разве можно сравнить с англичанами?

С Джоном встречались и угощались различные бонзы, разговоры вертелись вокруг глобальных проблем: разоружение, спасение от голода вьетнамцев, ограничение власти американских монополий на Ближнем Востоке.

— Ваших людей отличает широта ума! — восхищался Причли. — В Англии политики обычно не мыслят категориями выше цен на мясо или размера налога. Скажите, а жив ли еще журналист Эрнст Генри? Он в конце тридцатых работал в Лондоне, и мы с ним не раз выпивали в пабах.

Я живо навел справки: Эрнст Генри, в миру Семён Ростовский, работал на НКВД в Англии в качестве советского корреспондента, а затем, как положено, отсидел свое в сталинских тюрьмах, а ныне разил поджигателей войны в своих международных фельетонах. Принял он нас в комнатушке, заставленной книгами, в коммунальной квартире в Шмитовском проезде, одет был в пуловер и мятые просторные штаны (видимо, Англия заразила таким стилем не только меня) и говорил свободно, легко отходя от принятых идейных тезисов.

После этой встречи Причли совсем размяк и преисполнился.

— Давненько я не имел такой содержательной беседы! — повторял Джон в машине. — Какая скромность! Какая честная бедность! Он совершенно не изменился, и я уверен, что он не выберется из своей комнатушки, пока в СССР не останется ни одной коммунальной квартиры!

Но что столичная житуха по сравнению с голубым морем, сводом гостеприимных гор с водопадами и озерами и тающими во рту бараньими шашлыками? Особняки санатория ЦК в Сочи, осмотр отечественного курорта, особенно профсоюзной здравницы шахтеров, — где найти подобное в Англии и во всем мире?

— А где вы обычно проводите отпуск? — (Это сопровождающий толстяк — профсоюзник, спускавшийся в шахту лет сорок назад.)

— Обычно во время парламентских каникул я еду домой, там я родился и вырос, от покойных родителей мне достался домик. Лондон — не для нашего брата, он для ротшильдов и разных университетских сморчков, не нюхавших жизни. У меня небольшая квартира в Патни, на неё частично выделяет деньги палата общин. Иногда с женой мы на несколько дней выезжаем погреться в Брайтон, там живем в трехзвездочном отеле у набережной. Однажды целую неделю провели на острове Мэн, но там для нас в разгар сезона дороговато.

— У вас нет санаториев? — обмяк толстяк от удивления.

Единение Джона с отдыхающими шахтерами требует пера Шекспира и Диккенса, вместе взятых, единство пролетариата было мощным: пили даже у санаторного фонтана, а потом чокались со статуей Серго Орджоникидзе.

Но крещендо еще впереди, пока пианиссимо, тишь да гладь, еще не вечер, еще не грянул оркестр и не рухнули на паркет хрустальные люстры.

Кавказ предо мною, там раскинула руки царица Тамара, там самое верное в мире учение достойно цементировалось кахетинским и шашлыками, и гости втягивались в виртуозное песнопение, осваивали науку изнурительных тостов (грузинские спичи затмевали палату общин), привыкали пить из рога до выпученных глаз и окаменевшего рта, забывали, куда они попали (не в рай ли?), и очухивались лишь в самолете, на маршруте к родным пенатам, где еще бороться и бороться за свободу и равенство.

Теплый вечер на берегах горной речки, раскрасневшиеся секретарь обкома, Джон Причли и я. Воздух прочувственно сотрясался от «Интернационала», кристально чистая речка бурлила в тон, и нам было хорошо. Мы пели от души, устремив взоры в голубое небо, и над просторами лилось: «Мы свой, мы новый мир построим! Кто был ничем, тот станет всем!» Англичанин, русский и грузин стояли на утесе и пели, крепко взявшись за руки, слезы лились по лицу, я плакал вместе со всеми, не стыдясь, я плакал искренне, и весь мир казался добрым и человечным, и он не мог измениться, пока мы стояли в одном строю…

— Я и раньше не сомневался в превосходстве социалистической системы! — сказал Джон Причли перед отлетом в Лондон. — Но теперь я увидел всё это своими глазами и надеюсь, что в один прекрасный день в Брайтоне и Скарборо откроются санатории для наших рабочих. У меня лишь одно замечание: по-моему, слишком буржуазно подавать каждый день на завтрак зернистую икру, хотя я понимаю, что в России к ней привыкли.

Джон очень удивился, когда понял, что команда Горбачёва решила строить «социализм с человеческим лицом».

— Россия и без того человечна, а преследования «диссидентов» — в порядке вещей, в конце концов, ваша система для большинства трудящихся, а не для кучки эксплуататоров! Конечно, в Англии за политические взгляды не посадят, зато там невидимо свирепствует диктатура буржуазии, которая напропалую грабит народ и дурит ему голову.

Явки в зеленом Ричмонде, в Лондоне, в далеком горном Монтрё в Швейцарии и у собора в Упсале в Швеции. Крутые виражи на дорогах в стиле Бонда, подозрительный глаз, заковыристые пароли, шотландский виски со льдом, пугающее завывание ветра в лесу, шелест секретных бумаг — целая жизнь! — и его надтреснутый баритон: «Знаете, что вы ели, капитан Джон? Эта была кошка! Настоящая кошка!»

Верил ли он всему, что видел у нас в стране, и верил ли он вообще искренне в утопию — так и осталось для меня неразгаданной загадкой английской души.

А верил ли я сам?

Иногда кажется, что искренне верил, иногда, что просто внушил себе…

Потопчут ли нас трубачи молодые?

Взойдут ли над нами созвездья чужие?

Мы — ржавых дубов облетевший уют…

— Эдак ты разболтаешь обо всех советских шпионах! — молвил Кот. — Славное дело! За это королева может пожаловать тебе пэра или подарить блюдце молока, если, конечно, ты укажешь настоящие фамилии, а не будешь врать как сивый мерин. Но, наверное, такие энтузиасты, как твой друг, уже на вес золота.

Что говорить! С усилением дискредитации советской системы и коммунизма поток желавших сотрудничать с КГБ на идейной основе серьезно иссяк, постепенно вымерли и ржавые листья, и ржавые дубы…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

О НЕМ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ПРОЧЕСТЬ

Из книги Эссе, статьи, рецензии автора Москвина Татьяна Владимировна

О НЕМ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ПРОЧЕСТЬ То есть если вы купили в метро журнал "Огонек", где на обложке О.М., то, конечно, у вас его никто не отнимет. А не купили - ну, все. Я пришла в театральную библиотеку с целью прочесть то, что до меня написали про О.М. предшественники. Не люблю писаний


Ничего, кроме славы

Из книги Судьба цивилизатора [Теория и практика гибели империй] автора Никонов Александр Петрович


2.7. Ничего

Из книги Метафизика пата автора Гиренок Фёдор Иванович

2.7. Ничего Вот Бисмарк. Он ходил по полю ничейности. Ходил и понял, что это поле ничего. И это жест. А вот Я. Как я живу? Тоже ничего, т. е. в патовой связи с онтологическим нулем и бессубъектной ничьей. И это ничего укрывает меня от связи с ничто. Бессвязность ничего ведет по


КАК БУДТО НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ

Из книги Пришествие капитана Лебядкина. Случай Зощенко. автора Сарнов Бенедикт Михайлович

КАК БУДТО НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ ...я поручил им обоим представить к такому-то сроку краткие рефераты о поэзии Блока. Перед тем как взяться за работу, она (речь идет о поэтессе Елизавете Полонской. — Б. С.) предложила Михаилу Михайловичу совместно с нею обсудить эту тему.


2. Зрелость Алессандро Блазетти. Или итальянцы, или ничего

Из книги Кино Италии. Неореализм автора Богемский Георгий Дмитриевич

2. Зрелость Алессандро Блазетти. Или итальянцы, или ничего Всем известно, что в последнее время сообщения о проектах, предложениях, соглашениях о создании фильмов Италией «совместно» с той или иной зарубежной страной сыплются со всех сторон.Наверное, все скажут:


Нет ничего такого, что бы ни являлось товаром

Из книги Наблюдая за китайцами. Скрытые правила поведения автора Маслов Алексей Александрович

Нет ничего такого, что бы ни являлось товаром Китайцы самым удивительным образом могут все превращать в товар. Китай готов продавать все, в чем есть хотя бы малейшая потребность. Товаром становятся не только продукты производственной сферы, но и сами по себе китайские


ПАТРИОТЫ

Из книги Погаснет жизнь, но я останусь: Собрание сочинений автора Глинка Глеб Александрович

ПАТРИОТЫ Повело кота на крышу, Я его стенанья слышу. Рваны уши, хвост трубой, Рвется кот в последний бой. Горки Сивку укатали. Для меня ли, для кота ли Не житуха, а страда В наши зрелые года. У меня хоть целы уши, Ободрали только душу. Всё ж встаю во весь свой рост: Дыбом


Глава 40. Человек сам по себе не имеет ничего доброго и ничем не должен хвалиться

Из книги О подражании Христу автора Кемпийский Фома

Глава 40. Человек сам по себе не имеет ничего доброго и ничем не должен хвалиться Господи, что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его (Пс. 8, 5)? Чем заслужил человек, чтоб Ты даровал ему благодать Свою? Господи, как можно мне роптать, если Ты


ОТЧЕГО У НАС НЕ СТЫДНО НЕ ДЕЛАТЬ НИЧЕГО…

Из книги Как воспитывали русского дворянина автора Муравьева Ольга Сергеевна

ОТЧЕГО У НАС НЕ СТЫДНО НЕ ДЕЛАТЬ НИЧЕГО… «ОТЧЕГО У НАС НЕ СТЫДНО НЕ делать ничего? – Сие неясно: стыдно делать дурно, а в обществе жить не есть не делать ничего.» Д. И. Фонвизин. Вопросы Фонвизина и ответы сочинителя «Былей и небылиц.» Светское общество относилось к


2. «Ничего“ на следующий день”…»

Из книги Еврейский ответ на не всегда еврейский вопрос. Каббала, мистика и еврейское мировоззрение в вопросах и ответах автора Куклин Реувен


НИЧЕГО НЕ ПРЕДПРИНИМАТЬ (И НЕ ОСТАНЕТСЯ НИЧЕГО, ЧТО НЕ БЫЛО БЫ СДЕЛАНО)

Из книги автора

НИЧЕГО НЕ ПРЕДПРИНИМАТЬ (И НЕ ОСТАНЕТСЯ НИЧЕГО, ЧТО НЕ БЫЛО БЫ СДЕЛАНО) По моему убеждению, на Западе создалось неверное представление о понятии «не-деяния» в учении о Пути (дао) – даосизме. Основополагающим текстом этой школы, в котором рассматривается «не-деяние»,