«Перестройка» и «ускорение»

«Перестройка» и «ускорение»

После общего развала, каковым обернулась Перестройка, и бывших сторонников и соратников, и давних врагов Горбачева интересует кардинальный, судя по всему, вопрос: когда Горбачев поставил перед собой цель «разрушить систему»?

Ответ на этот вопрос не очевиден, но он лежит на поверхности.

Цель Горбачева первых месяцев его пребывания на посту генсека полностью понятна и достаточно ограниченна. Он, правда, иногда высказывался зайти очень далеко («Я пойду далеко», – задумчиво сказал он как-то своему помощнику Черняеву). Но реально это «далеко» на первых порах было очень недалеким.

Время, в которое Горбачев пришел к власти, требовало от него определения в общеполитических вопросах, поскольку еще при Черненко, с осени 1984 г., аппарат сидел над подготовкой Программы к ожидаемому XXVII съезду КПСС. Горбачев мог подключиться к поискам программных формулировок. Так, он дважды возвращал заведующему Международным отделом ЦК секретарю ЦК Пономареву проект раздела о мировом коммунистическом движении, но ясности все же не было ни у него, ни у аппарата.

Единственной коммунистической партией Европы, которая оставалась первостепенной по влиянию политической силой, была Компартия Италии, но именно с ней у КПСС сложились тяжелые отношения. КП Италии фактически заняла социал-демократические позиции и резко критиковала антидемократическую политику КПСС. В то время, когда программные комиссии вымучивали на госдачах какие-то формулировки, лидер КП Италии Натта прямо спрашивал КПСС: к кому она направляется – к Ленину или к Каутскому? КПСС могла ответить только чисто декларативным способом – конечно, к Ленину. И ничто не говорит о том, что Горбачев имел другой ответ.

При Горбачеве СССР продолжал тайно финансировать коммунистические и националистические движения, но бесперспективность «мирового коммунизма» давно была очевидной.

Сам Горбачев принял участие в партийной дипломатии с компартией Италии еще при Черненко: 12 июня 1983 г. умер лидер КП Италии Энрике Берлингуэр. Пономарев провел через политбюро очень сухое официальное сочувствие итальянской компартии, но помощник Черненко Александров-Агентов и зав. отделом информации ЦК Загладин за спиной Пономарева приняли решение послать на похороны вождя итальянских коммунистов-ревизионистов делегацию во главе с Горбачевым. Горбачев, по крайней мере, лучше познакомился с «еврокоммунизмом».

В 1985 г. отмечалось сорокалетие со Дня Победы. Это нарушало сакраментальную для КПСС проблему Сталина. В статье маршала Ахромеева по поводу Дня Советской армии, опубликованной в журнале «Коммунист», Сталину была дана очень высокая оценка. В комиссии, созданной для подготовки празднования 50-летия Победы, сцепились догматик-коминтерновец Пономарев, который Сталина тем не менее ненавидел, и сталинист Загладин. Но Горбачева все это будто не смущало. Он публично бросал реплики, полные уважения к Сталину, и это не было неискренним.

Когда затрагивалась сталинская тема, Горбачев и в более близком окружении говорил, что нужно уважать чувства народа, который любил Сталина и чтит его память.

Горбачев привычно прятался за абстракцию Народа, как все высшие руководители коммунистов, наделяя его теми чертами, которыми наделено было их собственное мировоззрение. Но была здесь и личная мотивация: уважаемый в селе дед Горбачева был старым кадровым председателем колхоза, отец вернулся с фронта, семья была коммунистической и советско-патриотичной. Ничто, казалось, не предвещало повторения хрущевских разоблачений Сталина.

Трудно описать все неясности, которые должны были быть как-то обойдены в решениях очередного XXVII партийного съезда. Эти белые пятна были очевидны всему аппарату. Но в первый период Горбачев фундаментальными проблемами не слишком проникался.

Как и каждый руководитель, Горбачев начал с кадрового укрепления тылов. В Политбюро у него были «чужаки», старики брежневской формации – Тихонов, Соломенцев, Воротников, Кунаев, Щербицкий, Романов, Гришин – и «свои», к ним относились, в частности, Лигачев, Рыжков, Чебриков, которые стали членами политбюро с апрельского пленума ЦК, Никонов, новый секретарь ЦК по сельскому хозяйству. В июне на очередном пленуме ЦК Громыко был переведен на должность главы Президиума Верховного Совета, то есть был отстранен Горбачевым от реального руководства большой политикой, а в министерстве его неожиданно для всех заменил Шеварднадзе, переведенный из Тбилиси в Москву и из кандидатов – в члены политбюро. На исходе года в круг «своих» входили Лигачев, Рыжков, Яковлев, Шеварднадзе, Медведев, Разумовский (Орготдел) и Лукьянов (Общий отдел ЦК). В начале следующего 1986 г. Горбачев заменил Александрова-Агентова новым первым помощником – Анатолием Черняевым, бывшим работником Международного отдела, верным и решительным сторонником Перестройки.

Горбачев ездил по стране, пытался во все вникать лично. Он ходил запросто улицами Ленинграда и Киева, разговаривал с прохожими. Кадровые перестановки достигли небывалого размаха.

Наиболее политически активные люди страны постепенно начинали верить в серьезность далеко идущих намерений Горбачева и сочувствовать его борьбе с «правыми», как тогда называли партийных консерваторов.

В 1985 г. уже началось оживление политической жизни, либерально-демократическая интеллигенция – пока еще в первую очередь московская – начала давление в том же направлении, на котором ее остановили после «оттепели»: пересмотр истории, критика Сталина и сталинизма. Пошли одна за другой публикации экономистов и журналистов в защиту рыночных принципов в социализме. Начали задавать критический тон на страницах журналов и некоторых газет «прорабы Перестройки» – авторы острых полемичных статей на темы недавней истории, современной политики и экономики, в которых переосмысливалась вся наша действительность. Интеллигенты разных, преимущественно либерально-демократических ориентаций сопровождали Горбачева в его зарубежных поездках и вели с ним и Раисой Максимовной откровенные разговоры за чашкой чая; здесь за 1985–1991 годы находились очень разные лица: Г. Бакланов, Ю. Белов, Д. Гранин, И. Друце, М. Захаров, М. Шатров, В. Быков, Б. Можаев, Е. Яковлев, В. Коротич, В. Чикин, И. Лаптев.[827]

Через неделю после назначения А. Н. Яковлева в отдел пропаганды Черняев, его давний приятель, передал ему машинопись повести Рыбакова «Дети Арбата» – самого полного и самого яркого произведения о безумном деспотизме Сталина в 1930-е годы. Однако даже у радикального «перестройщика» Яковлева не было выразительной реакции. Перед съездом писателей в декабре 1985 г. председатель КГБ Чебриков разослал членам политбюро информацию, в которой Рыбаков, Приставкин, Рощин, Можаев, Зубов, Окуджава были охарактеризованы как антисоветские элементы, завербованные ЦРУ. Яковлев в гневе обратился к Горбачеву; тот отправил его к Лигачеву; Лигачев тоже разгневался, но не потому, что Чебриков писал со сталинистских позиций, а потому, что это дело не КГБ, а ЦК. На съезде писателей в комнате президиума секретарь ЦК по идеологии Зимянин с едва сдерживаемой яростью запретил Евтушенко вспоминать в своем выступлении Рыбакова с его повестью.

Для Горбачева тогда не существовало всех этих проблем переосмысления истории с позиций демократии. Он исходил из другой парадигмы. Его главная цель – очищение социализма, порядок и относительная автономность кадров, способных на самостоятельную инициативу и ответственные решения.

Он не чувствовал принципиальной разницы между собой и Лигачевым потому, что ее тогда и не было. Вся критика «застоя», вся программа «Перестройки и ускорения» были сначала чисто фундаменталистскими, в духе Андропова.

Первой акцией Горбачева было позорное антиалкогольное постановление ЦК от 6 апреля 1985 г. Еще назойливее и бессмысленнее, чем в свое время Андропов, набросились новые руководители партии на мелкие нарушения рабочего режима и большое и малое пьянство. Это была донкихотова битва с ветряными мельницами, но по-настоящему кровавая. Антиалкогольная кампания была опасна потому, что касалась массового быта, а такие реформы в истории всегда были особенно болезненными и имели непредсказуемые последствия. Безусловно, не с этого «ломания людей через колено», по любимому выражению Горбачева, следовало начинать.

Характерно, что сам Горбачев и позже как-то легкомысленно отнесся к «антиалкогольным» ошибкам. Лично он никогда не был принципиальным абстинентом и не придавал такого значения искоренению алкоголизма, как, например, Лигачев. Когда позже Горбачев говорил, что перебрали меру в антиалкогольной кампании исполнители – второй секретарь ЦК Лигачев и глава Комиссии партийного контроля Соломенцев, то здесь была некоторая неискренность. Программа борьбы против алкоголизма не была чисто оздоровительно-профилактическим средством, здесь была политика. Лозунги борьбы против врагов русской нации, которые преднамеренно спаивают народ, были выдвинуты близкими к «Памяти» националистическими кругами России, в частности в Сибири, и с этими фундаменталистами Лигачев заигрывал также и позже. Радикальные «трезвенники» в новосибирском Академгородке в 1985 г. создали ДОТ («Добровольное общество “Трезвость”»), которое в начале следующего года преобразовано в историко-патриотическое объединение «Память». Новосибирская «Память» была тесно связана с московской, открыто националистической и антисемитской. Развернув дикую антиалкогольную кампанию, Горбачев пошел на уступки консервативному и фундаменталистскому крылу своей перестроечной команды, но различиям во взглядах среди своих сторонников он тогда не придавал серьезного значения.

Старики в политбюро в последние годы «развитого социализма» договорились вычеркивать слово «перестройка» везде из проектов партийных документов, где бы оно ни встречалось. Им была ближе «стабильность», провозглашенная в брежневские времена Трапезниковым. Страх и отвращение вызывало слово «стагнация»; еще во времена Хрущева оно было употреблено итальянскими коммунистами для характеристики сталинского режима, и в советской прессе в данном контексте было запрещено. Вроде бы признавая факт политической стагнации режима, Горбачев в противоположность ей в первых «тронных» речах провозглашает динамизм своей будущей политики. В противовес умонастроениям партийных консерваторов, вопреки стабильности и стагнации, Горбачев после изначально обещанного «динамизма» выдвинул летом 1986 г. на встрече с секретарями и зав. отделами ЦК лозунг-формулу: «Перестройка – это революция». Что именно нужно в себе и системе революционно перестраивать, так никогда ясно и не стало – вплоть до развала самой системы.

«Перестройка» – советский политический неологизм; дореволюционный язык знал лишь буквальное «перестраивать», но не переносное «перестраиваться». Это слово в политическом употреблении получило метафорическое и риторическое содержание и было рассчитано на эмоции, и если Горбачев так энергично ухватился за него, то скорее потому, что оно имело неопределенные раздражающие нонконформистские коннотации.

Реально же «динамизм» воплотился в ту быстро забытую цель, которая тогда получила название «ускорения». Термин этот, правда, тоже в духе коммунистического иезуитства неискренне скрывал действительность: речь шла на самом деле не о том, что движение куда-то вперед (к коммунизму?) слишком медленно и его нужно ускорить, а о прекращении падения темпов экономического роста – о лечении экономических неурядиц, которые угрожали катастрофой, об исчерпанности ресурсов в соревновании с Западом и невозможности продолжать «холодную войну». За словцом «ускорение» прятались поиски программы решительного повышения экономической эффективности. И отказаться от лозунга ускорения пришлось потому, что, кроме кадровых перестановок, ничего другого руководители Перестройки реально не придумали, и никакие кадровые перестановки не давали эффекта.

За два года Перестройки сменилось 60 % секретарей обкомов и райкомов, а положение страны из года в год становилось все хуже и хуже.

«Гласность» – опять же эвфемизм, заимствованный из эпохи реформ Александра II, выражение, которое означало некоторую свободу слова, ограниченную наивысшими разрешениями. О том, что поначалу серьезной «гласности» Горбачев не имел в виду, свидетельствует преступное поведение Кремля в дни Чернобыльской катастрофы. Ведь тогда именно Лигачев предлагал открыто сказать о положении вещей, и именно Горбачев, поддержанный, кстати, Яковлевым, настоял на режиме секретности относительно чернобыльских дел. И это совсем не какое-то новое оригинальное решение: это традиция, так делалось всегда, не только касательно сопоставимой с Чернобылем Челябинской катастрофы 1957 г., но и относительно каждой мелкой дорожной аварии или каждого криминального преступления. Так держал себя царь Николай II после Ходынки. Это было постоянное оптимистичное выражение лица мертвенной системы. Угрожая Щербицкому исключением из партии в случае отмены первомайской демонстрации в Киеве и запрещая эвакуацию детей из города, Горбачев и его перестроечная команда действовали точь-в-точь так, как делалось при Брежневе, при Хрущеве и при Сталине, им и в голову не приходило, что они совершают преступление. Натиск политически заангажированных писателей и других интеллигентов в направлении к свободе слова тогда нередко раздражал Горбачева так же, как и неспособность и старых, и молодых партийных кадров эффективно руководить экономикой.

Нужно сказать, что этот период быстро остался позади, и уже на протяжении 1987 г. произошли те изменения в политических установках Горбачева, которые решительно отделили его от фундаменталистов, олицетворяемых в его команде Лигачевым.

Формирование и усиление основного протестного мотива в массовом сознании находило соответствие в эволюции среды, в которой неопределенные умонастроения общественных слоев приобретают вид политических концепций и порождают политические структуры.

В СССР этой поры и в политическом руководстве, и вне его, и в партии, и вне партии сложилась среда, в которой артикулировались массовые политические настроения и находили формулировку соответствующие политические концепции. В этот процесс были втянуты и определенные круги «аппарата». Со временем в больших городах один за другим создавались разные «клубы» в поддержку Перестройки и другие небольшие группировки, преимущественно интеллигентские и молодежные, а также группки просто беспокойных людей с повышенной инициативой и энергией, которая искала выхода.

Этот процесс, собственно говоря, имел уже тридцатилетнюю историю. Позади была бурная реакция на доклад Хрущева о «культе личности» Сталина, борьба «Нового мира» против «Октября», разгром либерально-ревизионистской оппозиции и тлеющий огонь непримиримого диссидентства, «Наш современник», первые шаги «Памяти», формирование русского трибалистского национализма в рамках борьбы против евреев и масонов, которые спаивают коренных русских и плюют им в неразгаданную русскую душу, – словом, была уже большая история неокомунистического ревизионизма и некоммунистического движения. Кроме «неформальной» и антиструктурной среды, молодежной и не очень, в активную политическую жизнь были втянуты полностью респектабельные и преимущественно партийные интеллигентские круги, которые, собственно, и формируют политическую идеологию либеральной ревизии коммунизма по чешскому и итальянскому образцам. С 1985 г. шаг за шагом явочным порядком они добывают в борьбе у слабеющей власти свободу слова и в частности толкают к экономическому либерализму – «рыночным реформам».

Академик Сахаров и близкие к нему люди, а также Гавриил Попов, Егор Яковлев, Юрий Афанасьев, Павел Бунич и другие образуют московскую политическую среду, которая активно продуцирует новую политическую идеологию демократии.

Еще раз стит отметить, что новая политическая среда была почти исключительно московской, меньше задевала Ленинград и еще меньше – другие культурно-политические центры, включая Киев. В Москве она группировалась вокруг отдельных личностей, а также журналов (литературных, а по существу, «общественно-политических») и некоторых газет.

К идейной жизни активно подключаются и люди, которые были репрессированы или по крайней мере держались в бесправном положении бывшим режимом. Одним из важных актов стало возвращение Сахарова в конце 1996 года. Об этом секретарь ЦК по идеологии Зимянин узнал задним числом, в ходе выступления Горбачева на совещании заведующих отделами ЦК. Впоследствии не стало в ЦК и Зимянина. Идеологией в политбюро Горбачев поручил заниматься Лигачеву и Яковлеву, причем Лигачев фактически стал вторым секретарем ЦК, «Сусловым Перестройки».

«Политогенная» среда все больше смещалась во внеаппаратные и даже внепартийные круги, и концепция Перестройки формировалась скорее там, а не в группе деятелей, близких к Горбачеву. Ключевым для этой концепции стали слова Гавриила Попова «командно-административная система». Преодоление «командно-административной системы» требовало политики «гласности» и рыночных реформ. Более детальная характеристика «демократического социализма» (термин этот в силу ассоциаций с идеологией социал-демократии не употреблялся, но имелся в виду) в статьях разных авторов проступала по-разному, но все в этот ранний период стремятся сохранить «завоевание социализма». Можно сказать, что массовые политические умонастроения советской – и в первую очередь московской – интеллигенции в это время приближаются к идеологии левого социал-демократизма.

Был еще один мощный источник политической эволюции кремлевского руководства: давление Запада.

С точки зрения лидеров Запада, характер изменений в СССР был неясным, а возвращение решительных коммунистических «ястребов» – полностью возможным.

СССР начала Перестройки оставался государством, где нарушались права человека, сидели в «зоне» диссиденты, удерживали в Горьком Сахарова, не было свободных выборов и легальной оппозиции, независимых средств массовой информации, не позволялся свободный выбор местожительства и выезд из СССР, антисемитизм оставался государственной политикой.

Нужно отметить, что власть в основных странах Запада – США, Великобритании, Германии, Италии, – принадлежала в это время неоконсервативным партиям. Споры Горбачева с Маргарет Тэтчер, с которой он сближался по-человечески в первую очередь, и с американскими лидерами были не просто теоретическими дискуссиями – в них ему давали почувствовать условия, при которых возможно реальное сближение позиций. И эти требования оказывались не такими уж и невероятными.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПЕРЕСТРОЙКА И ГЛАСНОСТЬ В ПОТЕМКИНСКОЙ ДЕРЕВНЕ

Из книги Поэты и цари автора Новодворская Валерия

ПЕРЕСТРОЙКА И ГЛАСНОСТЬ В ПОТЕМКИНСКОЙ ДЕРЕВНЕ Анна Иоанновна ушла на тот свет (очень хочется сказать, что отбросила копыта, потому что по методике правления у нее еще можно предположить рога и хвост) cама, от неумеренности употребления роскошного российского харча, икры,


II. Религия и перестройка. Освобожденная энергия культуры и мифотворчества

Из книги Религия и художественная культура: худой мир лучше доброй ссоры автора Волкова Елена Ивановна

II. Религия и перестройка. Освобожденная энергия культуры и мифотворчества Перестройка обернулась бумом «возвращенной» и «задержанной» литературы — в первую очередь Серебряного века и лагерной прозы. Современная литература, растерявшаяся в условиях гласности и


Ускорение

Из книги Россия: критика исторического опыта. Том1 автора Ахиезер Александр Самойлович

Ускорение Романтическая эйфория, присущая новой правящей элите, опиралась на уверенность, что реальное воплощение принципов Правды на основе всеобщего согласия позволит быстро удовлетворить утилитарные потребности народа. Отсюда — требование ускорить экономическое


Глава VII. Возврат к соборно-либеральному идеалу («Перестройка»)  

Из книги Руководящие идеи русской жизни автора Тихомиров Лев

Глава VII. Возврат к соборно-либеральному идеалу («Перестройка»)   Перелом в масштабе цивилизации? Смерть Л. И. Брежнева, как и всякий уход первого лица, всякая смена персонификации синкретического государства, должна была стать стимулом новой интерпретации нравственных


Вместо введения Перестройка и русские архетипы

Из книги Кровавый век автора Попович Мирослав Владимирович

Вместо введения Перестройка и русские архетипы Вот уже четверть века прошло с тех пор, как в Советском Союзе началась политика «перестройки», однако проблемы дня сегодняшнего снова и снова заставляют нас обращаться к тому, полному надежд и разочарований, периоду. Тогда,


Просто «Перестройка», без «ускорения»

Из книги автора

Просто «Перестройка», без «ускорения» Решающие шаги были вызваны грустными итогами 1986 года. Четверть предприятий не выполнила план. 13 % предприятий оставались убыточными. Экономика держалась на водке, экспорте нефти и газа, алмазов и золота, на высоких ценах на ковры и


Перестройка над бездной

Из книги автора

Перестройка над бездной Коренной поворот в перестроечных процессах произошел между выборами в Верховный Совет СССР весной 1989 г. и выборами в Верховные Советы союзных республик весной 1990 г. Общественные движения радикализировались на глазах, дела в социалистической