Просто «Перестройка», без «ускорения»

Просто «Перестройка», без «ускорения»

Решающие шаги были вызваны грустными итогами 1986 года. Четверть предприятий не выполнила план. 13 % предприятий оставались убыточными. Экономика держалась на водке, экспорте нефти и газа, алмазов и золота, на высоких ценах на ковры и меха. Средств катастрофически не хватало. Стало ясно, что об «ускорении» следует помолчать.

На заседании политбюро министр финансов Гостев приводил тревожные цифры: розничная цена масла – 3 руб. 40 коп. при себестоимости 8 руб. 20 коп. килограмм, говядины – 1 руб. 50 коп. при себестоимости 5 руб. килограмм. Государство давало колоссальные дотации, чтобы поддерживать низкую стоимость потребительской корзины и низкую зарплату.

Очереди во времена Перестройки

Сумма дотаций на продовольственные товары ожидалась в 1990 г. в размере, который превышал больную фантазию: 100 миллиардов рублей! Чем это компенсировалось, объясняли журналисты-экономисты: государство брало свое от колхозов и совхозов, поднимая сверх всякой меры цены на машины и удобрения. Система была идиотской и абсолютно неэффективной.

4 декабря 1996 г. на заседании политбюро возникли разногласия относительно ценовой политики, испугавшие Горбачева. Он предложил повысить цены. Поддержали Горбачева Рыжков, Соломенцев, Никонов, Мураховский, Бирюкова. Категорически против выступили Лигачев, Воротников, Шеварднадзе. В стране, где 50 млн граждан жили с доходами менее 80 рублей на душу в месяц, а половина из них имела и менее 50 рублей подушевого месячного дохода, повышать цены было, казалось, невозможно.[828] Политбюро ничего не решило. Стало очевидно, что «генеральной линии» нет, и попытки принять радикальные и непопулярные меры натолкнутся на непонимание и безумное сопротивление.

Перед коммунистическим руководством и лично перед Горбачевым появились по крайней мере три группы проблем, которые требовали ясно очерченного отношения и безотлагательного решения:

1) будет ли государство в дальнейшем силой удерживать низкую зарплату через заниженные цены на продовольствие, будет ли оно стремиться к повышению цен и зарплаты благодаря повышению эффективности экономики через рыночные реформы?

2) если государство будет хоть частично продолжать политику низких цен и дотаций ценой ВПК, то как далеко оно готово пойти на сокращение военных расходов, на разоружение перед лицом Запада?

3) если государство готово пойти на компромиссы с Западом в военном соревновании, то как далеко оно готово пойти на уступки в политической идеологии и восстановлении политической свободы?

Здесь, собственно, и начинались вопрошания, касающиеся тем, запрещенных для мышления коммунистического политика. Эти запрещенные сюжеты очерчивали область социально-политических а priori убеждений, которая образовывала пространство жизнедеятельности не только лидеров, но и рядового советского человека. В массовом сознании (за исключением Балтии) не могла прижиться идея выхода национальных образований из СССР. О либерализации, которая простиралась бы до ликвидации государственной собственности, в те годы никто не осмеливался и думать. Но рыночное равновесие было очевидным путем для ликвидации «перекосов» советской экономики.

Реформирование социализма, как и всякое социальное реформирование, возможно и по-консервативному и по-либеральному. По-консервативному – значит, путем отдельных «точечных» изменений в социальном организме, включая замену отдельных личностей на руководящих постах. По-либеральному – значит, имея в виду отдаленную цель, очертить образ будущего, под который подгоняются отдельные новации. При этом возможен и революционный способ: заранее поставленная цель достигается путем резких «шоковых» изменений, включая применение насилия. И тот, и другой путь порождает свои проблемы, которые не имеют одинакового и универсального решения.

Горбачев признавал, что цены, абсолютно необоснованно устанавливаемые в недрах «командно-административной системы» в течение десятилетий, деформируют саму идею рынка, но поскольку безнадежно обветшало и заржавело все, нельзя ничего трогать: прожили десятилетие – проживем еще два-три года.

Аналогичные проблемы возникают в каждом эволюционном процессе. Характеризуя трудности согласования генетики и теории эволюции, а именно – сочетание теории отдельных («точечных») мутаций и теории превращения ферментов, ак. М. Д. Франк-Каменецкий писал: «Это то же, что приделать к автомобилю хвост от самолета. Автомобиль не полетит, но ездить еще будет (правда, немного хуже). Такой является нейтральная мутация. А если приделать к автомобилю правое крыло, то он опять-таки не полетит, но и ездить на нем вы не сможете: будете цепляться за все фонарные столбы. Или вам придется ездить по левой стороне дороги, которая очень быстро приведет к катастрофе. Кстати, с левым крылом тоже далеко не поедешь, да и полететь шансов мало. Ясно, что превратить автомобиль в самолет просто так не выйдет, нужна радикальная переработка всей машины. То же с белком. Чтобы превратить один фермент в другой, точечными мутациями не отделаешься – придется существенно менять всю аминокислотную последовательность».[829]

Кажется, что это писалось о Перестройке.

Позже Горбачев выслушивал много советов западных специалистов, которые предлагали либерализацию цен.

Но попытки нарушить систему цен означали бы в первую очередь повышение цен на самые необходимые продукты, и этого все вполне правильно боялись. Но какие структурные изменения необходимо было сделать, чтобы не пристраивать хвост к конструкции, а менять ее сущность, информационную структуру, «последовательность аминокислот»?

Для перестройщиков-фундаменталистов альтернативой была крепкая государственная дисциплина даже при экономически необоснованных ценах. Горбачев попробовал решить проблему иначе. Его ответом был «Закон о предприятии», принятый в начале 1987 г. Данный закон предоставлял большие права директорату и имитировал рыночную свободу. Параллельно январский 1987 г. пленум ЦК принял решение «О Перестройке и кадровой политике».

«Закон о предприятии» был трагически ошибочным шагом Горбачева. Это мероприятие было направлено на общее оздоровление экономики под лозунгом «порядок и инициатива», как и предыдущие шаги. Не имея рыночной среды, предприятия были лишены экономической регуляции со стороны рынка; не имея ответственности владельца, социалистические менеджеры получили право на инициативу, которую все больше начали использовать для неконтролированного обогащения. Началось безудержное разворовывание огромных сверхнормативных запасов, а затем и всего, что плохо лежит. Нужно было искать новые способы контроля над государственно-хозяйственной элитой.

Демократизация общества и была для Горбачева средством держать под контролем партийно-государственное «боярство».

В процессе реформирования социализма вырисовывались тенденции, которые крайне тревожили руководителей партии. При всем многообразии проблем, нуждающихся в немедленном разрешении в разных областях жизни, стихийно намечались однотипные пути, выгодные массовому участнику процесса, но опасные с общественной точки зрения. Парадигмой изменений можно считать, хотя как это ни парадоксально, колхозные структуры.

В колхозах Сталин нашел способ соединения общегосударственного и частного интереса. И не столько в системе трудодней – потому что государство полностью распоряжалось во всем коллективном хозяйстве и всегда могло обобрать колхоз и колхозников до нитки, – сколько в системе приусадебных участков. В конечном итоге в эпоху «развитого социализма» колхозники жили достаточно безбедно по принципу «Богу Богово, а кесарю кесарево»: государство распоряжалось крайне неэффективными большими сельскохозяйственными предприятиями, крестьяне жили за счет собственных приусадебных участков да еще того, что безнаказанно «брали» из колхозных складов по ночам, а то и средь бела дня. Потребление на селе в брежневские времена очень выросло, но это не было производственное потребление – заработанную копейку крестьянин тратил даже на маринованные огурцы в магазине, но только не на орудия производства. Для этого был колхоз, в котором на огромных фермах и необозримых полях как попало выращивалось и выкармливалось в больших масштабах все для государства. Через приусадебный участок и просто через сумки колхозников в «потребительскую корзину» перетекал отчасти и доход большого аграрного производства, потому что пахался участок колхозным трактором или лошадьми. Убытки государство переводило на колхозы через цены на машины и удобрения, все дальше разрушая свой аграрный базис.

Что-то подобное назревало в перестроечное время в промышленности. Организацию кооперативов масса инициативных людей восприняла как сигнал к созданию при социалистических предприятиях чего-то похожего на приусадебные участки. Кооперативы поначалу устраивались на производственных площадях предприятий, с использованием их имущества и оборудования, как приложение к основному производству, предназначенное для облегчения жизни членов коллектива. О такой судьбе мечтали и простые рабочие, но, конечно, досягаемой она стала только для избранных. Это открывало перспективу полного захирения государственной большой промышленности и разворовывания ее ресурсов оборотистыми менеджерами.

Такой же в сущности могла стать и реформа власти.

КПСС должна была оставаться единственной силой, которая определяет цели общественного развития для всей страны. Если вспомнить, такой проект не всегда был крамольным даже при Сталине. На поверхности это выглядело бы как увековечение руководящей роли партии при контроле народа за конкретными личностями, выдвинутыми партией на руководящие должности через выборы.

Поначалу о ликвидации монополии КПСС никто не помышлял ни в руководстве, ни в широкой общественности. Шла речь лишь о контроле избирателей над конкретными представителями власти, реально – о выдвижении нескольких кандидатур на одно место на выборах в советы разного уровня.

Партии как целому отводилась роль большого колхоза, который производит что-то общезначимое политическое и идеологическое для общего блага государства и народа, а реальные властные должности превращались в «приусадебный участок» отдельных политических деятелей. Коммунистическая партия, таким образом, была бы обречена на захирение и разворовывание, как и колхоз или социалистическое предприятие. Реформы оказывались приделыванием к социалистическому автомобилю крыла, которое могло только тормозить движение.

Наконец, подобная перспектива вырисовывалась и для всего социалистического государства. В роли «приусадебных участков» здесь выступали регионы и в первую очередь национальные республики, а «единому, могучему» Союзу отводилась роль общего хозяйства, который своей армией, силовыми структурами и военно-промышленным комплексом создает «крышу» для «приусадебных участков» региональных элит.

Когда исчезла перспектива военного столкновения с НАТО, союзная крыша потеряла опоры. А коммунистическая идеология уже не давала никаких стимулов для последующего социального развития.

Реформирование общества требовало средств. Их можно было взять только в одном месте – у военно-промышленного комплекса и вооруженных сил. Для этого необходимо было пойти на компромисс с США и странами НАТО и прекратить «холодную войну».

Выход из Афганистана и прекращение «холодной войны» – несомненная заслуга Горбачева перед советскими людьми. О необходимости «вести дело к выходу» из Афганистана политбюро приняло решение еще в 1981 г., но осуществить его коммунистические руководители не могли, потому что боялись «потерять престиж» в третьем мире. В 1987 г. было принято решение и о прекращении войны в Афганистане, и о прекращении виртуальной войны с Западом ракетами с ядерными боеголовками. В декабре Горбачев в Вашингтоне согласился ликвидировать расположенные в Европе 1752 ракеты СС-20 в обмен на ликвидацию 859 «Першингов». Это была чуть ли не капитуляция, но именно настоящий акт, а не чисто символическое уничтожение Берлинской стены, означал прекращение «холодной войны» и переход к новой, мирной эре.

Возвращение из Афганистана

Понятно, что высшее руководство партии и государства пугала прежде всего перспектива развала СССР. Горбачев пошел на Перестройку СССР с унитарного государства на конфедерацию республик в последний момент и под огромным давлением. Вопреки своему политическому правилу, согласно которому он стремился опередить события и дать свободу процессам раньше, чем оказывался под давлением требований снизу, он до последней возможности пытался не замечать центробежные силы, которые начали кромсать СССР уже с первых лет Перестройки. Но когда «капиталистическое окружение» и «мировой империализм» перестали быть реальной угрозой существования и фактором консолидации «новой исторической общности – советского народа», то во весь рост встал вопрос: что же должно быть источником и воодушевлением солидарности советских людей, где супердержава СССР найдет свою легитимацию?

Именно прекращение «холодной войны» и нанесло непоправимый удар по СССР. Исчезла единственная основа сплочения в монолитный лагерь – опасность военной катастрофы. Тускнел, терял очертания и в конечном итоге исчезал «образ врага».

Прекращение «холодной войны» значило, что консолидация всех разнонациональных элементов необозримой страны требует чрезвычайно привлекательной позитивной идеи и большого доверия к лидерам – ее проводникам в жизнь.

Реформа социализма по принципу достройки хвоста и крыльев к автомобилю означала реально демонтаж советской социалистической системы, на что ни Горбачев, ни консерваторы пойти не могли. Консервативного реформирования не получилось, что показали первые два года Перестройки. Нужно было общее видение будущего. И Горбачев все больше сосредоточивался на общих вопросах коммунистической догматики, вызывая нарастающее раздражение членов высшего партийного руководства, которые вынуждены были выслушивать его монологи о марксизме и Ленине, тогда как не было чем заполнить полки советских магазинов.

1987 год был годом 70-летия Октября, и перед руководством КПСС встали вопросы истории, которые нельзя было обойти. Горбачев интенсивно занялся историей партии. Он прочитал Солженицына «Ленин в Цюрихе», произведение произвело на него большое впечатление выразительной характеристикой личности Ленина, – Горбачев почувствовал в Ленине смертного и грешного человека, как почувствовал людьми и лидеров капиталистического мира. Сведения о том, что у Ленина есть еврейские предки и он лишь на четверть русский, усилили его убеждение, что не все можно открывать людям. Особенно большую роль сыграла книга Стивена Коэна «Бухарин», подаренная ему автором. Горбачев укрепился в мысли, что с Бухарина нужно снять проклятие. В конечном итоге из его обобщающего доклада вышло что-то безгранично компромиссное и непоследовательное. На заседании политбюро 31 октября, посвященному обсуждению его доклада к 70-летию Октябрьской революции, Горбачев говорил: «Есть вещи, относительно которых ожидают, что скажем о них больше… Но и меньше говорить нельзя…» Кто-то сказал в зале: «А больше не нужно!»

Горбачев делает попытку возродить процессы, прерванные сталинским тоталитарным переворотом 1928–1938 годов.

Этот поворот был не просто политическим возвращением на 50–60 лет назад. В юбилейном докладе Горбачева отчетливо слышались мотивы, которых не могло быть в ленинском варианте коммунизма. «Мы опять крепко взяли в руки флаг, оказавшийся на каком-то этапе приспущенным, флаг приоритета гуманистической цели как высшей ценности социализма… Все, что работает на человека в экономике, в социальной и культурной сферах, в механизмах управления и вообще функционирования системы, все это – социалистическое». Здесь еще нет признания первичности общечеловеческих ценностей над классовыми и партийными, но уже есть все для того, что скажет Горбачев на Генеральной Ассамблее ООН 1990 года. По крайней мере, здесь уже заложена возможность возвращения к частной собственности в каких-то, пока еще неопределенных, масштабах, – если только это поможет уменьшить «отчуждение человека».

Горбачев восторженно читает Ленина, особенно позднего; он полностью находится в кругу фразеологии и политических иллюзий «настоящего коммунизма с человеческим лицом», обогащенного кое в чем циничным реализмом. Перестройка мыслилась как возвращение к 1921–1923 гг., к эпохе «кооперативного плана», к «новой экономической политике» Ленина и Бухарина.

Новый подход к социализму основывается на идее отчуждения, сформулированной давно в советской философской литературе и означающей возвращение уже не к ленинским истокам, а к молодому Марксу. Главное, говорил Горбачев своему помощнику Черняеву, – «преодоление отчуждения, то есть решение задачи, как вернуть человека в экономику, в политику, в общественную практику, в духовную жизнь общества».[830] Эта фразеология подготовлена псевдогуманистической официальной риторикой времен Хрущева; читатель легко мог перепутать ее с чем-то вроде лозунга «Все для человека, все во имя человека», когда еще во имя «человека вообще» можно было посадить конкретного человека в лагерь или в психушку. Но поворот, который получила хрущевская риторика через тридцать лет, говорит только в пользу этой риторики – она тоже была этапом в разложении посттоталитарной идеологии.

Отчетливый упор на человечности социализма, на его гуманистической природе противоречили и Ленину, и Бухарину. Исчезновение «классовых оценок» меняло также и пространственные координаты социализма. Теперь уже не шла речь о «походе мирового села против мирового города». Можно утверждать, что замыслы Горбачева имели западническую ориентацию. Это было главное внутренне-политическое следствие прекращения «холодной войны», и в этом заключалось основное различие между ленинско-бухаринскими планами и мнимым «возвращением к Ленину» Горбачева 1986–1987 годов.

«Коренное изменение точки зрения на социализм» у Ленина заключалось в переоценке отношения к крестьянину-товаропроизводителю, а в условиях численного преобладания крестьянства в стране – к рыночным механизмам, исходя из того, что западный пролетарат на революцию не поднялся, и маршруты ее будут пролегать через крестьянский Восток. Теперь же, через 60 лет, речь шла совсем о другом: о том, что мы отстаем от урбанизированного Запада с его экономической эффективностью и передовыми технологиями, и нам нужна модернизация при опоре на рыночные механизмы.

Михаил Горбачев

Ленин и в последние годы жизни не имел сомнений относительно необходимости жесткой и жестокой диктатуры. Неэффективности власти и факту появления враждующих кланов в партии он пытался противопоставить не гражданское общество, не сложные инфраструктуры и механизмы политической демократии, а примитивное прямое сочетание властных органов с рабочим классом (через включение в высшие органы «рабочих от станка»). Это оказалось иллюзией, и Перестройка вернулась к идее политической демократии. Название «демократы» полностью оправданно закрепилось за последовательными сторонниками Перестройки. Но демократия Горбачева была непоследовательной, поскольку вариант генсека исходил из однопартийной системы.

Ленин обнаружил глубокую наивность, надеясь, что классовый инстинкт «товарищей рабочих» сможет заглушить борьбу между кланами «молодых» (Троцкого) и «стариков» (Сталина) и восстановить единство партийных рядов, будто гарантированное единой марксистской идеологией и классовыми интересами пролетариата. Для него борьба между Троцким и Сталиным все же оставалась борьбой в рамках одной партии, то есть между политически и классово «своими» личностями. Горбачев до 1988 г. обнаруживает ту же «марксистско-ленинскую» наивность. Установка на яркие личности, а не отчетливые политические течения, не могла не привести к частичным расхождениям между лидерами Перестройки, которые услгублялись с каждым ее шагом. Фактически в партии было в зародыше много партий. На протяжении 1987–1988 гг. процесс оформления реальной многопартийности внутри КПСС дошел до критической точки.

Горбачев этого периода остается коммунистическим фундаменталистом – он и не помышляет о частной собственности и о многопартийности, что и отделяло его от социал-демократии и даже «еврокоммунизма» итальянского типа. Он был убежден, что рыночная среда может с одинаковым успехом быть создана и на базе частной собственности, и на базе общегосударственной собственности, и ссылался на примеры рыночной жизни национализированных предприятий Запада. Горбачев не хотел отказываться и от однопартийной системы. Он готов был иметь дело с разными личностями и разными политическими решениями, но в рамках одной обновленной партии. Вот что он говорил о гласности Черняеву: «Это же, в конечном счете, конкуренция, но не политических партий, а людей (их способностей, ума, воли, характера, идейности, целенаправленности)».[831]

Общее задание, которое при этих условиях поставил перед партией Горбачев, было единственно возможным выходом из патовой политической ситуации. Генеральный секретарь ЦК КПСС направил реформы в сторону превращения государства-партии в правовое государство. Это требовало отмены 6-й статьи брежневской Конституции СССР, которая закрепляла за КПСС место «руководящей и направляющей силы общества». Монополии коммунистической партии, закрепленной законодательно, не могло быть в правовом государстве. Следовательно, могла быть политическая конкуренция и честная победа КПСС в этой конкуренции.

Конкретно идея заключалась в том, что допускалось выдвижение на выборах по несколько кандидатур на одно место, и первые партийные секретари обязательно должны были претендовать на соответствующее первое место в государственной структуре – районный в районе, областной в области и тому подобное. Проиграв выборы, партийный руководитель автоматически должен был уйти в отставку с партийной должности. Тем самым обеспечивался бы контроль народных масс над партией и ее аппаратом.

Невзирая на сопротивление, Горбачев провел эту идею через XIX партконференцию, которая состоялась летом 1988 г. Конференция была очень «черной» по своему составу, откровенный реакционер писатель Юрий Бондарев стал ее героем, его сравнение Перестройки с самолетом, который подняли и не знают, где и как посадить, вызывала восхищение зала. Демократа Бакланова, редактора журнала «Знамя», освистали и «захлопали». Горбачев вел конференцию блестяще, создавая атмосферу свободного и демократического обсуждения. Но отношения его с партией, и без того не безоблачные, значительно ухудшились. Уже после конференции послушный Щербицкий в узком кругу бросает реплики, крайне враждебные к генсеку. До заговора было еще далеко, но в руководящих партийных кругах начинают группироваться антигорбачевские элементы. Недовольными оставались и сторонники перестроечных реформ, которые не видели решительных действий в отношении «правых».

XIX партконференция. В центре – И. Кожедуб, трижды Герой Советского Союза

Можно бы иронизировать по поводу того, что партия оказалась недостойной своего вождя, но это и в самом деле было так. Многомиллионная партия советских коммунистов находилась в состоянии глубокого маразма, ее руководство и большинство рядовых членов, привыкших слушаться Центральный комитет и его генерального секретаря, ничего не понимали и не видели, куда направляются лидеры. Гигантский корабль вот-вот мог перевернуться с бесчисленными катастрофическими последствиями.

Идея соединить партийные и советские должности единодушно была осуждена – одними как унижение партии, вторыми – как закрепление ее монополии. Но в действительности трудно сказать, была ли это трагическая ошибка Горбачева, как в случае с «Законом о предприятии», спасло ли это страну от хаоса и полного социального разрушения.

Партия была брошена в открытое бурное море политической конкуренции, и в больших центрах началась полоса позорных поражений партийных секретарей. Процент коммунистов в общем составе избранных в Верховный Совет СССР был более высок, чем в годы «блока коммунистов и беспартийных», но это далеко не всегда были коммунисты по убеждению. Унижения на выборах партийные лидеры – скелет КПСС – Горбачеву не простили.

Горбачев выдвинул лозунг «Вся власть Советам!», который должен был скрыть ленинской вуалью коренное изменение политической ситуации. Верхушке партии – «красной сотне» – Горбачев обеспечил 100 мест в новом парламенте по списку КПСС, в который вошел и сам (хотя мог бы честно вы играть выборы в каком-либо округе).

Первые шаги к превращению СССР в правовое государство вдохновлялись новым прочтением политического завещания Ленина. Однако ситуация была совсем другой, чем в 1920-х гг., и реализация ленинских идей оказалась просто непоследовательным шагом к европеизации страны. Партия теряла абсолютную власть, на которой, как выяснилось, держалось все. И все начало разваливаться.

Выборы делегатов I Всесоюзного съезда народных депутатов прошли в марте 1989 г., съезд собрался летом. На съезде уже была некоммунистическая политическая сила – Межрегиональная группа, в которую еще входили члены партии, но которая уже в канун съезда напечатала свой собственный проект регламента работы съезда (политбюро предложило свой проект позже). Съезд был апогеем Перестройки – величественным театральным действом, торжеством либеральной демократии в рамках коммунистического режима, с которым в конечном итоге эта демократия оказалась абсолютно несовместимой.

Горбачев мог выбирать – возвращаться назад, к «командно-административной системе», или искать новых радикальных решений. Он выбрал второе, но под натиском событий потерял политическую инициативу.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПЕРЕСТРОЙКА И ГЛАСНОСТЬ В ПОТЕМКИНСКОЙ ДЕРЕВНЕ

Из книги Поэты и цари автора Новодворская Валерия

ПЕРЕСТРОЙКА И ГЛАСНОСТЬ В ПОТЕМКИНСКОЙ ДЕРЕВНЕ Анна Иоанновна ушла на тот свет (очень хочется сказать, что отбросила копыта, потому что по методике правления у нее еще можно предположить рога и хвост) cама, от неумеренности употребления роскошного российского харча, икры,


II. Религия и перестройка. Освобожденная энергия культуры и мифотворчества

Из книги Религия и художественная культура: худой мир лучше доброй ссоры автора Волкова Елена Ивановна

II. Религия и перестройка. Освобожденная энергия культуры и мифотворчества Перестройка обернулась бумом «возвращенной» и «задержанной» литературы — в первую очередь Серебряного века и лагерной прозы. Современная литература, растерявшаяся в условиях гласности и


НЕ ТАК ВСЕ ПРОСТО

Из книги Что означает ваша фамилия? автора Федосюк Юрий Александрович

НЕ ТАК ВСЕ ПРОСТО Ответить на вопрос, что означает ваша фамилия, все же легче, чем объяснить, как она образовалась. Теперь, когда мы знаем, что фамилии произошли из имен, прозвищ, географических названий, приходится задуматься над происхождением таких, например, фамилий,


Глава VII. Возврат к соборно-либеральному идеалу («Перестройка»)  

Из книги Россия: критика исторического опыта. Том1 автора Ахиезер Александр Самойлович

Глава VII. Возврат к соборно-либеральному идеалу («Перестройка»)   Перелом в масштабе цивилизации? Смерть Л. И. Брежнева, как и всякий уход первого лица, всякая смена персонификации синкретического государства, должна была стать стимулом новой интерпретации нравственных


ПРОСТО ТАК

Из книги Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время автора Марчуков Андрей Владиславович

ПРОСТО ТАК Некоторые люди подвергают сомнению этичность получения чего-то даром. Однажды во время моего выступления в колледже студент возразил против моей идеи давать другим что-либо просто так. Я спросил, ответит ли он на личный вопрос. После его согласия я


Вместо введения Перестройка и русские архетипы

Из книги Советский анекдот (Указатель сюжетов) автора Мельниченко Миша

Вместо введения Перестройка и русские архетипы Вот уже четверть века прошло с тех пор, как в Советском Союзе началась политика «перестройки», однако проблемы дня сегодняшнего снова и снова заставляют нас обращаться к тому, полному надежд и разочарований, периоду. Тогда,


Перестройка

Из книги Кровавый век автора Попович Мирослав Владимирович


«Перестройка» и «ускорение»

Из книги автора

«Перестройка» и «ускорение» После общего развала, каковым обернулась Перестройка, и бывших сторонников и соратников, и давних врагов Горбачева интересует кардинальный, судя по всему, вопрос: когда Горбачев поставил перед собой цель «разрушить систему»?Ответ на этот


Перестройка над бездной

Из книги автора

Перестройка над бездной Коренной поворот в перестроечных процессах произошел между выборами в Верховный Совет СССР весной 1989 г. и выборами в Верховные Советы союзных республик весной 1990 г. Общественные движения радикализировались на глазах, дела в социалистической