Коллекция незавершенного Энгра

Коллекция незавершенного Энгра

В правде я люблю то, что немного выходит за пределы нормального порядка вещей, некий риск, которого избегают, так как, я это знаю, правда может не быть правдоподобной.

Энгр

«Мои мысли — это мои шлюхи», — говорил Племянник Рамо, гуляя в садах Пале-Рояля. «Мои картины — это мои радостные девочки», — мог бы сказать Энгр. Отдаваясь удовольствиям, которое он получал, рисуя картины, которые он сам называл картинами по склонности, то есть ню, Энгр часто терял из поля зрения, что выставляемая на публике картина должна не выходить за допустимые рамки. Так у него появилось обыкновение оставлять у себя некоторые из картин, что называется, «с сохранением неприличных мест», которые следовало бы выбросить.

Первой «пансионеркой» его сераля стала «Венера», которую он хотел отправить в Рим, но так и осталась висеть на стене в его дорогой мастерской. Именно там его ученику Амори-Дювалю удалось увидеть ее несколько лет спустя. «На дальней стене висела картина без рамки, его «Венера», и я признаюсь, что существует мало вещей, которые произвели бы на меня такое же живое впечатление, как вид этой картины», — писал он. Кроме того, немного позднее там появилась картина, которая впоследствии стала называться «Источник». В течение тридцати лет она была лишь «наброском», так как изображенные на ней лобковые волосы исключали всякую возможность ее показа на публике. «В углу его мастерской, — скажет еще Амори-Дюваль, — находилось изображение молодой девушки, нарисованной на желтоватой ткани, которая оставалась как бы в глубине. Ничто не в состоянии передать этого образа с натуры, который, я уверен, он сделал уже после того, как нарисовал «Венеру» (…). Впрочем, поза была та же: молодая девушка двумя руками выжимает свои волосы. Это изображение во всем напоминало этюд с натуры, так как самые интимные детали не были опущены». На ней были красные чулки чуть выше колена, как уточняет другой ученик. Лишь в семьдесят пять лет, подталкиваемый нуждой, Энгр решился продать ее. Но прежде чем расстаться с этим давно любимым образом, он зарисовал чулки и волосы на лобке, пририсовал кувшин на плече, трансформировав таким образом эротическую картину в ту почти глупую, которую мы сейчас знаем и бесстрастное совершенство которой позволит впоследствии Готье вознести до небес благочестие натурщицы. Слушая старого художника Френхофера, который говорит: «Моя живопись — это не живопись, это само чувство, сама страсть! Рожденная в моей мастерской прекрасная Нуазеза должна там оставаться… и может оттуда выйти только одетой», кажется, что слышишь голос Энгра: «Поэзия и женщина предстают обнаженными только перед своими любовниками». Так Энгр, одев двух своих Венер, то есть лишив их всего того, что было в них эмоционального и реалистичного, испортил их и превратил в очаровательную мазню, не более.

Изолировать себя в своей мастерской было для него радостью, свободой. В этом он очень похож на героев романтизма, которые, по примеру Фабрицио дель Донго, находили счастье в заточении. «Я буду жить в маленьком доме с краю сада, где я буду один и, как следствие, более свободен», — пишет он, едва успев приехать в Рим. Подобно настоящему затворнику, он наслаждается той свободой, которая так подходит для творчества. Никакой потребности в зрителях. Своему граверу Каламатте он говорил, что он, как Моцарт, поскольку творит лишь для себя и немногих своих друзей. Однако при этом его постоянно окружали натурщицы. Его вкус, его религия сводились к тому, чтобы окружить себя красивыми женщинами. «Если бы вы знали, какие крики восхищения он издает, когда работает со мной! — рассказывала одна из них. — Мне от этого становится совсем стыдно… И когда я ухожу, он провожает меня до двери, говорит мне: «Прощай, моя крошка» и целует мне руку».

«Что за жизнь я веду здесь! Она действительно восхитительна, так как это жизнь, наполненная занятиями. Я заперся в моей мастерской, каждый день я начинаю в девять часов утра и работаю до шести вечера, потом я ем, немного отдыхаю и начинаю готовить все необходимое для завтрашней работы… Я живу с природой и прекрасными моделями, которые дарят мне классическую красоту Фидия и Рафаэля и еще больше — если это только возможно — укрепляют меня в моих убеждениях, мнениях и вере, о которых мы так много говорили», — писал он своему старому другу Жилиберу.

Он действительно страстно любил Рафаэля, с которым у чего было много общего. При этом сходства не ограничивались сферой живописи. Конечно, он восхищался искусством рисунка, которое художник Кватроченто довел до высшего уровня совершенства, его тонкой техникой, его вкусом, его способностью идеализировать образы. Но еще больше, чем этими качествами, которые можно было найти и у других художников, он восхищался любовью к женщине и чувственным неистовством, которые были так свойственны Рафаэлю. И Энгр не мог не узнать этой бьющей через край сексуальности, той самой силы, которая подпитывала жизнь его глубоко любимого «отца» и под давлением которой он сам постоянно находился. Это восхищение перед свободой, которое великий итальянец всегда демонстрировал, он переведет в своего рода идеальный портрет, на котором изобразит его в компании со своей любовницей Форнариной. Он навязчиво, без устали будет в своем творчестве возвращаться к тому моменту, когда художник откладывает в сторону кисть, чтобы обнять свою модель. И по мере того как количество его картин и число его лет будет увеличиваться, на Форнарине будет все меньше и меньше одежды. Исключительный момент — художник покидает свой мольберт, чтобы с головой броситься в реальность. В восемьдесят лет он еще раз вернется к этому сюжету, воскресив из забвения своих папок рисунки, которые он сделал в Риме; моделью для некоторых из них послужила его первая жена Мадлен Шапель. «Все должно уступить любви к Форнарине, которая по-прежнему требует обильных забот», — скажет его вторая жена Дельфина в 1895 году.

Шутник Пикассо в 1968 году создаст серию гравюр, на которых Энгр будет изображен в виде похотливого старика, подсматривающего за тем, как Рафаэль занимается любовью со своей натурщицей, забросив свой мольберт, а иногда даже продолжая рисовать. И действительно, не являются ли акты любви и творчества лишь метафорами друг для друга?

* * *

Странная судьба у этого Жана-Огюста-Доминика Энгра. Он обладал огромной славой и огромными почестями (Римский Гран-при, пост директора виллы Медичи, профессор Школы изящных искусств, член Пяти академий), однако внутренне оставался диким и страдал от непонимания.

Хрупкий художник, чья дьявольская искусность в изображении тканей никогда не давала позабыть, что под шелковыми рубашками, бархатом и парчой скрывается тело с его грудями, его половыми органами, его бедрами, фактурой его кожи, его жаром и его волнующими запахами.

Странный художник, который совершенно утратил свой гений, когда вздумал рисовать то, к чему не примешивалось его желание, и тогда изображал лица из сверкающей жести.

Энгр — это художник вожделения; восхищение, которое вызывало у него женское тело, и то удовольствие, с которым он его рисовал, превратили его в исключительного творца. Если, как говорил Мондриан, Коро весь в своих пейзажах, то Энгр, несомненно, весь в своих девочках. Никто и никогда не смог так полно и с такой силой выразить желание, которое дает созерцание.

Одному человеку, который удивлялся, как он смог нарисовать настолько различные картины, как «Жанна д’Арк» и «Турецкая баня», Энгр ответил: «У меня есть несколько кистей». Этот остроумный ответ, который привел в восторг Дега, позволил Энгру сохранить в тайне свои секреты. Либо он не осмелился сообщить первому встречному о своих навязчивых идеях, либо он посчитал, что его собеседник неспособен отделить его картины, которые были написаны по вдохновению, от картин, которые он писал для заработка. «Когда загадки очень хитры, — говорил Джионо, — их не видно даже на свету; в темноте же скрываются только хитрости, рассчитанные на простачков». Ничто не подходит лучше этой фразы к нашему герою. Тем более, что его тайная природа без труда преображалась и трансформировалась под виртуозным движением кисти. Классицистичность линии даже в тех случаях, когда он позволял себе практически анархические вольности, скрывает от невнимательных глаз эмоциональную основу его приемов. Качество его картин, где нельзя заметить ни малейшего усилия, ни малейшей надуманности, предоставляло ему право совершать всевозможные дерзости, почти так же как роскошный стиль Арагона придает его «дуре Ирэн» видимость благопристойности — и в результате книгу изучают в школе. Впрочем, каждый сам волен признавать или не признавать шедевр.

Это постоянное желание он, кажется, унаследовал от своего отца; именно оно и подтолкнуло его к жанру ню. Атмосфера виллы Медичи, двери которой были открыты перед ним благодаря получению Римского Гран-при, была особенно добродетельна. Там, в окружении картин Тициана и Рафаэля, Энгр начал свой полет. И совершенно не случайно в тот период созревания он принялся копировать работы мастеров Возрождения.

Но для того чтобы показать женскую анатомию, нужен был особый предлог. Как и Буше, другой эротический художник, Энгр принялся искать такой предлог, который позволил бы ему любые вольности, как в литературе. Ему ничего не удалось найти, кроме Венеры, образа немного затертого, из-за чего он впоследствии решил заменить ее на восточную купальщицу. Чтение рассказов о путешествиях леди Монтэгю с их описанием темных дворцов, комнат, выходивших на север, как и его мастерская со стеклянными дверьми, мягко освещенных бассейнов, обнаженных женщин, которые спали, натирали себя благовониями или гримировались, — все это так заинтересовало Энгра, что он даже переписал некоторые места в свои тетради.

Энгр переписал длинный пассаж из описания бань, сделанного леди Монтэгю, который он озаглавил «Женская баня»: «Затем вошли в вестибюль с мраморным полом, рисунок которого являлся самой прекрасной мозаикой. Оттуда прошли в комнату, уставленную диванами, на которых можно отдохнуть, прежде чем войти в саму баню. Раздевшись в этой комнате, вошли в зал, где находились бани, он был украшен шестью колоннами из яшмы, которые поддерживали купол-витраж, стены украшены перламутром и жемчугом, из-за которых со стен на тех, кто купался, падали отблески света. Ванна, находившаяся посредине, была выполнена в форме раковины, поддерживаемой своего рода троном, украшенным кораллами, ракушками и самыми редкими жемчужинами… С противоположной стороны комната была украшена роскошными коврами. Под сводом, поражавшим количеством украшавших его драгоценных камней, располагалось ложе из самого мягкого пуха. Вокруг него в золотых посудинах курились самые нежные благовония Востока, и именно там несколько женщин, специально предназначенных для этого, ожидали султаншу, чтобы вытереть ее и натереть самыми нежными маслами, и именно там она должна была затем предаться сладострастному отдыху». Второй фрагмент, переписанный Энгром, был озаглавлен «Женские бани Андрианополя». «Там было около двух сотен купальщиц (я была в костюме путешественника); первые диваны были покрыты подушками и богатыми коврами, и дамы лежали на них. Рабы их причесывали; все было очень естественно, все были обнажены, однако среди них не было ни одной женщины, которая сделала бы неприличный жест или приняла бы сладострастную позу; они ходили и вставали с такой достойной грацией! Между ними было несколько очень красивых, с ослепительно белой кожей; их украшали только их волосы, разделенные на пряди, которые ниспадали на их плечи и были усыпаны жемчужинами и лентами; красивые обнаженные женщины в разнообразных позах; одни из них болтали, другие работали; некоторые пили кофе или шербет, или в обнаженном виде спали на подушках. Очаровательные девушки восемнадцати-двадцати лет занимались тем, что на разный манер причесывали свои волосы; здесь можно было услышать все городские новости и все скабрезные анекдоты, и так они проводили четыре-пять часов. Женщина, которая показалась мне наиболее замечательной среди них, посадила меня перед собой и очень хотела, чтобы я разделась для купания; я разделась с большим трудом. Они проявили так много настойчивости, что мне пришлось приоткрыть мою рубашку и показать им мой корсет; это их тут же удовлетворило. Я была очарована их вежливостью и красотой. Любому мужчине, которого там поймали бы, грозила смерть. После еды подарили кофе и духи, что является знаком большого уважения. Две рабыни на коленях обкурили благовониями мои волосы, мой платок и одежду».

Женщины в хаммаме показались ему сюжетом, более подходящим его желаниям, так как были гораздо более эротичными и позволяли его обнаженным моделям не снимать драгоценностей.

Моя дорогая была обнаженной и, зная мое сердце,

Она оставила на себе только звонкие драгоценности,

Обильность которых придавала ей вид победительницы,

Каким в их счастливые дни отличаются рабыни мавров.

Энгр никогда не бывал на Востоке. Впрочем, он и не проявлял желания попасть туда. Поскольку он был подлинным художником, его знакомство ограничилось рассматриванием гравюр в повествованиях о путешествиях и знакомством с экзотическими вещами, которые барон Грос собрал в своей мастерской, где Энгр работал после того, как приехал в Париж. Пожалуй, именно там, в этой куче хлама, он нашел красный тюрбан, опахало от мух и другие вещи, которые прослужили ему до конца жизни. Начиная с «Купальщицы», его первой картины, вплоть до «Турецкой бани», его последнего произведения, все одалиски передавали друг другу, словно факел, тюрбан с тканным узором с улицы Капуцинов.

Восток был источником вдохновения и для литераторов, и для художников. Оттуда они черпали новые темы для того, чтобы обновить затрепанный арсенал мифологических мотивов. В зависимости от силы своего таланта, они находили в этой моде на сераль, молчаливый и замкнутый в самом себе, либо повод для изображения соблазнительных обнаженных тел, которые с неискренним восхищением принимали в мещанских салонах, либо новый способ овладения женским телом.

Очарованность им просвечивает во многих его картинах. «Одна из черт, по нашему мнению, которая отличает талант г-на Энгра, — это любовь к женщине, — писал Бодлер в 1846 году. — Он никогда не бывает так счастлив и могуществен, как тогда, когда его гений находится под действием чар юной красоты». Что можно увидеть на картине «Роже, освобождающий Анжелику», если не обнаженное изящное тело юной девушки, эскизов, набросков и черновых рисунков которого Энгр оставил несчетное множество. Нужно напрячь зрение, чтобы глаз мог заметить все остальное, то есть Роже и чудовище. Единственное, для чего необходимы эти фигуры, — это уравновешивание композиции и создание обрамления для трепещущего белого тела прикованной девушки. Заметно, что художник уделил им лишь второстепенное внимание. Если это не анекдот, то вполне могло бы быть так, что их заменил бы обыкновенный пейзаж.

В шестидесятые годы он с энтузиазмом согласился сделать роспись в замке Дампьер, так как увидел там возможность свободно изобразить женские обнаженные тела, топливо своих фантазий, которых он держал в своих папках со времен своей жизни в Риме. До этого Энгр рисовал отдельные неподвижные фигурки, но теперь он решил оркестровать все мелодии, написанные им на лету, и построить из них одну огромную композицию. Конечно, без нескольких мужских фигур обойтись было никак нельзя, но тем не менее «Золотой возраст» так и остался настоящим гимном женщине. Было сделано около пятисот подготовительных рисунков, на которых Энгр перебирал все возможные положения движущихся и неподвижных тел. С головой уйдя в работу, художник никому не позволял приблизиться к своему творению вплоть по того дня, когда оно было продемонстрировано герцогу де Люин, владельцу замка. Герцог чуть было не задохнулся перед этим триумфом обнаженного тела. И действительно, этот художник, автор наборных картин, обычно не позволявший себе эксцессов, на этот раз перешел все границы. Что подумают его друзья, его набожная жена, когда они лицом к лицу столкнутся с этим «садом тайных наслаждений», скрещенным с любовной оргией? Энгр стал упаковывать свои кисти.

И тогда начали шептаться, что этот добропорядочный господин, чья жизненная энергия поражала всех без исключения, немного эротоман. Всегда в курсе всех событий, Гонкур запишет в своем дневнике, что «старик Энгр даже в своем преклонном возрасте остался сексуально сильным; так, когда он возбудился от одной танцовщицы в Опере, он крикнул ей: «Госпожа Энгр, в коляску!» — и действовал уже по пути домой».

Примерно в это же время, когда он работал над «Иисусом среди книжников, а также над несколькими портретами, от старого богатейшего развратника графа Демидова ему поступил заказ на картину в восточном духе, что в то время было исключительно модно. Затем ему заказал «гарем» другой прожигатель жизни и любитель кокоток герцог Жером Бонапарт. С завидной для мужчины восьмидесяти лет быстротой Энгр нарисовал «Турецкую баню», месяц спустя герцог отослал обратно художнику это полотно по требованию своей жены, герцогини Клотильды, которая была не в силах вынести этих откровенно голых тел. Энгр воспользовался этим, чтобы улучшить картину, которая затем была продана Калиль-Бею, другой крупной звезде светского созвездия, который каждой вечер ужинал в «Гран Сез», отдельном салоне Английского кафе, что было предметом смешков женщин, утверждавших, что если он назначен послом Турции в Париже, то только потому, что Париж — это гарем.

Эта картина, выполненная в форме круга, что уже исключительно, стало апофеозом вуайеризма. Это потайной глазок, сделанный в двери, благодаря которому нам открываются обнаженные тела двадцати пяти султанш, расслабленно лежащих в остановившемся времени и купающих свои непостижимые тела в золотом свете. Их груди, напоминающие ягодицы ангелов, окружены ореолом цвета розовых облаков на рассвете. Фактурность кожи, все цвета от самого светлого до самого темного, предстают перед нами, словно в эротическом сне. Очевидно, женщины не знают, что их видят, о чем свидетельствует свобода их поз и их ребяческие двусмысленные объятия. Зрителя почти сразу же охватывает ощущение невольно подсмотренной тайны. Если же присмотреться к этой картине повнимательнее, то уже нельзя будет отделаться от удивительного впечатления, будто ты уже где-то видел этих женщин — или, по крайней мере, некоторых из них. Но только где? В каких местах? В каких снах? В какие времена?

Но странность и волшебство этой картины заключается в другом. Дело в том, что при работе над этой картиной, ставшей для Энгра последней (ему тогда уже исполнилось восемьдесят два года), он не прибегал к помощи натурщиц, а пользовался исключительно эскизами и рисунками из своих заветных папок. Изображениями женщин, которых он желал, которыми он восхищался, которых он любил или мог бы любить, — пойдите узнайте. Моделей, с которыми он был близок, как например, Мадлен с поднятыми и скрещенными на голове руками или Дельфина с короной на голове. Знакомых моделей, как римские красавицы, имена которых он надписал на эскизах: «красавица Тереза», с которой он любил рисовать представительниц прекрасной половины человечества, «светловолосая красавица Мариучча», которая жила в доме № 116 по виа Маргутта, или Мариэтта, соблазнившая Коро, а также г-жа Муатоссье, портрет которой, законченный несколькими годами ранее, причинил ему столько страданий. А еще — это странное чувственное создание, чью правую грудь ласкает Дельфина и которую можно видеть в красной вуали у ног Богородицы на картине «Обет Людовика XIII». Можно вспомнить еще несколько десятков подготовительных рисунков, на которых сладострастно изображены обнаженное тело, груди, половой орган той вакханки, которая превратила его в ангела. Это была, если прибегнуть к выражению в духе Дидро, женщина, способная обречь на адские мучения священника во время мессы и ввергнуть в ад души всех присутствующих.

В этих рабочих набросках, где его чувственность выходила на свободу, весь Энгр. Сильнее и ярче, чем в его картинах, где хороший тон и респектабельность должны были быть соблюдены, здесь нашли свое выражение его тайные желания и желание увидеть то, что обычно скрыто. Изящество наброска, дрожь руки, нетерпеливость, вызванная их объектами желания, каковыми являются соски и половой орган (нечто подобное можно найти только в набросках Климта), делают из этих рисунков очень трогательное признание. Никогда до этого натурщица не была более обнаженной, и никогда художник не обладал настолько целостно своей моделью.

Его гений поддерживало именно это постоянно одолевающее желание. Даже работая над портретами на заказ Энгр пускался в кропотливый интимный анализ своей модели. Когда директор Школы изящных искусств заказал ему «Жанну д’Арк», Энгр в качестве модели использовал обнаженную натурщицу. Сделав несколько десятков восхитительных, совершенно потрясающих рисунков, он оденет броню, потеряет всякое желание и начнет рисовать цинковую картину, блестящую, как свинец.

Работа над портретом знатной дамы не повлияла на его манеру работать. В 1842 году графиня д’Оссонвиль, урожденная Луиза де Брогли, внучка госпожи де Сталь, которая заказала ему свой портрет, не откажется от того, чтобы на рисунках художника она была изображена обнаженной. Конечно, ее заменила натурщица, которая и позировала для эскизов, а голова графини лишь украшала тело, которое ей не принадлежало, но которое так ей шло, что без труда можно было поверить, будто это тело ее. К подобной процедуре «трансплантации» Энгр прибег с госпожой де Балай, баронессой Ротшильд и графиней де Брогли, чей портрет, находящийся сейчас в музее Метрополитен, изображает завидную фигуру и которую можно увидеть на подготовительных набросках — обнаженную, выставившую вперед бедро, с выгнутой поясницей, выпуклым задом и с руками, опертыми на спинку кресла. Благодаря этой уловке, которая не была совершенно неявной, Энгру удалось довести до конца работу над портретами, которые успели ему наскучить.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.