Отец

Отец

Натуральная магия далека от прецизии, ордонанса, классификации и не любит связывать природные данности в ряды и таблицы для удобства искателя, потому непонятно, зачем написаны такие книги как «Мемориум папы Гонория», «Петушиная курица Гермогена», «Тайная философия» Агриппы фон Неттесгейма, «Большой и малый Альберт» и т. д. И уж совсем чудовищна в магическом смысле периодическая таблица Менделеева — в натуре не бывает и не может быть химически чистых элементов.

«Увиденная стрела летит медленней» — эта апофтегма Данте вполне применима к любым конкретным контактам, проще говоря, постоянное взаимодействие между вещами, событиями и восприятиями сводит на нет искусственную изоляцию, необходимую для «объективного» познания. Даже в научной химии акции и реакции веществ не поддаются строгой детерминации. Поэтому правило книжной магии — возьми то-то, сделай то-то, в результате получишь то-то — высоко сомнительно.

Торжество равномерности, прямолинейности, закона исключенного третьего обусловлено отпадением anima rationalis от более высокой стихии воды или «неба сперматических эйдосов» и триумфом стихии земли. В лексике Николая Кузанского это отторжение рацио от Интеллекта. «Непостижимость совпадения оппозиций — основа любых утверждений рацио» («О предположениях»). Иначе говоря, рацио не признает автономии пифагорейской диады, полагая оную числом среди других чисел. К примеру, рацио не может согласиться, что истина есть ложь, а нечто целое не имеет составных частей.

Каждый воспринимает природу согласно интенсивности и тонкости чувств: один лучше слышит движение сока в деревьях, другой лучше осязает и видит дыхание огня, сокрытого в минералах и металлах, индейский воин был способен, говорят, чувствовать чуть не за километр запах белого человека. Это зависит от состава крови и разности пульсации. Но когда на все эти разности налагается секундомер, некое равнодольное «средне-арифметическое», подкрадываются дефекты сердца и крови, угрожающие контакту физической плоти и субтильного тела души. Беспрерывное давление времени часов вызывает психосоматическую драму, крайне опасную для здоровья индивидов. Но таковых за последние века становится все меньше и меньше. Большинство же поддается неумолимой равномерности, равнодольности, равноправию и т. д. Иерархическая вертикаль сменилась количественной субординацией; наслоение одинаковых секунд образует минуту, скопление прямоугольных ассигнат — капитал, нагромождение одинаковых пиджаков — магазин «готового платья».

Жизненный ритм индивидуального организма вынужден «подстраиваться» под равномерные удары часов.

Изувеченный таким способом слух искажает индивидуальную координацию органов чувств, сокращает разнообразие и масштабность восприятия до «среднего арифметического». Индивидуальность, то есть результат воздействия субтильного тела души на физическую плоть, слабеет, распадается, человек превращается в частицу «массы», управляемой механическими законами социума. Данные законы проступают согласно вероятиям, свойственным динамике сыпучих агломераций.

Массу образует безотцовщина страшного земного партеногенеза.

Массу образуют сироты, согнанные в огромный воспитательный дом, где учителя отличаются от учеников степенью автоматизма. Аналогично высказался немецкий философ Людвиг Клагес в книге «Дух — противник души» (1914–1918 гг.). Можно интерпретировать «противника души» как «дух равномерной темперации», присущий буржуазии. Если это «рацио», как полагал Макс Шелер, то рацио коллективное, которое поглощает anima rationalis, рациональную душу каждого индивида.

Коллективное рацио признает один авторитет — несомненную, категорическую смерть всего и вся. Природа, по соображениям новых теоретиков, тяготеет к стекловидно-дырявой минеральности, не исключая даже солнечной системы. Со времен просветителей (д’Аламбера и Ламетри) живые существа и человек в том числе суть машины, автоматы. Отсюда совершенный атеизм обыденной жизни. Только в детском возрасте легитимны такие выражения: «этот котенок думает, что он курица», или «мама, не запирай куклу в буфет, она весь сахар съест». Дети заслуживают снисхождения. По мнению технической цивилизации, человечество до восемнадцатого века равным образом заслуживает снисхождения.

В режиме равномерной темперации благородные камни и металлы теряют магический потенциал и превращаются в простой эквивалент — крупную хорошего отлива жемчужину можно обменять на картину Ван Гога, картину Ван Гога на дешевый самолет и т. д. Это не игрушки. Созерцая жемчуг, бизнесмен погружается в климат полной серьезности. Он пришел в мир не в куклы играть, а строить кукольные фабрики, лаборатории губных помад, покуда женщины и дети могут за это платить.

Равномерная темперация расположилась ровно между жизнью и смертью. Золотая середина. Тот, кто старается жить по ее законам, не живет и не умирает. Если жизнь — abundatio, изобилие, а смерть — «ничто», рrivatio — постоянная лишенность, тришкин кафтан, присутствие и отсутствие разом. При такой ситуации особенности индивидуального восприятия излишни. Это раньше думали: если мир и не целиком мое представление, то в значительной мере, ибо нельзя разъединить пейзаж и пристальные глаза, мелодические инвенции дрозда и внимательные уши. Раньше думали так. Но коллективное рацио не связано ни с чем, если не учитывать изобретенный современниками «космический разум», «ноосферу» и т. д. Посему упорядочивает оно внутреннее и внешнее в дисциплинарной одинаковости.

Два отрывка о магии драгоценных камней: «У кого слабое зрение, может видеть, но не различать, ибо молочная пелена застит ясный взгляд. Эту пелену рассеивает топаз. Его называют камнем святого Матвея. Дано было апостолу озарять темные сердца, лечить тех, кто видел и не видел одновременно»[74].

«Икут аль акфар, то есть сапфир, ведет целомудрие к победе через все искушения»[75].

Какое отношение имеет сапфир к целомудрию? Как надо понимать трактат Авиценны «О платонической любви минералов»? В плане бытия сплошь функционального и количественного это достойный сожаления инфантилизм, фантазии детей пред чудесами природы-матери. Потому-то новая наука так ценит Галилея, Декарта, Ньютона — первых воспитателей в детских садах европейских времен.

С тех пор как Сатурн алмазной косой отрезал фаллос Ураноса, материя оплодотворяется посредством изначально ей присущих мужских компонентов, посредством Приапа[76]. Рассмотрим рисунок «Парадигмы» Николая Кузанского. Два равнобедренных треугольника вертикально входят друг в друга, касаясь вершинами оснований. Основание верхнего треугольника суть «формирующий свет», «верхнее небо», «интеллект», основание нижнего — «иное», «тьма». Посредине — луна, лунное небо. Судя по всему, подлунный мир отпал от «верхнего неба», и рисунок Николая Кузанского ныне иррелевантен, поскольку белая цивилизация надежно погрузилась в «иное». Земные данности, лишенные небесного огня Эроса, потеряли магические симпатии и антипатии и стали «просто объектами», доступными формуляции и номинации — без эйдетических фенотипов или индивидуальных законов собственного бытия. Но каждый человек суть челнок ткацкого станка и не может сновать туда сюда в полной сумятице: ему необходимы какие-то вертикальные константы — небесные, родовые, племенные, социальные. Эффективность этих констант зависит от степени их вневременности и всеобщности. Школа Платона предложила в качестве таковых «благо», «справедливость», «любовь», «красоту», «гармонию». Однако спускаясь по вертикали от «формообразующего света» в «иное», от «благородства» к «вульгаризму» константы эти бледнеют и тускнеют. На стадии «лунного света» еще сохраняется «отражение традиции Интеллекта», повелительность воспоминания, «так надо» или «так заповедано предками». Божественность этих констант, исходящих от прогенитора Ураноса, еще встает ослепительной радугой над лунной ночью. Но сыновья уже давно спрашивают отцов: если данные константы божественны, то боги либо бессильны, либо покинули нашу обитель — земную стихию. Нам уже давно непонятны строки Агриппы д’Обинье: «Моя любовь не нуждается во взаимности, а потому огонь моей любви никогда не дает дыма». Нам, напротив, очень нужна взаимность, очень нужна собственность.

«Нисхождением в „иное“, — пишет Николай Кузанский, — объясняется переход индивидуального в общее, отчетливого в неотчетливое, света в тьму, тонкого в грубое, духа в тело». Добавим: настоящего момента — в прошлое и будущее, изобилия в лишенность, целого в части. Касательно последнего. Целое делает таковым качество или сумма качеств. Это нечто мгновенное, неуловимое, основное, вне причин и следствий, его нельзя наследовать, оно не генетично, не генотипично. Качество отвечает за индивидуальный фенотип, то есть за неповторимость какой-либо данности (человека, дерева, облака, события) во времени и пространстве. Признавать целое лишь суммой частей, вне категории совершенно непознаваемого качества, значит превращать это целое в собственную модель. Склеивать разбитую чашку, воссоздавать событие по его следствиям, судить человека по его поступкам, значит конструировать копии в лунной рефлексии. От диады «эйдос — форма» исходит качественное содержание данности, «вертикальная нить ткацкого станка», индивидуальный фенотип, который образует «избирательное сродство» магических резонансов или эйдетический ряд. Золото родственно в этом смысле солнцу, петуху, алмазу, льву; серебро, сапфир, топаз входят в свои эйдетические ряды. Здесь имеется в виду небесно-патернальное родство. Когда оное отсутствует, остается генетическая материальная субстанция, более или менее похожая на пракрити индуизма.

По мнению новой науки, уголь и алмаз отличаются только разной структурой атомов углерода.

Подобное утверждение пренебрегает небесно-патернальным началом вещей. Согласно «Парадигме» Николая Кузанского, фаллос при нисхождении в «иное» теряет независимость и превращается в пенис — инструмент всевластной материальной стихии. Демография, статистика, планирование семьи, спаривание. Отрицательно заряженные сперматозоиды контактируют с положительно заряженными яйцеклетками. Бытовое электричество, автоматический процесс. Человечество составлено не из мужчин и женщин, но из людей. Дух — это рацио, душа — рецептор деловой морали. Все остальное — чепуха, дилетантство. Пусть бездельники и маргиналы читают от скуки «Тимея» Платона или «Сумму теологии» Фомы Аквинского, приличным людям сие ни к чему.

Однако цивилизация, основанная на равномерной темперации и концепции «человека-машины», не имеет шансов выжить. Стремление свести «к людям» и «статистическим единицам» мужчину и женщину, монаду и диаду донельзя абсурдно. Рационалисты вряд ли реализуют свою грезу о механико-белковых гуманоидах, которые в тесной дружбе с манекенами, роботами и музеем восковых фигур откроют двери анабиотического рая. Фридрих Георг Юнгер высказал очень дельное соображение в книге «Совершенство техники»: агрессия технической мысли возрастает по мере пассивной податливости ресурсов. «Рациональное мышление, — пишет Юнгер, — привело в движение гигантские стихийные силы. Если посмотреть вокруг, может показаться, что мы находимся в огромной кузнице, где яростно кипит работа, но в работе этой есть нечто лихорадочное, какая-то нервическая напряженность. В промышленном пейзаже чувствуется нечто вулканическое, это кузница циклопов. Хитроумные машины, автоматически выполняющие однообразные действия, до отказа переполнены мощными стихийными силами».

Зловещий кошмар механизма хорошо чувствовался уже на заре технической эры. Вспомним ужас Э. Т. А. Гофмана перед автоматом («Песочный человек») или удивительное описание бунта корабельной каронады в романе Виктора Гюго «Девяносто третий год»: «Четыре колеса каронады многократно прошлись по телам убитых ею людей, рассекли их на части, измололи, искромсали на десятки кусков, которые перекатывались по нижней палубе… казалось, пушка обладала душой, исполненной ненависти и злобы…»

Человек Просвещения объявил себя земным демиургом, вселенную — механизмом, Богу отвел поначалу роль часовщика, но потом заменил Бога жесткой детерминацией законов природы. Религия, искусство, любовь, магия — все это разом полетело к черту. Гегель отлично определил антропоцентризм: «Внутренний центр природы — мысль, обретающая бытие только в человеческом сознании». Надобно оговориться: антропоцентрик — нечто противоположное Адаму Кадмону или микрокосму. Новый земной демиург объявил стихию земли планетой и песчинкой в бесконечной вселенской ночи. Никогда матриархат (в обозримой истории) не праздновал столь оглушительной победы.

Мужчина, кто он? Эмбрион в лоне матери ночи, универсальный солдат, сперматозоид среди миллиардов собратьев? Строка «Я — раб, я — царь, я — червь, я — бог» констатирует паническую сумятицу нового человека. Страх будущего, страх смерти довлеет ему. Подобный климат хорош для Достоевского, Кафки, Селина, Сартра, но никак не для волшебной сказки.

Парацельс писал в Mysteria magna: «Натура, космос и все его данности — единое великое целое, организм, где все согласуется меж собой и нет ничего мертвого. Космос — пространная живая сущность. Нет ничего телесного, что не таило бы в себе духовного, не существует ничего, что не таило бы в себе жизни.

Жизнь это не только движение, живут не только люди и звери, но и любые материальные вещи. Нет смерти в природе — угасание какой-либо данности есть погружение в другую матку, растворение первого рождения и становление новой натуры».

Подобное мнение предполагает насыщенность четырех космических стихий жизнью бесчисленных разнообразий. В работе Opus paramirum Парацельс рассказывает об элементалах, о саламандрах и фламмарозах огня, сильфах воздуха, ундинах и тритонах воды, гномах и хтонах земли, о диэмеях драгоценных камней и т. д. Чуть позже Парацельса великий французский поэт Пьер Ронсар издал «Гимн демонам»:

Quand l’Eternel bastit le grandpalais du monde,

Il peupla de poissons les abysmes de l’onde…

Когда Всевышний создавал мироздание…

Он населил водную бездну рыбами…

Людьми — землю, воздух — демонами, а небеса…

Ангелами, дабы не оставалось пустот во Вселенной.

Согласно Ронсару, ангелы интеллектуальны и бесстрастны, знание прошлого и будущего присуще им изначально. Демоны живут в плотном воздухе близ луны, обладают огненно-воздушными телами и умеют принимать множество обличий, превращаясь «в кентавров, змей, птиц, людей… блуждая от одной формы к другой».

Сказочное пространство суть твердый, гибкий, пронзительный, исчезающий, зеркальный лабиринт со множеством углов и провалов, каменных болот и плавучих дворцов, что распадаются на облачных монстров и розовые туманы, где призрачный герой может сказать возлюбленной словами Поля Элюара: «На небе твоих слов твои губы звезда».

Классический вопрос: «Кто мы? Откуда пришли? Куда идем?» — иррелевантен относительно персонажей сказок. Сон и явь теряют границы, равно и так называемое «потустороннее». Этнограф и географ запутаются в народностях и областях этого дисконтинуума. Глубинная психология определит архетипы, но что толку? Синяя Борода или Снежная Королева, понятно, архетипы, но слишком уж неуловимые для формулировок. Отсутствие полюсов не разрешает сколько-нибудь дельной навигации. Сказителю остается повторять старую песню про добро и зло и теоретически рассекать фантазию этими оппозициями.

Фантазия.

Субстанция, аналогичная фанетии или гиле. Для неоплатоников Сириана, Синезия и Плутарха Афинского фантазия — место встречи десяти органов чувств — пяти мужских и пяти женских (это несколько напоминает переплетение пальцев правой и левой руки). Парацельс называет десять органов чувств patres и matrices. Женское восприятие характеризует жителей земной стихии, то есть всех нас. Мы пассивно видим, слышим, усваиваем, не в силах игнорировать навязчивые данности. Пробуждение активного восприятия дает шанс на просветленную жизнь амфибии, нелогичной и нестабильной. Акватические фантомы концентрируются в смуглые статуи, троянская битва застывает кораллами, инферно проплывает лучезарным облаком. Потом испуганное активное восприятие прижимается к материнскому лону, однако земная стихия теряет надежность.

И уж прошлое кажется странным,

И руке не вернуться к труду,

Знает сердце, что гостем желанным

Буду я в соловьином саду

Герой поэмы Александра Блока, услышав призывный крик осла, «находит в себе силы» вернуться к тяжкой работе, но увы… поздно, работа отвернулась от него. А в «соловьиный сад» теперь уж наверняка предателя не пустят. Обычное состояние поздних романтиков: ненависть к действительности, страх мечты.

Между стихиями воды и земли, между странами активного и пассивного восприятия протянулась теоретическая пелена позитивизма, основанная на само собой понятном абсурде субтильного тела души, на некой прочной, фундаментальной базовости[77]. Отсюда знаки равенства, неприятие оригинального, индивидуального, грубые приближения, совершенно дикие допущения. Глаза в основном видят правильно, однако иногда скандально ошибаются. В сумерках можно перепутать змею с веревкой, принять клочья болотного тумана за привидения. Но глазам человеческим (про гиен или павлинов мы не знаем) присущ весьма пагубный дефект: они видят движение солнца, которого нет и неподвижность земли, которой нет. Следовательно: необходимо внедрить в любого субъекта вертучую шаровидность земли и неподвижность угасающего солнца.

В результате этой и тысячи других похожих операций живой человек с детства «выпрямляется» в теоретическую модель человека. Стандарты, штампы, копии. Школы, колледжи, университеты. Воспитатели и наставники. Отец и мать.

Мне нравится бэксайд этой женщины, которая подбирает с пола рассыпанный горох, но совсем не по вкусу, когда она гонит меня в магазин или в школу; мне нравится этот мужчина, дарящий мне велосипед, но я содрогаюсь при виде его волосатой груди и кривых ног.

Обреченность слушать нотации и выговоры.

Терпеть формирующие пальцы, что считают меня пластилином, потом, лет через тридцать содержать обладателей этих пальцев, злое, сумасшедшее старье. А потом откуда известно, что именно они — мои родители, отец и мать? При зачатии я свечку не держал, при родах я свечку не держал, при сосании груди тоже.

Ловушка «само собой разумеется». Наблюдая беременных женщин и грудных младенцев, правомерно заявить: это сравнение, косвенное, а не прямое доказательство, поскольку я не помню материнского чрева, материнской груди.

Следовательно, мир — мое представление или лучше: нечто возбуждает мои органы чувств и результаты подобных встреч сознание интерпретирует так или иначе. Солипсизм в стиле Джорджа Беркли? Немного есть и это еще хорошо, ибо надо быть совсем отчаянным, чтобы посеять в сердце слова Майстера Экхарта: «Бог создал мир через меня, пока я пребывал в бездонных глубинах Божьих». Вопрос о физиологических причинах рождения важен для общества, но не для индивидуального развития. Семья, род, национальность, раса привязывают нас к религии, мировоззрению, обычаям, хронологии современников — только и всего. Из атрибутов данной манифестации, вероятно, важней всего — пол и язык, да и они проблематичны. Если мы чувствуем глубокую симпатию к своему полу и родному языку, это серьезно, если же нет, если тот или иной язык нам безразличен, а наш пол более или менее нейтрализован оппозиционным полюсом души, тогда… мы «посторонние», «граждане мира», предоставленные собственному усмотрению.

В последнем случае субъективно-идеалистические медитации зажгут интерес в наших глазах. С какой целью? Для крайне опасного мистического пути. Освобождение от социума — дело тяжкое, ступени, ведущие в сторону микрокосма, скользки, обрывисты, опасны. Еще хорошо, если во мнении воспитателей и компатриотов мы прослывем оригиналами и чудаками, куда хуже подозрение в аутизме и душевной болезни. Мать предпочтительней, поскольку отец, нетерпимый к плавной расслабленности, поместит нас в сумасшедший дом.

Мать. Мы все — искатели неба, эзотерики, герметики, томатурги — дети матери природы, наши враги — отцы и братья, фиксированная и стандартная регуляция, тик-так, полиция и психиатрия. «Сто умных людей, собранных вместе, составляют одного большого дурака», по словам К. Г. Юнга. Это значит: острота нашего индивидуального ума тупеет в блуждающих огнях прогрессивных идей, призванных улучшить материально-моральный статус общества.

Мучительные конфликты мужчин и женщин, агония в ледяных или раскаленных пустынях, скачка на бешеной лошади — ерунда по сравнению с бесконечными «надо» и «должен» детей и родителей. Зыбучие пески, бездонное болото и так далее. Сугубо человеческое изобретение, природа ничего подобного не знает. С возрастом и старостью наслаивается патина привычек, болезней, злопамятства. «Мудрость стариков» отличается крайней односторонностью, проявляется, в основном, при несчастьях и бедах молодежи в резюме «а я тебя предупреждал». Если мы богаты и счастливы, мудрость сия только и бубнит опасливо: будь осторожен, а то потеряешь все. Да и что резонного услышишь от людей, над которыми нависла загадка смерти? Что они могут предложить кроме желательности пуховой, а не каменистой дороги в зияющую пропасть? Искусственность так называемой семьи ведет к чудовищным ситуациям. Чем виноваты Регана и Гонерилья, что властный самодур король Лир хочет и быть и не быть правителем? Чем виноваты Анастази и Дельфина, что дикий отец Горио расстилается под их ногами и умоляет: берите, грабьте, разоряйте, только не бросайте меня? Его слова многозначны и уж точно не относятся к нему лично: «Если отцов будут пинать ногами, отечество погибнет. Это ясно. Общество, весь мир держится отцовством, все рухнет, если дети перестанут любить своих отцов».

Что же это за общество держится отцовством? Дочкам надобно, по мнению Горио, презреть отвратительных мужей и завести приятные комфортабельные берлоги с любезными сердцу дружками, такими как Растиньяк, а он, отец, будет жить с ними вместе и наслаждаться созерцанием счастья.

Начало двадцатого века отмечено женской и молодежной эмансипацией и, соответственно, катастрофой патриархата. Отцы стали внушать недоверие и страх. В романе «Королек и другие птицы» (1935 г.) французский писатель Анри Боско представил следующую сцену: «Мама купала меня под душем, когда дверь резко раскрылась и вошел голый отец: его возбужденный член показался мне просто огромным. Жорж, при ребенке! вскрикнула мать, когда он задрал ей халат. Мама, бежим, завизжал я, донельзя испуганный». Герой книги вспоминает, что после этого казуса он всегда глядел на отца с некоторой настороженностью.

Франц Кафка в «Письме отцу» поставил все точки над «и». Достаточно нескольких более или менее наугад взятых пассажей, дабы почувствовать кошмар ситуации:

«Мы вместе раздевались в пляжной кабине, я — худой, маленький, слабенький, ты — большой, сильный, внушительный. Боже, до чего я жалок, и не только по сравнению с тобой, но и с целым миром, ибо ты и был для меня мерой всех вещей».

«Ты всегда имел неограниченное доверие к собственному мнению».

«Твое „не смей противоречить“ и поднятая рука сопровождали меня с давних пор».

Сын однозначно признает преимущество отца в жизненной силе, организованности, умении говорить и убеждать, но через все письмо ползет отвращение и страх перед отцовским авторитетом, равно как неприятие пути отцов и дедов. Литературоведы, понятно, усматривают параболу на Бога Отца и Бога Сына, отчуждение, вызванное отпадением связующего Святого Духа, и много других иносказаний. Конечно, данное письмо, прежде всего, образец высокого эпистолярного искусства и не должно пониматься буквально. Здесь отцовский авторитет вполне конкретизирован, не то что в «Процессе» или «Замке», где нависает жуткая, анонимная патриархальная привилегия казнить или… медленно казнить. Человек осужден самим фактом рождения, бытие — концлагерь, назовем иначе: бюро, фабрика, шахта, чертово колесо.

Но нельзя забывать: земные отцы способствуют земному воплощению индивида, не более того, они — «со-открыватели дверей рождения», не более того. Земная стихия суть другая «матка», платонова пещера. «Другой отец» — тот, кто помогает реализации субтильного тела души, то есть тела акватического. Так в «матке» замка Иф аббат Фариа превращает Эдмона Дантеса в графа Монте-Кристо, так магический поэт Клингзор помогает новому рождению Генриха фон Офтердингена в одноименном романе Новалиса.

Любопытная фраза попадается в «Разговорах с Гете» Эккермана: «Если б я не имел предвидения мира, то блуждал бы слепой с глазами открытыми. Всякое исследование, всякий эксперимент были бы стерильны и напрасны в таком случае. Нас окружают свет и цвета, но если б наши глаза не содержали света и красок, мы не замечали бы таковых вовне».

Это касается полемики Гете с Ньютоном насчет теории света и цвета, но фразу при желании можно интерпретировать шире: если б я не имел предчувствия мира…

Здесь оппозиция божественно интуитивного знания отца и экспериментальной материнской науки. Только душа небесная или оплодотворенная эйдосом форма предвидит и предчувствует мир. Коллективная рациональность будущего материалиста осваивается постепенностью опыта, ибо его сознание поначалу — гладкий воск, tabula rasa. Отсюда бесчисленное множество экспериментальных наук и дефиниций, соответствующее бесконечной делимости матери-материи, тогда как традиция или знание отцов проста чрезвычайно. Традиция не диалектична, но акроаматична. Поясним: диалектика суть борьба самцов за самку-истину, тщетность подобной борьбы очевидна, ибо торжество победителя и радость обладания растворяются в скепсисе вопросительного знака, в нарастании на минуту утоленного желания. Свободное обсуждение и комментарий вне вопросов и ответов — акроаматика. Книги по традиции уточняют или отражают под разным углом вечные данности — такова «Арифмология» Ямвлиха или «Великая триада» Рене Генона.

Но довольно об этом.

Нас в настоящем случае интересуют не мужские особи небесной причастности, а современные земные мужчины, инструменты великих матерей, крайне опасные для человека еще более или менее живого.

Эти мужчины, в отличие от женщин, считают себя недоносками, рожденными лишь наполовину. Если бытие девочки совершенно оправдано будущим материнством, бытие мальчика — диссонанс, недосказанность. На вопрос «кем ты хочешь стать?» смешно, не правда ли, услышать от мальчика «я хочу стать отцом». В глазах социума он будущий специалист, оператор инструмента — слесарь, шофер, ювелир — или оператор операторов — инженер, повелитель шофера, фабрикант. Но даже полководец и лидер (антропоморфный агрессивный пенис) совершенный раб великой матери, как вполне убедительно рассудил К. Г. Юнг на примере романа Райдера Хаггарда «Копи царя Соломона», где могучий и страшный вождь Твала — только орудие дряхдой, вернее, древней Гагулы. Метафизическая импотенция мужчины неустанно прогрессирует: это, возможно, объясняется неудачей миссии церковного христианства, поскольку грехопадение набирает темп; в языческой перспективе это результат погружения в Аид, в глубокие слои стихии земли, где господствуют порождения Пифона от его матери Геи. Мы оставили далеко позади автономные стихии воды, воздуха и огня, стихии Афродиты, Геры и Гестии и пребываем в режиме Персефоны и Милитты, в бесконечном вожделении материального богатства и сладострастия, направляясь в сторону Гекаты и Ночи.