Субъективность собственного времени

Субъективность собственного времени

Время прогресса — объективное, линейное, непрерывное и необратимое — лежало в основе видения общества и истории в культуре Нового времени. Плавное однонаправленное перетекание прошлого в настоящее и в будущее обеспечивало единство всемирно-исторического процесса. Объективность времени служила гарантом объективности познания. Время прогресса скрепляло ход общественного развития жесткими причинно-следственными связями, позволявшими социальным наукам объяснять прошлое и предсказывать будущее.

«(Категория времени) — это абстрактный и внеперсональный кадр, который охватывает не только наше индивидуальное существование, но и все человечество. Это бесконечная картина, вся протяженность которой выстроена перед взглядом разума и на которой могут быть расположены все события по отношению к зафиксированным и определенным точкам отсчета. Это немое бремя так организовано: это время такое, каким оно объективно мыслиться (курсив мой — Д. Х.) всеми людьми данной цивилизации»[85] — писал в 1912 году, то есть за несколько лет до триумфа общей теории относительности, один из основателей социальных наук Эмиль Дюркгейм.

Этот образ времени, который меняется на наших глазах, но который мы до недавнего времени были склонны рассматривать как единственно возможный, возник в эпоху Просвещения и Великой французской революции. Согласно Райнхарту Козеллеку[86], выдающемуся немецкому историку, основателю школы истории понятий, во второй половине XVIII — начале XIX в. европейское общество начало по-новому воспринимать время. Именно тогда на смену множеству локальных, несоотносимых между собой историй пришло представление о единой всемирной истории человечества, устремленной из мрачного прошлого в светлое будущее. Идея прогресса соединилась с представлением ньютоновской физики об объективной, независимой от нашего сознания и воли, природе линейного времени.

Сегодня ощущение, что с таким восприятием времени, господствовавшим в европейской культуре на протяжении последних двух столетий, происходит что-то неладное, появилось не только у читателей газет. Антропологи, историки, философы в последние годы тоже проявили озабоченность этим сюжетом, о чем свидетельствуют хотя бы названия книг, такие, например, как «Неполадки с темпоральностью»[87]. Идея прерывности времени, которая никогда раньше не воспринималась социальными науками всерьез, сделалась фигурой мысли, освоенной историками, социологами, антропологами Она широко распространилась в элементарной справочной литературе, школьных учебниках и газетах, став неотъемлемой частью современного дискурса о времени: «Для нас, убежденных физиков, разница между прошлым, настоящим и будущим является иллюзией, хотя бы и весьма навязчивой»[88] — так можно резюмировать ее со ссылкой на знаменитое место из письма Эйнштейна, которое любят цитировать авторы популярной литературы и энциклопедий, чтобы убедить читателя в том, что понятия «прошлое», «настоящее» и «будущее» лишились всякого «объективного», «физического» смысла.

Важной вехой констатации кризиса восприятия времени стала работа французского историка Франсуа Артога «Режимы историчности»[89]. Успех, который она имела в Париже, в значительной степени объясняется тем, что автор обобщил сомнения и гипотезы, многократно высказывавшиеся в последнее время социологами, историками, антропологами, о том, что неизбежность перетекания прошлого в настоящее и будущее, их взаимосвязь, которая раньше выглядела очевидной, в современной культуре оказалась поставлена под вопрос.

Но было бы ошибкой считать, что переворот, который мы сегодня наблюдаем в сознании наших современников, произошел за последнее десятилетие. Потребовалось все XX столетие, чтобы трещины в образе объективного времени, первоначально обнаруживавшие себя в творчестве интеллектуалов, превратились в разделенный опыт читателей газет.

Были ли эти идеи, одновременно возникшими в столь разнородных и несоотносимых между собой областях как физика, литература философия, предсказаниями, четко уловившими «дух времени»? Или именно они и спровоцировали распад объективного времени науки? Ответы на эти вопросы гораздо менее значимы, чем факт появления первых разрывов в привычном для эпохи Нового времени представлении о времени. Отметим, что в рассуждениях большинства мыслителей, о которых будет идти речь, время играло сугубо подчиненную роль. Оно еще не представляло собой столь болезненной проблемы, как в наши дни, и, следовательно, привлекало внимание в основном не само по себе, а в связи с решением других задач, казавшихся гораздо более важными.

Старый способ восприятия времени как объективного и абстрактного не сразу сдал свои позиции под напором нового. Напротив, каждый значительный прорыв к новому восприятию времени, каждый важный шаг на пути разрушения старой научной картины мира сопровождался реакцией, возвратом к объективному времени мира.

Среди предвестников современной интеллектуальной революции особое место занимает идея пространства-времени. Возникшая, согласно первоначальному замыслу Эйнштейна, как алгебраическая величина, применимая к ограниченной относительности[90], она постепенно покорила воображение своего создателя. Обернувшись четвертым измерением геометрического пространства, время «превращается в общей теории относительности из математического инструмента в саму физическую реальность»[91]. В результате время механики Ньютона, объективное и абстрактное, существующее помимо явлений, утратило всякий смысл для теории относительности и перестало иметь значение в физике за пределами классической механики[92]. Более того, физическая эквивалентность пространства и времени сделала незначимым порядок следования событий и превратила в нонсенс попытки делить события на прошедшие или будущие[93]. Эти идеи, и в особенности идея о структурной идентичности пространства и времени, получили дальнейшее развитие в трудах Копенгагенской школы, где «квантование пространства-времени» стало рутинной процедурой, сделавшей «атомы времени» очевидностью, а прерывность времени — важным физическим постулатом.

Но самым значимым с точки зрения эволюции представлений о времени стал следующий вывод физиков: на месте абстрактного, объективного, универсального времени возникло понятие субъективного, собственного времени наблюдателя[94]. Вот как доходчиво сформулировал этот важнейший постулат теории относительности Ставен Хокинг:

«До начала XX столетия люди верили в абсолютное время. Иначе говоря, каждому событию можно было однозначно приписать число, называемое “временем”, и все исправные часы должны были показывать одинаковый интервал между двумя событиями. Однако открытие постоянства скорости света для любого наблюдателя независимо от его движения привело к созданию теории относительности и отказу от идеи единственного абсолютного времени. Моменты времени для событий стало невозможно определить однозначным образом. Оказалось, что каждый наблюдатель имеет» свою меру времени, фиксируемую его часами, и вовсе не обязательно, что показания часов разных наблюдателей сойдутся. Таким образом, время стало субъективным понятием, относящимся к наблюдателю, который его измеряет»[95].

Одновременно с изменением взгляда физиков на мир в начале XX века весьма сходные интуиции о природе времени стали посещать философов, историков, социологов, писателей. Попытаемся отметить те из них, которые, несмотря на критику воззрений их создателей, оставили неизгладимый след в современных представлениях о времени.

Идея объективного времени, субъективной непрерывности, лежащая в основе человеческой личности, была прямо противопоставлена объективному времени мира Анри Бергсоном. Правда, в отличие от наших современных взглядов, Бергсон противопоставлял внешнее время мира, которое он считал бесконечным настоящим, чистой внутренней протяженности субъективного времени[96].

Проблематизации идеи объективного времени в не меньшей степени, чем Бергсон, способствовал Эдмунд Гуссерль. Изобретение «феноменологической редукции» — включая вынесение «за скобки» объективного времени — имело значение не только для создания кадра феноменологического анализа сознания. Одна из центральных идей феноменологии Гуссерля, а именно положение о том, что темпоральность сознания по своей природе субъективна и имеет мало общего с объективным временем мира, — создала основу для переоценки значимости объективного времени мира. Темпоральные акты сознания соотносятся с абсолютным потоком сознания или с «абсолютной субъективностью сознания». Время является конструктом сознания, а вовсе не отражением внешнего времени объектов[97]. Идея горизонта темпоральности, в котором сознанию одновременно даны прошлое, настоящее и будущее, прочно вошедшая в научный обиход, стала важным этапом в процессе распада объективного времени, предвещавшим современную понятийную революцию. Не случайно Гуссерль, описывая абсолютную субъективность потока сознания, заканчивает параграф словами, предрекающими немоту современных интеллектуалов: «Для всего этого не хватает названий»[98].

Внутреннее время, чье сходство с феноменологическим временем Гуссерля далеко не однозначно, становится главной структурой Бытия-здесь (Dasein) в философии Мартина Хайдеггера. Чтобы утвердить подлинность внутреннего времени, Хайдеггеру приходится бороться против идеи «вульгарного времени» — объективного хронологического времени «науки». Подлинная субъективная темпоральность для Хайдеггера характеризуется конечностью, тогда как «вульгарное время» бесконечно, униформно и неопределенно направлено в неопределенное будущее[99]. Прошлое, настоящее и будущее перестают рассматриваться как неразрывное единство и противопоставляются друг другу.

Важным шагом в формировании нового видения времени стало описание бесконечного настоящего в «Археологии знания» Мишеля Фуко. В отличие от предшествующих «Археологии» вариаций на «историко-трансцендентальную тему», «анализ высказываний» превратил дискретность в главную категорию размышлений о времени и сделал разрыв главным событием истории[100]. «Время мутаций и трансформаций не имеет ни начата, ни конца, а понятия как прошлого, так и будущего полностью утрачивают свое значение»[101]. И далее: «Настоящее выступает как самодостаточный предел такого анализа»[102].

Говоря об утверждении собственного времени в противовес объективному времени мира, невозможно пройти мимо литературы модернизма, и в особенности философии внутреннего времени у Марселя Пруста. Погруженный в воссоздание феномена воспоминания, Пруст разрушает хронологический принцип повествования, деисторизируя роман и конструируя внутреннее время переживания, которое полностью подчиняет себе логику повествования и подменяет собой хронологическую упорядоченность рассказа.

Эксперименты Х. Л. Борхеса интересны для нас тем, что в них время предстает как самостоятельный предмет интереса, не растворяясь в сознании, памяти, трансцендентальном субъекте и т.д. Борхес одним из первых решился рассмотреть время как объект эксперимента, а не как не подлежащую сомнению данность. Его интеллектуальное любопытство превращает время в пластичный, меняющийся объект, допускающий множественные интерпретации и обладающий собственной непознанной, загадочной и изменчивой природой. Он ставит под сомнение, причем не в философском рассуждении, а в пространстве литературного повествования, привычные свойства времени и заставляет читателя пережить в рамках «литературной повседневности» опыт распада традиционного способа восприятия времени. Точнее — именно восприятие времени и является главным объектом его эксперимента.

Во второй половине XX века время стало любимым предметом исследования в истории, социологии, антропологии, экономике. Исследователи научились изучать темпоральности различных «ложных» сознаний: мифологического, религиозного, обыденного, массового, средневекового — и отыскивать особое время (точнее, особую темпоральность) в урбанистических структурах и экономических циклах, в работе и спорте. Так время из объективной всеобщности было низведено на уровень предиката отдельных явлений культуры, и в конце концов стало рассматриваться как полностью подчиненная культуре величина[103], создав дополнительный ресурс «квантования времени». К концу 1970-х годов, когда исследования «темпоральностей» наводнили социальные науки, а «великие физические открытия» начала XX века прочно вошли в школьную программу, переворот в восприятии времени сделался необратимым. Его результатом стало разрушение идеи времени, существующего вне явления и вне наблюдателя.

Объективное, абстрактное, линейное время было великой идеей, мода на которую прошла. Единое время нарратива всемирной истории, распавшееся на множество отдельных времен, на наших глазах превращается во время собственное[104]. Не в этом ли переходе — от объективного времени ко времени, собственному, внутреннему неотделимому от субъекта, — и состоит главная особенность того момента, который мы переживаем? Разочарование в объективности, реальности, рациональности, научности подготовило обнаружение прежде латентного, маргинализированною, долго подавлявшегося в европейской культуре восприятия времени. В результате отказ считать время объективным превратился в банальность, а мысль о существовании такой физической величины, как «психологическое время каждого наблюдателя», приобрела в массовом сознании статус очевидной истины[105]. Только теперь, в отличие от первой трети XX века, способность помыслить такое время превратилась из шокирующего интеллектуального новаторства в повседневность культуры[106].

Что означает отказ от идеи объективного времени для современной культуры? В чем он проявляется и каковы его последствия?