Б. Ф. ЕГОРОВ, В. А. ЗАРЕЦКИИ, Е. М. ГУШАНСКАЯ, Е. М. ТАБОРИССКАЯ, А. М. ШТЕИНГОЛЬД Сюжет и фабула

Б. Ф. ЕГОРОВ, В. А. ЗАРЕЦКИИ,

Е. М. ГУШАНСКАЯ, Е. М. ТАБОРИССКАЯ,

А. М. ШТЕИНГОЛЬД

Сюжет и фабула

Литературоведение изучает сюжет и фабулу прежде всего по отношению к отдельному литературному произведению. В ходе анализа эти категории рассматриваются в следующих аспектах: в связи с событиями и обстоятельствами, составляющими жизненный материал произведения; с точки зрения процесса создания образов (учтем, что этот процесс не только реконструируется исследователем — значительнейшие его этапы запечатлены в завершенном произведении и с необходимостью отражаются в читательском восприятии); в связи с внутренним миром художественного произведения (в том смысле, как трактует это понятие Д. С. Лихачев[10]); с учетом конкретной специфики метода, жанра, системы образов.

Каждому из названных аспектов соответствует свой угол зрения на сюжет и фабулу. Переход от одного аспекта к другому неизбежно приводит к варьированию содержания, вкладываемого в эти понятия, и прежде всего, в содержание понятия «сюжет». В целях строгости и объективности анализа необходимо оговаривать избранный аспект исследования сюжета.

Различаются два подхода к категориям сюжета и фабулы:

1) инструментальный подход, — когда эти категории служат средством анализа художественного произведения;

2) объектный подход, — когда сами эти категории непосредственно становятся предметом литературоведческого анализа.

Задача нашей работы требует объектного подхода, традиционно осуществляемого теорией литературы.

Актуальные направления в «объектном» изучении сюжета наиболее последовательно представлены трудами Б. В. Томашевского, Ю. М. Лотмана, В. В. Кожинова.

По Б. В. Томашевскому, «фабулой называется совокупность событий, связанных между собой, о которых сообщается в произведении… Фабуле противостоит сюжет: те же события, но в их изложении, в том порядке, в каком они сообщены в произведении, в той связи, в какой даны в произведении сообщения о них…».[11] Сюжет, таким образом, складывается из элементов — событий, организованных и взаимосвязанных последовательностью текста. В представлении Томашевского о сюжете есть два чрезвычайно ценных положения: во-первых, ученый выделяет сюжет как уровень текста; во-вторых, он указывает на конструктивную единицу этого уровня — событие. Однако в этой дефиниции не определены, объем и содержание понятия «событие» как единицы сюжета, а границы его не формализованы. Конкретные события в произведении становятся несоизмеримыми, и вычленение их в тексте зависит от субъективной точки зрения и интуиции анализирующего текст. В определении Томашевского нет. указания на соотношение протяженности сюжета и протяженности текста.

По Ю. М. Лотману, «выделение событий — дискретных единиц сюжета — и наделение их определенным смыслом, с одной стороны, а также определенной временной, причинно-следственной или какой-либо иной упорядоченностью, с другой, составляют сущность сюжета».[12] В данном определении отражены три семиотических аспекта сюжета: выделение события — прагматика; наделение его смыслом — семантика; любого рода упорядоченность — синтактика. Как и Томашевский, Лотман не оговаривает совпадение или несовпадение протяженности текста и сюжета в произведении.

В. В. Кожинов рассматривает сюжет как действие произведения в его полноте: «Сюжет — это определенный пласт произведения, одна из его „оболочек“… Иначе говоря, сюжет выступает как „всё“ в произведении только лишь при определенном разрезе этого произведения; при других разрезах оказывается, что „всё“ в произведении — художественная речь или также „всё“ — характеры и обстоятельства в их соотношении… Сюжет — живая последовательность всех многочисленных и многообразных действий, изображенных в произведении…».[13]

Под фабулой В. В. Кожинов понимает «систему основных событий, которая может быть пересказана».[14]

Существенными моментами дефиниции сюжета у Кожинова являются: указание на равенство протяженности сюжета и текста[15] указание на сюжет как динамический срез (аспект) произведения.

Событие для Кожинова не является центральным конструктивным элементом сюжета, хотя исследователь оперирует этим понятием. Что же касается определения: «…литературное произведение ставит перед нами многочленную последовательность внешних и внутренних движений людей и вещей, более или менее длительный и сложный ряд жестов»,[16] то содержание понятий «движение», «жест» в нем оказывается весьма нечетким и трудноуловимым. В дефиниции Кожинова не оговорено различие между сюжетом и композицией (последняя, как и сюжет, — категория, равнопротяженная тексту).

Все три определения учитывают либо отношения сюжета и текста в аспекте равнопротяженности, либо соотношения сюжета и фабулы. Нам же нужна дефиниция, охватывающая и то, и другое.

В качестве отправного определения сюжета можно предложить следующее: сюжет — последовательность действий в произведении, художественно организованная через пространственно-временные отношения[17] и организующая систему образов.

Сюжет — динамический срез текста (равнопротяженный ему), учитывающий движение мысли автора-творца как на уровне героев, так и на уровне зафиксированного в произведении авторского сознания вне геройного опосредования.[18]

Изучение сюжета — актуализация динамических ресурсов текста. Сюжет рассматривается нами как единство статических и динамических отношений. Статика — момент, не отделимый от динамической структуры сюжета: статика в системе сюжета — это либо остановленное движение, либо движение, заявленное как потенция, но не осуществленное. Статика может быть и относительной: если принять определенный уровень динамики как основной (в согласии с общей установкой произведения), то динамика, осуществляемая на каком-либо из других уровней, может быть воспринята как статика. В «Евгении Онегине» эпизод пения девушек включен в повествование о главных героях как статический, фоновый элемент; между тем в картине пения (безотносительно даже к содержанию песни) есть своя динамика. Таким образом, различаем собственно динамические элементы в произведении и систему статико-динамических отношений в их взаимосвязях и взаимопереходах. Эту систему для краткости будем называть динамической.

Одним из аспектов динамической системы произведения является интенция, целенаправленность всех действий на всех уровнях. Высшие цели определяются на высшем целевом уровне автором-демиургом; авторские цели на низшем уровне могут реализоваться вне путей персонажей и в интенциях персонажей, каждый из которых имеет свою цель. Цели существуют в самых различных сферах бытия героев — в духовной и материальной, — но они обязательно существуют или в виде единой цели персонажа во всем произведении, или в виде множества последовательных целей (при наличии единой обобщающей или без нее), или в виде нескольких параллельных целей (которые, впрочем, можно инвариантно объединить в одну общую). Отсутствие цели у персонажа интерпретируется как своего рода цель; бывает также не осознанная персонажем цель.

Путь автора и каждого из персонажей к цели может рассматриваться как ряд шагов. Условимся называть шагом процесс осуществления единичной цели (масштаб цели во внимание не принимается).

Если исследование целей ведется на макроуровне, то есть если единая цель не разбивается на последовательный ряд микроцелей, то все произведение, или линия поведения героя, или поведение героя в каком-нибудь эпизоде может рассматриваться как один шаг. Однако цель на макроуровне может анализироваться как система целей низшего уровня. В этом случае к ней будет вести ряд шагов, каждый из которых соответствует частной цели на микроуровне.

Способы определения целей и способы сегментации текста на шаги вырабатываются в соответствии с конкретной задачей исследователя, который стремится к объективным критериям, но, разумеется, всегда остается вариативный зазор, «коэффициент индивидуальности» литературоведа.

Каждый шаг можно представить как линеарный отрезок текста, где начало маркируется составлением прогноза (определение цели, программирование способов ее достижения с учетом преодоления препятствий), а конец — подведением итога, с вероятностно-информативным учетом совпадения или несовпадения прогноза и результата.

Таким образом, могут создаться четыре варианта:

1) полное совпадение прогноза и итога, то есть реализация полного шага к цели, вероятность свершения — 100 %. Иногда итог может значительно превзойти поставленную цель;

2) частичное несовпадение, поэтому продвижение к цели — частичное; вероятность свершения (В) располагается в пределах (0 больше В меньше 100) %;

3) полное несовпадение, при котором никакого продвижения к цели не происходит; вероятность свершения, таким образом, нулевая;

4) полное несовпадение, при котором персонаж остается не на прежней позиции, а «откатывается» значительно дальше от цели, чем он находился раньше; вероятность свершения тоже нулевая, как и в пункте 3, но отдаление от цели придает этому результату негативное качество.

Например, Чичиков, купив мертвые души у Плюшкина, не только достиг намеченной цели, но даже превзошел ее: «Конечно, еще подъезжая к деревне Плюшкина, он уже предчувствовал, что будет кое-какая нажива, но такой прибыточной никак не ожидал». Продажа душ Собакевичем может интерпретироваться как частичное несовпадение прогноза и итога; Собакевич «надул» Чичикова, вписав в реестр мужских душ женщину. Приезд к Ноздреву привел к полному крушению надежд Чичикова, следовательно, иллюстрирует третий вариант. А болтовня Ноздрева на балу у губернатора, в корне изменившая отношение к Чичикову всего «общества» и заставившая его расстаться со многими надеждами и позорно бежать, иллюстрирует четвертый вариант.

Используемое в теории информации понятие «события» (как определенного итога при незнании исхода в предварительном пути к нему) может быть применено и в сюжетологии.

Событием на уровне персонажа назовем итоговое состояние в конце шага, соотносящее результат с прогнозом (отвлекаемся здесь от количественной меры информации в связи с трудностями точных количественных выражений художественных прогнозов, результатов, целей). При недостаточно четкой маркированности начала события конец его относительно точно определяется сменой цели и появлением нового прогноза.

Если только событие не заканчивает художественный путь данного персонажа, то оно влечет за собой несколько вариантов следующих шагов.

При полной реализации данного шага (полном достижении цели) следующий шаг будет содержать новые цели и прогнозы. При несовпадениях же (частичном или полном) прогноза и итога данного шага следующий шаг будет связан с ним, но приведет или к переориентировке пути к цели, или к смене самой цели (возможно, впрочем, и повторение прежнего шага: например, двукратные и — чаще троекратные повторения сюжетных ходов в фольклоре; но даже и при повторении происходит некоторый сдвиг, «наращивание» образов и смыслов).

Переориентировка пути и смена цели возможна не только из-за неуспехов в достижении цели на путях предшествующих шагов, но и благодаря новой интерпретации прошлого, благодаря выделению там событий, ранее не отмеченных персонажем как события (например, ситуация осознания героем случайной связи как глубокой сердечной близости в рассказах А. П. Чехова «Дама с собачкой» и И. А. Бунина «Солнечный удар»). Эти «возрожденные» события, а также события, стимулирующие переориентировку путей и смену целей, приобретают большую весомость в сюжетном развитии.

События для разных героев могут совпадать между собою, налагаться друг на друга. При этом будут возникать различные варианты соотнесения, скажем, при «двойном» событии: полное совпадение целей двух или нескольких героев; частичное совпадение целей; полное несовпадение целей; полное совпадение прогнозов; частичное совпадение прогнозов; полное несовпадение прогнозов; полное совпадение итогов; частичное совпадение итогов; полное несовпадение итогов.

Все сказанное относилось к уровню персонажей. На авторском уровне (на уровне автора-демиурга) соотношения прогнозов, целей, событий иные.

При подходе к рассмотрению сюжета с точки зрения целей мы можем условиться считать сам сюжет и все произведение телеологичным; тогда систему целей задает автор-демиург (в отличие от биографического автора). Иными словами, мы исходим из признания презумпции авторского всезнания и авторской целенаправленности, реализуемых в тексте конкретного произведения. Мы не рассматриваем здесь важную проблему: как автор интерпретирует первопричины событий, принимает ли за основу провидение, фатум, человеческую волю и т. д.

Автор-демиург, идя к своей высшей цели, не осознаваемой персонажами, руководит цепями событий на уровне героев. Именно поэтому все связанные с героями события являются одновременно и авторскими: даже ничтожные события фоновых персонажей нужны автору для каких-либо целей. Безусловно, цели на уровне персонажей и на уровне автора интерпретируются по-разному, равно как и прогнозы, выбор программы достижения цели и т. д.

В «Фаусте» Гете, судьба главного героя, осуществляемая как цепь шагов самого Фауста, завершается его смертью; в цепи Мефистофеля она продолжается борьбою с небом за душу Фауста и заканчивается последним монологом Мефистофеля; для автора конечная цель — победа Фауста над силами зла (вознесение героя на небо).

Несовпадение истолкования автором и героем события (прогноза — исхода цели) и включение особых авторских событий, которые по-новому освещают пути персонажей,[19] создают напряженность между событиями двух уровней и порождают информативно ценные «события» межуровневого характера, образуя тем самым вариативные структуры, актуализируемые при восприятии произведения читателем.

Основываясь на телеологическом истолковании сюжета, можно сформулировать следующее определение: сюжет — это совокупность и взаимодействие рядов событий на авторском и героином уровнях.

Учитывая, что теоретиками литературы в понятие «фабула» вкладывается различное, порой противоположное содержание, условимся под фабулой понимать векторно-временную и логически детерминированную последовательность жизненных фактов, избранных или вымышленных художником, но всегда мыслимых (в силу конвенции между автором и читателем) как совершающиеся вне произведения.

Фабулу можно рассматривать как начальный этап в движении авторской мысли от замысла к воплощению и как категорию, выявляющую связь произведения с действительностью и характер осмысления в нем этой связи. Обычно с понятием фабулы исследователи связывают мысль о возможности пересказа художественного произведения. Однако подробность в порядок пересказа, ракурсы и акцентировка эпизодов и т. д. — вещь субъективная, связанная с многими факторами, а историческая традиция небытового пересказа (критические статьи, литературоведческий анализ, не подчиненный специальной задаче выявления фабулы) ориентирована на следование при пересказе за логикой авторского повествования.

Очень непросто определить состав фабулы.

Если сюжет в динамическом срезе равен тексту, «равнопротяжен» по сравнению с ним, то выбор событий, которые исследователь считает центральными, и событий, не включенных им в фабулу, окажется произвольным.

Во многих случаях, когда мы имеем дело не с прототипической основой произведения, известной читателю, фабулу, то есть материал действительности, давший основание для художественных обобщений, мы не можем проверить действительностью, а извлекаем из произведения.

В этом смысле фабула — категория, гораздо более субъективная, чем сюжет. Кроме соотношения между действительностью и ее осмыслением в искусстве, категория фабулы отражает связь иного рода: феномен искусства и его восприятие. Именно с этим связана предельная трудность вычленения и объективации фабулы произведения, ибо для каждого читателя фабула предстает в неразрывной связи с его мировосприятием, историко-социальным и культурно-психологическим тезаурусом. С этим же связана кажимость того, что фабула — это категория, приспособленная для пересказа. Но если мы не можем объективно установить, какие именно действия, события, эпизоды должны быть определены как фабула, что может быть исключено по незначительности, то естественно предложить хотя бы несколько характеристик, определяющих общий подход к выявлению фабулы.

Фабульный событийный ряд организован, в отличие от сюжета, не по законам искусства, а по логике жизни. Поэтому в качестве свойственных фабуле черт можно предложить следующие:

1) точка зрения на события принадлежит не автору и не героям, а излагающему фабулу;

2) события излагаются в их естественной временной последовательности (от прошлого к настоящему);

3) события в фабуле определяются прямой причинно-следственной логикой;

4) ценностная иерархия фабульных событий мыслится как общепринятая и общеизвестная в границах данного типа культуры. Ценностная иерархия в фабуле учитывает социальный, историко-культурный и бытовой опыт.

Реконструируя фабулу по сюжету, исследователь снимает субъективные опосредования в повествовании, выпрямляет композицию в порядке действия от прошлого к настоящему, вычленяет центральные, с его точки зрения, эпизоды. С помощью фабулы приоткрывается процесс пересоздания реальности жизненной в реальность художественную.

Как предмет анализа фабула интересна не сама по себе, а лишь в соотнесенности с иными уровнями произведения, прежде всего — с сюжетом и темой. Изучение композиции и компонентов фабулы представляет интерес для выявления специфических черт сюжета произведения.

Выше говорилось о сюжете и фабуле применительно к отдельному произведению, однако предметом теоретического анализа могут стать и закономерности бытования и взаимодействия тех же категорий в литературном процессе.

В. Я. Пропп в своей работе «Исторические корни волшебной сказки» говорит о принципах организации сюжетов в этом фольклорном жанре, о некотором наборе сюжетных схем и стереотипов, переходящих из одних сказок в другие, варьируемых и модифицируемых в различных сказочных текстах.[20] В фольклорной сказке — жанре, завершившем свое историческое развитие, выделить и даже классифицировать подобные сюжетные схемы (сюжеты-архетипы) довольно просто. Исходный набор их обозрим, а модификации сравнительно однотипны.

Однако в творчестве различных авторов аналитически можно обнаружить некоторые инвариантные типы сюжетов. О них, например, пишет Л. Пинский, говоря о магистральных сюжетах хроник и трагедий Шекспира: «Действительно… каков магистральный сюжет — сюжет всех сюжетов — шекспировских трагедий 1600-х годов от „Гамлета“ до „Тимона Афинского“? Это судьба человека в обществе, возможности человеческой личности при недостойном человека („бесчеловечном“) миропорядке. (…) В ходе действия герой осознает истинное лицо мира (природу общества) и реальные свои возможности в этом мире (собственную природу), в развязке погибает, своею гибелью… освобождаясь от роковых иллюзий, — и вместе с тем утверждает во всем действии и в финале величие человеческой личности как источник ее трагически „дерзновенной свободы“.»[21]

В типологическом аспекте литературного процесса сюжет существует как архетип, переходя из одного произведения в другое. Литература оперирует некоторым набором сюжетных схем. Последние могут контаминировать и сращиваться друг с другом, причем новое образование, «окостенев», может, в свою очередь, стать сюжетом-архетипом. Сюжет-архетип предшествует конкретной фабуле произведения: жизненные явления отбираются и организуются художником под действием и с учетом сюжета-архетипа. Последний — необходимое звено замысла: он первичен в отношении к конкретной фабуле, подчиняя жизненный материал, оформляя, так сказать, его основные массивы, тогда как. актуальный сюжет, вторичный по отношению к ней, окончательно преобразует жизненную основу в явление искусства.

Сюжет-архетип. обладает собственной фабулой, но отнюдь не сводится к ней, так как он включает в себя и некий оценивающий взгляд по отношению к материалу, осмысляемому в нем. Можно предположить, что с утратой такой оценки сюжет-архетип превращается в голую фабулу и тем самым теряет в литературном процессе свою роль генератора все новых актуализованных сюжетов. В актуальном сюжете сюжет-архетип сохраняется как внутренняя форма, причем иногда он способен претерпевать вторичную актуализацию.[22] Именно поэтому исследователь, изучающий сюжеты в плане их соотнесенности с литературным процессом, постоянно имеет дело со структурами, принадлежащими одновременно и сюжету-архетипу, и актуальному сюжету.

С сюжетом-архетипом и актуальным сюжетом связан целый комплекс смежных проблем. Ограничимся здесь тем, что перечислим некоторые из них.

1. Степень разработанности сюжета-архетипа. Сюжет-архетип может существовать как протосюжет (к числу последних можно отнести так называемые «бродячие» сюжеты — о змееборце, Фаусте, Дон-Жуане и т. п.). Продуктивность таких сюжетов чрезвычайно высока. Сюжет-архетип в этом случае как бы подчиняет себе фабулу, главенствует над ней. В реалистической литературе сюжет-архетип оттесняется на второй план, заслоняется жизненным материалом (фабулой). Например, в романе «Воскресение» Л. Толстого сюжет-архетип о прозрении и возрождении блудницы реконструируется аналитически. Кроме того, этот сюжет-архетип о блуднице совмещен и даже потеснен сюжетом о нравственном воскресении соблазнителя. Оба протосюжета образуют метасюжет о блуднице и князе.

2. Процесс формирования самих сюжетов-архетипов. В большинстве интерпретаций сюжетов о Дон-Жуане сюжет-архетип содержит две линии: 1) историю об отмщении Командора, как правило, объединяющую трех героев: Дон-Жуана, донну Анну и Командора, и 2) историю о слуге и господине (Дон-Жуан и Лепорелло (Сганарель). Однако «сдвоенность» сюжетных линий характерна лишь для драматических интерпретаций Дон-Жуана (исключение — «Каменный хозяин» Леси Украинки). В новелле Гофмана, романе Байрона, новелле Мериме и лирических интерпретациях сюжета о Дон-Жуане (Блок, Цветаева) «осложняющая» линия слуга-господин снята. Закономерности объединения нескольких сюжетов-архетипов в один, «степень свободы» переходов и сочетаний различных сюжетных стереотипов — один из аспектов изучения сюжета в его связи с литературным процессом.

3. Специальную проблему представляет собой движение от типа поведения литературного персонажа (сюжет-архетип) к определенному культурному поведению в жизни, а затем к новому запечатлению этого типа культурного поведения в литературе.[23]

4. Предметом особого рассмотрения может быть проблема сходства функций сюжета-архетипа в эпическом и драматическом произведении и жанровой регламентации в лирике: жанр (оды, идиллии, альбомного мадригала, элегии, дружеского послания) диктует выбор жизненного материала — фабулы, в конкретном произведении становящейся актуальным сюжетом.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

В.Букатов Фабула и сюжет Основы понимания художественного текста, изложенные в двенадцати экзерсисах с приложением и заданиями для самопроверки

Из книги Фабула и сюжет автора Букатов Вячеслав Михайлович

В.Букатов Фабула и сюжет Основы понимания художественного текста, изложенные в двенадцати экзерсисах с приложением и заданиями для самопроверки «Тут есть необходимость спора.Мы идем, отрицая вчерашний путь, мы идем, как бы падая вперед, и задерживаем падение тем, что


Глава 3-я. ФАБУЛА

Из книги Учебник писателя автора Демиденко Сергей Николаевич

Глава 3-я. ФАБУЛА Три функции повествования Каким задачам служит рассказывание историй, если посмотреть на это глазами читателя? Без сомнения, разные люди ответят на этот вопрос по разному, но если попробовать обобщить их ответы, получится следущее: - развлекает -


СЮЖЕТ

Из книги Драматургия кино автора Туркин В К


Монтаж. Фабула и сюжет

Из книги Киноизображение для чайников автора Долинин Дмитрий

Монтаж. Фабула и сюжет Дмитрий ДолининГоворят, что монтаж принадлежит только кино. Это не совсем так. Просто то, что существовало как прием и прежде, в иных искусствах, до появления кино и открытия специфического киномонтажа, так не называли. Наверное, можно условно


СЮЖЕТ

Из книги Жизнь драмы автора Бентли Эрик

СЮЖЕТ


СЮЖЕТ — ЭТО ЕЩЕ НЕ ПЬЕСА

Из книги Повести о прозе. Размышления и разборы автора Шкловский Виктор Борисович

СЮЖЕТ — ЭТО ЕЩЕ НЕ ПЬЕСА «Сырьем» для сюжета служит жизнь, но только не серенькое повседневное существование в его банальных внешних проявлениях, а, скорее, чрезвычайные обстоятельства редких жизненных кульминаций или каждодневного бытия в его сокровенных, не всегда


Сюжет и анализ

Из книги Пути и лица. О русской литературе XX века автора Чагин Алексей Иванович

Сюжет и анализ Толстой в эпоху написания «Детства» тщательно изучал Стерна, но Стерн для него не был предметом подражания в развитой композиции.Десятого августа 1851 года Толстой записывает в дневнике: «Я замечаю, что у меня дурная привычка к отступлениям; и именно, что эта


СЛУЧАЙНЫЙ СЮЖЕТ

Из книги Теория литературы. Чтение как творчество [учебное пособие] автора Кременцов Леонид Павлович

СЛУЧАЙНЫЙ СЮЖЕТ Вот сюжет, возникший случайно, но позволивший, мне кажется высветить немаловажные страницы литературной истории. Начну я его почти с конца — с 1926 года, когда в Берлине был опубликован первый роман Владимира Набокова «Машенька», откроем эту книгу — одна из


1. Сюжет и композиция

Из книги Слово — письмо — литература автора Дубин Борис Владимирович

1. Сюжет и композиция АНТИТЕЗА – противопоставление характеров, событий, поступков, слов. Может быть использована на уровне деталей, частностей («Черный вечер, белый снег» – А. Блок), а может служить приемом создания всего произведения в целом. Таково противопоставление


Сюжет поражения[*]

Из книги Формы литературной саморефлексии в русской прозе первой трети XX века автора Хатямова Марина Альбертовна

Сюжет поражения[*] 1Для социолога категория успеха фиксирует особое, сверхнормативное достижение в той или иной общественно значимой сфере. Понятно, что это достижение должно быть некоторым, достаточно общепринятым и широко понятным способом признано теми или иными


Сюжет Парнока и сюжет Автора

Из книги Москвичи и москвички. Истории старого города [Maxima-Library] автора Бирюкова Татьяна Захаровна

Сюжет Парнока и сюжет Автора Небольшая по размеру повесть Мандельштама откровенно сопротивляется фабульному прочтению: кажется, что ее стилистика нацелена на то, чтобы скрыть, а не раскрыть породившую этот текст травму. Можно выделить три основных «события» повести: две


Ритм/сюжет

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич

Ритм/сюжет Иногда вовсе не мешает указать на то обстоятельство, что что-то все-таки происходит. Ведь происходит же… «Элегия» В самом общем виде принцип построения композиций Рубинштейна может быть описан следующим образом: каждая из «картотек» начинается с более или


ЕГОРОВ Владимир Евгеньевич

Из книги автора

ЕГОРОВ Владимир Евгеньевич 7(19).3.1878 – 8.10.1960Художник театра и кино. Оформлял спектакли Московского художественного театра («Жизнь Человека» Л. Андреева, «Синяя птица» М. Метерлинка и др.), Оперного театра Зимина. В кино с 1915. Работал с режиссерами Я. Протазановым, В. Гардиным


Фабула и сюжет

Из книги автора

Фабула и сюжет Чтобы разобраться в повествовательных приемах Нерваля и понять, как ему удается добиться эффекта дымки, о котором я говорил, обратимся к таблице А[12]. По горизонтали расположены номера глав, слева по вертикали я восстанавливаю временную