* * *

* * *

А я умываюсь!

Бесится кран, фыркает кран…

Прижимаю к щекам полотно

И улыбаюсь.

Саша Черный

Тарасовы владели банями[184], которые существуют и теперь. Плата была по классам — 5, 10, 20, 40 копеек и семейные номера за 1 рубль. В дешевых классах (5 и 10 копеек) в раздевалках скамьи были деревянные, крашеные, одежда сдавалась старосте. В дорогих банях (20 и 40 копеек) были мягкие диваны и оттоманки в белых чехлах, верхняя одежда сдавалась на вешалку, а платье и белье не сдавались. В мыльных скамьи были деревянные, некрашеные. В семейных номерах была раздевалка с оттоманкой и мягкими стульями в белых чехлах и мыльная с полком, ванной, душем и большой деревянной скамьей. Банщики ходили в белых рубахах с пояском. Бани были открыты три дня в неделю, а сорокакопеечные и номера — всю неделю, кроме воскресенья. Такой распорядок был вызван тем, что была только одна смена банщиков и работали они с 6 часов утра до 12 ночи, остальные дни отдыхали. Бани в свободные дни стояли с открытыми окнами: просушивались. Кочегарка работала тоже три дня, горячая вода для высшего класса и номеров сохранялась в запасных баках. Посетителей здесь было значительно меньше, особенно утром, и банщики могли подменять друг друга и иметь отдых. В двадцатикопеечных банях и выше веники выдавались бесплатно, а в дешевых за веник доплачивалась одна копейка. Нужно отметить особое явление, свидетельствующее о бедноте части населения: приходили женщины с малолетними детьми, покупали билет за пятачок и вели с собой бесплатно малолетних детей, несли узел белья, чтобы постирать. Это снисходительно допускалось. Особенно много народу бывало в банях по субботам: все считали нужным помыться на воскресенье после трудовой недели. В каждом классе была парная с громадной печью и многоступенчатым полком, на верхней площадке которого стояло несколько лежаков. Любители попариться поддавали пару горячей водой, а то квасом или пивом, чтобы был особо мягкий и духовитый пар. Надевали на головы войлочные колпаки, смоченные в холодной воде, залезали наверх и, стараясь друг перед другом, хлестали себя вениками до полного умопомрачения, сползая оттуда в изнеможении красные, как вареные раки. С трудом добирались до первого крана и обливались холодной водой. Потом садились на нижнюю ступень полка и отдыхали. Туг начинались уже высказывания такого рода: «Пар сегодня силен, дошло до самого нутра, косточки все стали на место, в грудях полегчало, и проклятая ревматизма, кажись, отпустила».

В большинстве домов Петербурга, даже в выстроенных в описываемое время, ванн было мало, а потому существовали в банях дорогие классы, отдельные номера и семейные бани для зажиточной публики, которую банщики обслуживали с особым рвением: помогали раздеться, одеться, вытирали и даже умудрялись делать примитивный педикюр, за что получали особые чаевые. Здесь после мытья клиенты отдыхали в раздевалке, куда им приносили пиво, прохладительные напитки. Здесь заводились разговоры, читались газеты — клиентов не торопили, как в дешевых классах, где банщики понукали народ не рассиживаться: мол, «местов свободных мало, народ ждет». Нанимали банщиков и для парения и мытья, большинство их были прекрасными специалистами своего дела: в их руках веник играл, сначала вежливо и нежно касаясь всех частей тела посетителя, постепенно сила удара крепчала, пока слышались поощрительные междометия. Здесь со стороны банщика должно быть тонкое чутье, чтобы вовремя остановиться и не обидеть лежащего. Затем банщик переходил к доморощенному массажу: ребрами ладоней как бы рубил тело посетителя, затем растирал с похлопыванием и, наконец, неожиданно сильным и ловким движением приводил посетителя в сидячее положение.

Банщики жалованья не получали, довольствовались чаевыми[185]. Их работа была тяжелая, но в артели банщиков все же стремились попасть, так как доходы были хорошие, а работа чистая. К тому же при бане было общежитие для холостых и одиноких. Кочегары, кассиры и прачки были наемные и получали жалованье. Самое доходное место было у коридорных семейных номеров: там перепадало много чаевых за разные услуги. В семейные бани был отдельный вход через парадное дома в 1-й Роте.

Этот дом, между прочим, некогда служил долговой тюрьмой, так называемой «Тарасовской ямой», в которую сажали должников-банкротов. Плату вносил заимодавец, он же был обязан кормить посаженного. Такие лица сидели до тех пор, пока родственники или друзья их не выкупят, уплатив долг. А иногда (к счастью для заключенного) заимодавец отказывался его оплачивать; убедившись, что ничего с него не получишь, его выпускали.

Описывая «банное дело» братьев Тарасовых, нельзя не вспомнить весьма примечательную фигуру — кассира Никиту Максимовича.

Вначале, в молодые годы, он работал коридорным при номерах. Разбитной, очень услужливый, красивый ярославец вскоре обратил на себя внимание своей деловитостью и смышленостью и был выдвинут на должность кассира бань. Шли годы. Никита Максимович толстел и своим благообразным видом стал походить и лицом и фигурой на знаменитого композитора Глазунова[186]. Но впоследствии было обнаружено, что сходство его с этим благородным, безупречным человеком исключительно внешнее. На самом деле он оказался большим мазуриком: помимо билетов Тарасовых заказал рулоны собственных билетов и начал бойко ими торговать: один билет настоящий — Тарасова, другой — свой. Начала заметно уменьшаться доходность бань, а фигура кассира начала полнеть. Кассир стал одеваться по последней моде, носил булавку в галстуке, запонки с бриллиантами и двубортную золотую цепь, на одном конце ее золотые часы, а на другом — золотой секундомер, необходимый ему при игре на бегах[187]. А жалованье имел небольшое, рублей 70, и квартиру при бане с отоплением и освещением. Кроме этой аферы он делал коммерческие махинации при приемке угля и дров для бани и имел доход от поставщиков пива и лимонада. Художества его были вскрыты и доложены хозяину. Тарасов сказал: «Выгнать этого подлеца немедленно». Управляющий доложил: «У него семья, надо дать ему время пристроиться». — «Черт с ним, дайте ему срок две недели, а потом предоставить ему лошадь для вывозки имущества».

Тарасов и его управляющий оказались наивными людьми: Никитка уже арендовал две бани[188] в Петербурге, о чем ни Тарасовы, ни их управляющий ничего не знали. Собрался он в два дня: квартира у него уже была при арендуемых банях — и закатил такое новоселье с шампанским, что приглашенные только ахали. Поразил он гостей еще и тем, что под утро развозил их домой на собственном выезде.

Вот какой был «подлец Никитка» и как его наказал Тарасов, уволив его, не отдав под суд и предоставив для выезда свою лошадь!

Имелись сведения, что этот «подлец Никитка» процветал до самой революции, увеличивая свое богатство и благосостояние. Он сделался купцом, хозяином бань!

Во дворе дома, в бедных квартирках, жили ремесленники, портные и сапожники. Настоящих портных было мало — один-два человека, которые работали на дому на известных портных Петербурга — Мандля, Каддыка[189] и др. Главным же образом жили портные-латалы, которые занимались починкой старых вещей. Это были в большинстве неудавшиеся или спившиеся портные, которые за малую плату перешивали, перелицовывали, отпаривали, чинили одежду скромных людей. Жизнь их была беспросветной: непроходимая нужда, полуголодное существование семьи; единственной радостью для латалы было выпить косушку[190] и забыться.

В деревянном флигеле, которого теперь уже нет, жили сапожники. Жизнь этого люда была тоже незавидная: теснота, духота, угловые жильцы[191], которые восполняли скромный бюджет бедных квартирохозяев. В одной комнате помещались и мастерская и жилье. У сапожников были свои «Ваньки Жуковы» — несчастные мальчишки-ученики. Классическим примером таких сапожников был в тарасовском доме Тимофей Иванович Куликов, по прозванию Кулик. Это был мелкий хозяйчик-сапожник, снимавший квартирку из двух комнат и кухни. Тщедушный, с козлиной бородкой, великолепный мастер и столь же великолепный пьяница.

В домах по 1-й Роте находились четыре магазина — табачный, аптекарский, молочный и булочная.

Магазин назывался табачным[192], но продавались в нем кроме папирос, табака и гильз разного рода бумага, тетради, канцелярские книги, альбомы для открыток, сами художественные открытки, письменные принадлежности и т. д.

Маленький аптекарский магазин содержал еврей Менекес, скромный, низенький, болезненный человек, очень любезный с покупателями. Приказчиков он не имел, жил с семьей при магазине. Торговал парфюмерной мелочью и всякими аптекарскими товарами. Особая торговля была у него перед праздником православной Пасхи. К нему по поручению своих хозяек приходила прислуга, держа перед собой в обеих руках громадные опарные горшки, в которых находилась закваска для будущих куличей. В эту закваску за рубль Менекес капал одну каплю розового масла. Теперь понятно, почему приходилось нести весь горшок, — ведь ни в какой таре такую покупку не унесешь. От одной такой капли от куличей шел замечательный аромат.

Булочная и кондитерская принадлежали немцу Рейнефельду[193], великолепному мастеру своего дела.

В полуподвальном помещении под булочной помещалась пекарня, где рабочие, как грешники в аду, с утра до вечера стояли у раскаленных печей, выпекая всевозможные булки, «венский товар», торты, «баумкухены»[194] и всевозможные печенья. Кондитерская была очень хорошая, товар ее образцовый, она принимала заказы на именинные пироги, торты и т. п. В магазине и пекарне соблюдалась образцовая чистота, все ходили в белых халатах и колпаках. Сам Рейнефельд ходил тоже весь в белом, в колпаке и принимал при выполнении особо ответственных заказов деятельное участие, не доверяя мастерам, создавал изумительные «баумкухены», крендели, корзины из сахарного теста, которыми прославился его магазин. Это была кондитерская первого класса, и пирожные стоили там дороже — четыре копейки, а не три, как у остальных.

Кроме мастерских и магазинов в этом же доме[195] помещались 10-я казенная гимназия, частная женская гимназия Хитрово и четыре городских училища.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >