Часть вторая Люди на улице

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Часть вторая

Люди на улице

Жизнь на улице создавала движение: движение людей, движение транспорта. А люди в Петербурге были разные: и по внешнему виду, и по социальному положению, и по культурному уровню. Отсюда — яркость толпы, разнообразие прохожих, особенно на центральных улицах города и на Невском в первую очередь. Яркость толпы была обусловлена форменной одеждой военных, чиновников, учащихся. Да и люди в штатской одежде были одеты очень различно — от старого поношенного платья до богатых туалетов. И чем дальше от центра города к окраинам, тем меньше было яркости и разнообразия в прохожих. Толпа становилась однообразнее.

Разные люди в разное время появлялись на улице. Кто спешил по своим делам, кто выходил на улицу для прогулки, а кто и работал на улице, обслуживая город и его жителей, поддерживая чистоту и порядок[80].

Что же это были за люди? Какие люди заполняли улицы города? Познакомимся с этими людьми по мере их появления на улице в течение суток.

Рабочие и ремесленники

Рабочий люд селился на рабочих окраинах, около фабрик и заводов, где и работал.

В городе, не говоря уже о центральных улицах, рабочих почти не было. И это понятно, ведь каждый тогда стремился жить поближе к месту работы, так как быстроходного транспорта не было и, живя далеко от места работы, добираться было трудно, да и вообще невозможно — ведь предприятия начинали работать раньше, чем транспорт. К тому же стоимость квартир в городе была высокая, совсем не по карману рабочему человеку.

Жизнь на улицах окраин города начиналась рано, так как рано начинали работать фабрики и заводы. О начале работ оповещал рабочих фабричный или заводской гудок. В этом гудке было что-то заунывное, печальное, тревожное. Целые толпы рабочих и работниц тянулись по улицам к месту работы. Тогда преобладали рабочие, работниц было много меньше. Женский труд применялся лишь на таких фабриках, как текстильные, кондитерские. На заводах женский труд почти не применялся. По гудку начинался и обеденный перерыв. Большинство рабочих уходило на обед домой. На некоторых предприятиях обеденный перерыв продолжался два часа. А там опять работа до вечера. За восьмичасовой рабочий день тогда еще только боролись. По гудку и кончалась работа. И опять заполнялись улицы рабочим людом. Жизнь на улицах рабочих окраин замирала рано. После девяти часов на улицах было совсем малолюдно, а после десяти часов редко встретишь человека, разве пьяного из ближайшего трактира или посетителя кинематографа, если таковой был поблизости. Важно похаживал городовой. По воскресеньям и праздничным дням по улицам окраины ходили парни с гармошкой. На полянках и пустырях они танцевали с девушками вальс или кадриль. Там же играли в городки и зарождавшийся тогда футбол.

Появлялся иногда рабочий человек и в городе. Сюда он приходил, главным образом, за покупками. Нельзя сказать, чтобы на рабочих окраинах не было торговли промышленными товарами. Торговля была, но в городе было больше выбора. К тому же при большом выборе и купить можно было дешевле. Взять хотя бы Александровский рынок[81]. Чего там только не было! А кто умел торговаться, тот и покупал дешево. В городе же при всех больших рынках были и «толкучки», где продавали подержанные вещи. На такие вещи у рабочего человека там был спрос — все же подешевле, выгоднее.

Появление рабочего в городе было заметно по его одежде. Одежда рабочего резко выделялась в среде прохожих городских улиц. На нем были: рубашка-косоворотка (черная или цветная, иногда с вышивкой), подвязанная цветным шнуром, черная тужурка, брюки, заправленные в русские сапоги, на голове — картуз. Работницы ходили в простых ситцевых платьях с длинной юбкой, с платком на голове, на ногах — простые ботинки без застежек. Это был выходной туалет рабочего и работницы. А что носили на работе, говорить не приходится — у кого что было, тот то и носил.

Конечно, были предприятия и в городе и даже в самом центре — на Невском. Взять хотя бы каретную фабрику Яковлева, которая находилась в доме на углу Невского и Надеждинской (ныне улица Маяковского), — фабрика помещалась во дворе. Но вообще в городе предприятий было мало — на 90 % они были размещены на окраинах города.

В Петербурге было много ремесленников, которые обслуживали население города ремонтом разных предметов бытового характера. Это были кустари-одиночки, чинившие обувь, одежду, кухонный инвентарь и прочее. Эти кустари-одиночки ютились в подвальном или полуподвальном помещении со двора, куда не только не заглядывало солнце, но и воздух проникал в самом ограниченном количестве. А если еще принять во внимание запах клея, копоть от примуса и прочее, что отравляет воздух, то условия жизни и работы этих кустарей покажутся самыми безотрадными. Конечно, не все кустари ютились в этих норах. Были такие, которые успели сколотить капиталец. Они снимали помещение с выходом на улицу, имели соответствующую вывеску, пользовались наемным трудом и держали мальчиков-учеников. Чистым помещением было только первое — с улицы, где хозяин принимал заказы. А те, где работали люди, по своим санитарным условиям мало отличались от грязной норы кустаря-одиночки. Тогда условиями труда людей никто не интересовался, даже на фабриках и заводах, а что уж говорить про мелких хозяйчиков, — у каждого был свой «трудовой кодекс». Особенно безотрадна была участь мальчиков-учеников. В первый год их вообще ничему не учили, а гоняли, мастера — за водкой, хозяин — по разным домашним поручениям: ставить и чистить самовар, чистить обувь, чистить картофель, топить печь и т. д. Лишь со второго года начиналось обучение. В учении не все шло гладко, бывали ошибки, недочеты, брак, которые наносили хозяину материальный ущерб. Тут уж незадачливому ученику пощады не было. Трудно этим детям давалась путевка в жизнь.

Если рабочие на улицах города встречались редко, то мастеровой люд, ремесленники, кустари попадались на глаза часто, так как жили и работали они, главным образом, в городе, обслуживая состоятельную публику, и реже — на окраинах, где многие рабочие сами занимались починкой обуви, инвентаря для своей семьи.

Нелегка была жизнь и сезонных рабочих. С ранней весны съезжались они на заработки в Петербург из центральных губерний. Иногда они приезжали с места целыми артелями. По улицам города можно было видеть целые толпы рабочих, особенно у вокзалов, в крестьянской одежде, зачастую в лаптях, идущих с котомкой за плечами и инструментом в руках. Организацией труда таких сезонников занимались подрядчики, которые встречали их на вокзалах, приглашали на работу, и устраивали для них жилье. Что это было за жилье, нетрудно себе представить. В большинстве случаев это были подвальные и полуподвальные помещения, заселенные до предела. Сезонные рабочие занимались постройкой домов, их капитальным ремонтом, ремонтом мостовых и прокладкой и ремонтом городских коммуникаций. Прохожие по улицам могли наблюдать людей, работающих на лесах строившихся домов, несущих на согнутой спине на деревянной сиделке кладку кирпичей до пятого и шестого этажей. Окраска и штукатурка домов производилась малярами и штукатурами с люлек, подвешенных на блоках перед фасадом дома.

Ремонт булыжных мостовых производился каменщиками. Особенно заметной фигурой на этих работах был человек, заготовлявший щебень для засыпки отверстий между булыжниками. Он сидел на большом камне, подложив под себя тряпки, ногами, обернутыми тряпьем, он охватывал камень, который дробил большим молотом. И так целый день в любую погоду. Такими же тяжелыми работами были и все земляные работы на коммуникациях городского хозяйства.

Сезонные рабочие и мелкие ремесленники были наиболее неорганизованной и несознательной прослойкой в рабочей среде, а отсюда и пристрастие к спиртным напиткам, в которых они искали забвения в своей тяжелой безотрадной жизни.

Дворники

Едва ли кто-нибудь просыпался в городе раньше дворников. С выходом этих тружеников летом с метлой, а зимой — с лопатой и скребком начинался новый день улицы, начиналась жизнь на улице.

Одет был дворник в большую русскую рубашку, преимущественно красного цвета, на ней жилетка, в широкие брюки, заправленные в русские сапоги, на голове — картуз[82]. Когда дворник дежурил, на нем был чистый передник, а на груди — большая бляха овальной формы с адресом обслуживаемого дома и, конечно, свисток, помещавшийся в маленьком кармашке жилета. Зимой дворник был одет в ватник и теплую шапку. На дежурства ночью — большой бараний тулуп с огромным воротником.

Дворниками были только мужчины. Женщины-дворники появились лишь в Первую мировую войну. Большинство из них заменили своих мужей, мобилизованных на войну.

Большие дома обслуживались несколькими дворниками[83]. Если дворники были холостые, им отводилась большая комната в первом этаже со двора. Каждый имел койку, тумбочку, а посреди комнаты стоял большой общий стол. Были и семейные дворники. Этим отводилась комнатка. Тут же была общая кухня. Все эти помещения предусматривались при строительстве дома. Эти помещения имели мало света, так как помимо того, что они находились в первом этаже, они были еще забиты в самые неблагоприятные углы дома, к тому же и двор зачастую имел форму колодца. И это понятно, так как в такие помещения жилец не поедет, дохода от них не будет, а дворникам сойдет — ведь они получали помещение бесплатно, так же как и освещение и отопление. Помещения, занятые дворниками, назывались дворницкими. Со двора, у окна дворницкой, прибивалась дощечка с надписью: «Дворник». С улицы у ворот дома был звонок в дворницкую. Сперва эти звонки были ручные (колокольчик), затем их стали заменять электрическими. Над звонком была дощечка с надписью: «Звонок к дворнику».

В обязанности дворника входили летом — подметание и поливка улицы и двора, а зимой — уборка снега, сколка льда с тротуара, посыпка тротуара песком, а при наличии снеготаялки — подноска и распиловка дров и загрузка снеготаялки снегом. В царские дни дворники вывешивали флаги. Царскими днями назывались знаменательные даты, связанные так или иначе с лицами царской фамилии, как то: восшествие на престол, коронация, дни рождения и дни именин царя и царицы и т. п.

Дворники убирали черные лестницы (так назывались лестницы со двора) и чистили уборную. Тогда во многих дворах была общественная уборная. Если в доме было несколько дворов, она помещалась на самом заднем, рядом с мусорной ямой[84].

Затем начинался самый тяжелый, самый каторжный труд дворника — разноска дров по квартирам. Во многих домах квартиры сдавались с отоплением, как тогда принято было выражаться, — «с дровами». Нетрудно понять состояние дворника, таскавшего на веревке огромные вязанки дров на четвертый, пятый, а то и на шестой этаж. К тому же черные лестницы делались крутыми. По этим лестницам ходили также такие труженики, как дворники, кухарки, горничные, почтальоны, трубочисты и другие. Для укладки дров в вязанку у дворников имелось специальное приспособление. На высоких козлах были две широкие толстые доски, из которых одна была в горизонтальном положении, а другая, перпендикулярно к ней — в вертикальном. Горизонтальная доска была на уровне спины дворника. В этот угол клалась параллельно в две линии веревка, концы которой спускались вниз, а петля находилась наверху вертикальной доски. На эту веревку клались дрова. Когда вязанка была наложена, дворник пропускал концы через петлю и, взвалив вязанку на спину, нес в квартиру жильца. Это нехитрое приспособление значительно облегчало труд дворника и одновременно служило мерой отпуска дров жильцам.

Дворники были первыми помощниками постового городового и послушно выполняли все его указания по поддержанию чистоты и порядка на улице и на дворе. Требовалось ли городовому задержать преступника или нарушителя порядка — дворник бежал на свисток городового, нужно ли было городовому подобрать пьяного с панели — городовой звонил дворнику и последний отвозил его на извозчике в участок и т. д. Под словом «участок» тогда понимали ближайшее полицейское управление. В административном отношении город делился на полицейские части (Александро-Невская часть, Рождественская часть и т. д.). Всего частей было двенадцать (без пригородов). А полицейская часть <делилась> на участки (первый участок Рождественской части, третий участок Казанской части и т. д.). В каждой части — от двух до четырех участков.

Полиция возлагала на дворников тайный надзор за уголовным элементом, также негласный надзор за политически неблагонадежными лицами. Дворники, особенно долго служившие в одном доме, хорошо знали всех жильцов дома. И этим обстоятельством широко пользовалась полиция. При обыске, при аресте дворника всегда привлекали в качестве понятого.

На дворнике лежала обязанность поздно вечером закрывать калитку ворот дома на ключ[85]. Если запоздавший жилец, после закрытия калитки, возвращался домой, он обращался к дворнику с просьбой открыть калитку. Если дворника на улице у ворот не было, жилец звонил в дворницкую. На звонок являлся дворник, заспанный и недовольный. Когда запоздалый жилец давал дворнику «на чай», он благодарил и провожал жильца более доброжелательным взглядом.

Рабочий день дворника не был нормирован — он все время чувствовал себя на работе. В самом деле, живя в доме, где он работал, он всегда ждал, что зайдет старший дворник и даст какое-нибудь поручение или позвонит городовой или околоточный надзиратель.

Жалованье дворник получал грошовое — рублей пятнадцать в месяц. Чтобы подработать, дворник старался чем-нибудь услужить жильцам дома. В домах, где квартиры сдавались без дров, доходной статьей для дворников была уборка дров в сараи и подноска их в квартиры. Это помогало дворнику сводить концы с концами, особенно если дворник был семейный.

Коллектив дворников в доме возглавлял старший дворник. По существу старший дворник являлся ответственным за эксплуатацию дома. Домовладелец возлагал на него всю заботу по домовому хозяйству. Старший дворник получал доходы с жильцов в виде квартирной платы и арендную плату с арендаторов торговых помещений, вносил платежи по государственным и городским сборам, нанимал и увольнял дворников и прочий обслуживающий персонал дома, занимался ремонтом дома и т. д. В больших богатых домах всеми административно-хозяйственными делами занимался управляющий домом, а старший дворник управлял большим штатом младших дворников[86]. В маленьких домах всем ведал сам домовладелец, а помогал ему во всем дворник.

Положение старшего дворника было много лучше, чем подчиненных ему дворников. Ему полагалась отдельная квартира, где он принимал жильцов дома, да и содержание он получал приличнее, не говоря уже о некоторых возможностях при ремонте дома (сделки с подрядчиками). Никаким физическим трудом он не занимался. Одет был чисто. Для многих старших дворников эта должность была теплым местечком.

Как в большие праздники (на Рождество, на Пасху), так и на Новый год старший дворник и дворники обходили квартиры, поздравляя жильцов с праздником или Новым годом, за что получали «праздничные». Старший дворник ходил отдельно от дворников и «праздничных» получал больше в соответствии со своим положением.

Швейцары

Значительно позднее дворника на улице, у дверей парадного подъезда дома, появлялся швейцар[87]. Швейцар мог спать дольше дворника, так как люди, которых он обслуживал, вставать не торопились, на службу уходили поздно, некоторые вообще не работали, а большинство женщин не было связано ни службой, ни общественной деятельностью.

В квартирах по парадной лестнице жили люди состоятельные, а в больших квартирах — богатые. Для таких людей тогда создавалась везде благоприятная обстановка жизни. Частью такой благоприятной остановки была и парадная лестница, которая вела в их квартиры. Вход на парадную лестницу вел с улицы. Над подъездом парадной лестницы всегда была крыша в виде небольшого козырька из кровли на кронштейнах. В богатых домах этот козырек и кронштейны были хорошо оформлены, носили декоративный характер. Такой козырек предусмотрительно делался, главным образом, на случай дождя, чтобы господа до появления извозчика, за которым бегал швейцар, могли находиться под надежной кровлей. Если у господ был собственный выезд, то он уже ожидал их выхода из подъезда. В некоторых домах подъезды имели не только козырьки, но и кровлю над всем отрезком тротуара перед входом на парадную лестницу. Кровля эта покоилась на металлических столбиках у самой мостовой.

Двери были большей частью массивные, дубовые, иногда остекленные, с большой медной ручкой, начищенной до предельного блеска. С тротуара к подъезду вели одна-две ступеньки. У подъезда был электрический звонок, рядом с которым была дощечка с надписью: «Звонок к швейцару».

При входе в вестибюль находился ножной скребок и коврик с большим ворсом, чтобы можно было тщательно очистить обувь или галоши от грязи, так как на парадной лестнице поддерживалась исключительная чистота. Если вестибюль был просторный, он хорошо и приветливо обставлялся: лежал большой ковер, висели картины в золоченых рамах, стояли скульптурные украшения, большие горшки или ящики с декоративной растительностью, иногда вестибюль украшался чучелом большого медведя во весь рост, стоящего на задних лапах. А в передних лапах он держал поднос для визитных карточек, которые оставлялись посетителями, как поздравление в праздничные дни и по другим случаям. У стены стояло большое трюмо. Если позволяло место, ставился стол, с нарядной скатертью, пара кресел. Обстановка эта была, конечно, очень различна: и много скромнее, чем здесь описано, и богаче — все зависело и от размера вестибюля, и от претензий жильцов, живших по этой лестнице, и от достатка и предусмотрительности домовладельца.

Парадная лестница была широкая, отлогая, чтобы люди, поднимаясь по ней, не уставали. В богатых домах лестница была мраморная. Вдоль лестницы была положена чистая дорожка. Площадки лестницы также были уютно обставлены: на подоконнике или на подставках были цветы, если позволяло место, стояли скульптурные украшения, находился стул или плетеное кресло, чтобы пожилой человек, поднимаясь в верхние этажи, мог отдохнуть — ведь тогда лифт не получил еще такого широкого распространения, как теперь.

Вечером освещение парадной лестницы было много обильнее, <чем> черных лестниц, причем обставлено оно было декоративно: или в виде светильников, поддерживаемых скульптурными фигурами, или в виде нарядных бра.

Лестница хорошо отапливалась большой кафельной печью или камином, которые находились в вестибюле. Многие предпочитали оставлять свою верхнюю одежду у швейцара, чтобы легче было подниматься по лестнице, для чего в вестибюле находилась большая стоячая вешалка.

Вот жильцов, живших по такой лестнице, и обслуживал швейцар. Большую часть времени швейцар проводил на улице, у подъезда лестницы или стоя у дверей, или сидя на табуреточке. Он открывал дверь приходившим и уходившим жильцам, жившим по этой лестнице, а также всем посетителям, которые приходили к этим жильцам в гости, по делу. Открывая дверь, он приветствовал приходившего и уходившего, снимая фуражку и кланяясь. Остальное время он посвящал поддержанию чистоты и порядка на лестнице.

Швейцары имели однородную во всем городе форму: фуражку с золотым околышем, пальто, обшитое золотым галуном, брюки навыпуск с узким золотым лампасом. Летом — тужурку, окантованную золотой тесьмой.

Жил швейцар при парадной лестнице в маленькой конурке полуподвального помещения, куда вела лесенка в несколько ступенек. Окно этой конуры, которая называлась «швейцарской», выходило на двор и было на уровне мостовой двора. И света и воздуха в этой конуре было мало. Были швейцарские и на уровне вестибюля. Тогда и окно находилось выше уровня мостовой двора. Это уже было лучше. Но помещения для швейцаров в большинстве домов были очень маленькие. В такой конуре с горем пополам мог еще жить один холостой человек. Но ведь нередко швейцар обзаводился семьей. Как он мог помещаться в таком уголке с семьей? Трудно понять. Во многих старых домах такие швейцарские каморки сохранились и до наших дней. Теперь они заняты маленькими починочными мастерскими (часов, авторучек).

Швейцар хорошо знал всех жильцов своей лестницы. Многих величал по имени отчеству. Хорошо знал также многих посетителей этих жильцов.

На ночное время парадная лестница закрывалась на ключ. В этом случае запоздавший жилец звонил швейцару, который, накинув пальто и надев фуражку, торопился к входной двери. Запоздалый жилец всегда давал швейцару «на чай». Если засидевшиеся гости жильцов поздно уходили, швейцар им тоже открывал дверь и тоже получал «на чай».

Так же как и дворники, швейцар получал грошовое жалованье. Поэтому швейцар был всегда рад, когда получал от жильцов какие-нибудь поручения. За хорошо выполненное поручение жилец в долгу не оставался. Большей частью ему приходилось выполнять роль посыльного. Каждый жилец, у которого встречалась надобность в посыльном, предпочитал лучше дать возможность заработать своему швейцару, чем обращаться к посыльному. Отлучаясь от дома, швейцар оставлял вместо себя заместителя. Если швейцар был женат, оставлял жену, если холостой — какую-нибудь женщину из дома или жену дворника — словом, человека надежного, которого жильцы хорошо знали и которому доверяли. Парадная лестница никогда не оставалась без надзора. Жена швейцара тоже подрабатывала у жильцов, принимая разные поручения женского труда в виде стирки и прочего. Кроме того, богатые люди, поносив немного вещи, в еще хорошем состоянии отдавали семье швейцара. Так вот и жил швейцар «с миру по нитке…»

Не у всех швейцаров было одинаковое положение. В богатых домах, среди богатых людей, — жили побогаче, в скромных домах, среди скромных людей, — победнее. Но были и швейцары, которые жили зажиточно, были состоятельными людьми. Такие швейцары стояли у подъездов ресторанов и гостиниц, банков и банкирских контор, страховых обществ, особняков вельмож и титулованных лиц. Тут уж все было другое, начиная с внешности. В такие дома, учреждения, особняки подбирались такие швейцары, внешний вид которых производил бы эффект, служил бы украшением, говорил бы о солидности либо учреждения, у подъезда которого он стоял, либо лица, которому принадлежал дом или особняк. Подбирались старики высокого роста, бравые, с большой серебристой бородой. А у некоторых швейцаров была такая борода, что залюбуешься, как у Черномора из «Руслана и Людмилы». Такая борода была в цене, в спросе, за ней охотились, ею дорожили. Да и швейцар зачастую в таких местах был не простой, а старый гвардеец — вся грудь в медалях. Одет он был с иголочки. А у дворцов — еще в ливрее. Это была форменная парадная одежда с шитьем и галунами. Пелеринка этой одежды была обшита широкой золотой тесьмой с двуглавым орлом. Да, действительно, такой швейцар мог быть украшением парадного подъезда. Это был «лев», который оберегал покой и благополучие своего господина, один из тех, с которыми мы так хорошо знакомы из «Парадного подъезда» Н. А. Некрасова. Уж у такого, вероятно, была не конура в 6–8 метров, а было помещение, достойное его положения. Да и жалованье было тоже негрошовое, как у его младшей братии в небольших домах, на скромных парадных. А про чаевые и речи нет — жаловаться не приходилось. И сынки таких швейцаров учились в гимназии, а дочки выдавались замуж с хорошим приданым. Вот и получилось: швейцар швейцару — рознь. Каждому своя судьба, свое счастье.

Фонарщики

Так как большинство улиц города освещалось газом, то обслуживание газовых фонарей требовало большого штата фонарщиков. Как только спускались сумерки, фонарщик с легкой лесенкой на плече бегал от фонаря к фонарю. Накинув лесенку крючьями на перекладину фонаря, фонарщик быстро поднимался по ней, зажигал фонарь тлеющим фитилем и так же быстро, спустившись, бежал дальше. Быстрота движений этого человека понятна — ему полагался определенный срок для освещения своего участка.

Утром в установленные часы, в зависимости от времени года, фонари тушились автоматически по всей линии.

Со временем это дело улучшилось и ускорилось, когда фонарщику не приходилось подниматься по лестнице, так как он был снабжен шестом с тлеющим фитилем на конце. Этим же шестом он открывал и закрывал одну из створок шестигранного фонаря.

Впоследствии надобность в фонарщиках газового освещения вообще отпала, так как газовое освещение было автоматизировано.

При газовом освещении фонарщик мог быстро обслужить большой участок. Совсем другое дело — керосиновое освещение, которое еще сохранялось в захолустных улицах рабочих окраин. Прежде чем лампу зажечь, надо было и заправить. Это требовало времени.

Трубочисты

На улицах Петербурга часто можно было встретить трубочиста. В то время дома с центральным отоплением были редки. Почти во всех домах было отопление печное. В услугах трубочиста потребность была большая[88]. Вот и бегал этот «черный человек» от дома к дому.

Одет был трубочист в брезентовый костюм, на голове — высокая шапочка типа фески. И костюм и шапочка были черные — в саже.

На плече у него была лесенка, метелочка с шарами, а за широким ременным поясом — складная ложечка для выгребания сажи.

Внешний вид трубочиста был страшный. Вот почему было принято маленьких детей пугать трубочистом. Теперь не напугаешь, так как трубочист в Ленинграде — редкость, ребята его почти не знают. Домов с печным отоплением становится все меньше и меньше.

В большие праздники и в Новый год трубочист ходил по квартирам поздравлять хозяев и получал «праздничные».

Почтальоны

Рано утром на улицах появлялся почтальон с большой кожаной сумкой на широком ремне через плечо. Начиналась разноска почты. Нагрузка у почтальона была большая. Кроме писем, переводов, газет, почтальон разносил и журналы. А многие журналы давали подписчикам обильные приложения. Так, например, журналы «Нива» и «Природа и люди»[89] — до пятидесяти книг в год. Все это доставлялось подписчику на дом.

Теперь труд почтальонов значительно облегчен тем, что на каждой лестнице внизу установлен ящик для корреспонденции квартир всех этажей этой лестницы.

Почтальоны в то время были только мужчины. Они имели форму темно-синего цвета с синим кантом более светлым.

В большие праздники и в Новый год почтальон ходил по квартирам поздравлять хозяев и получал «праздничные».

Газетчики

С раннего утра на перекрестках больших оживленных улиц занимали свои места газетчик и посыльный. Это была неразлучная пара — всегда вместе, всегда рядом.

Газетчик имел форму, свой номер, на фуражке была надпись: «газетчик». Все утренние газеты, которые продавал газетчик, находились в большой кожаной сумке, которая держалась на широком ремне через плечо. Газеты в сумке были расположены веером, так что их название было хорошо видно, что было удобно и для покупателя, и для самого газетчика. Нет сомнения, что огромная кипа газет, которая помещалась в сумке, была большой тяжестью. Ведь некоторые газеты, такие как «Новое время»[90], имели по 11–20 и даже более страниц, особенно в дни, когда были иллюстрированные приложения к газете. А таких дней в неделе было два: среда и воскресенье. Но со временем плечо газетчика свыкалось с этим бременем и он не гнулся под этим грузом, а стоял браво, хотя этим делом занимались большей частью люди пожилые. Покупателями газет были в большинстве люди постоянные: либо проживающие в доме, у которого стоял газетчик, либо обитатели ближайших домов. Случайные покупатели встречались редко. Поскольку за свежей утренней газетой приходили одни и те же лица, газетчик хорошо знал своих покупателей, и когда они приходили за газетой, газетчик приветствовал их. Первыми приходила за газетами прислуга, которая торопилась обеспечить своих господ свежей газетой к завтраку. Прислугой назывались домработницы, обслуживающие определенную семью. Были семьи, которые имели одну домработницу. Богатые семьи имели их несколько. Приветствуя этих покупательниц, газетчик часто сопровождал свое приветствие шуткой, остротой, на что покупательница отвечала смущенной улыбкой. Иногда появлялись ребята, которых за газетой посылал отец. Затем, по пути на работу, газету покупали чиновники, служащие и другие.

Журналами газетчики не торговали, они продавались в киосках на улице, на вокзалах, на пристанях и в других людных местах. Однако газетчики охотно торговали выходившими по субботам выпусками детективных рассказов о приключениях сыщиков: Ната Пинкертона, Ника Картера, Путилина и других. Выпуски эти издавались в красочных обложках и стоили пять копеек. Особым спросом эта литература пользовалась у учащейся молодежи.

Все газетчики были членами «Артели газетчиков»[91].

Вечерними газетами газетчики тоже торговали. Но главными распространителями вечерних газет были мальчишки. Появление мальчишек на улицах (преимущественно центральных) со свежими вечерними газетами оживляло улицы. Выбирая из газет наиболее сенсационные новости, мальчишки выкрикивали эти новости, соблазняя прохожих покупать газету. А в сенсациях недостатка не было. Были они и во внешней политике, и во внутренней, и в громких судебных процессах, и в бытовых происшествиях, и в делах городского хозяйства. Но были и такие случаи, когда мальчишки сами придумывали какие-нибудь сногсшибательные сенсации, каких в газете не было. Это делалось с целью привлечь покупателей и скорее распродать газету. Соблазненные прохожие нарасхват покупали газету, а когда обнаруживали жульничество, бросались искать обманщика, а его и след простыл. С такого продавца и взятки гладки.

Сперва в Петербурге была лишь одна вечерняя газета — «Вечерняя биржевая»[92]. Незадолго до Первой мировой войны появилась вторая — «Вечернее время»[93], которая просуществовала до самой революции, пережив «Вечернюю биржевую», которая кончила свой век раньше. «Вечернее время» издавалось Борисом Сувориным, сыном издателя газеты «Новое время»[94].

Редакция газеты «Вечернее время» помещалась в доме на углу Садовой улицы и Невского проспекта (в помещении, занятом ныне кукольным театром под руководством заслуженного артиста Е. Деммени), Здесь, во втором этаже, была витрина «Последних известий». У витрины всегда по вечерам толпился народ. В дни и часы особо важных событий «Вечернее время» печатало экстренные выпуски. Так было во время Первой мировой войны, перед революцией, в дни революции. Тут уж для мальчишек-газетчиков была горячая пора. Они носились по всему Невскому и смежным улицам и во все горло оповещали прохожих о последних новостях.

Посыльные

Посыльные тоже имели форму, бляху с номером, а на красной фуражке была надпись: «посыльный». Все посыльные были членами «Артели посыльных».

Посыльные выполняли различные поручения: относили письма по указанному адресу, иногда возвращались обратно с ответом на это письмо, в дни именин относили виновницам торжества торты, цветы, ценные подарки, принимали поручения на покупку железнодорожных и театральных билетов и многие другие. Услуги посыльного были очень ценны для коммерсантов, для адвокатов и прочих деловых людей города. В самом деле, это было очень удобно для поддержания связи с людьми, связи быстрой и надежной. Работа посыльного оплачивалась по установленному тарифу. Но, помимо оплаты по тарифу, посыльный получал еще «на чай». В расчете на хорошие чаевые посыльный всегда старался выполнить поручение как можно лучше и быстрее. Таковы уж были нравы. Посыльные очень часто получали поручения от одних и тех же лиц, живших вблизи стоянки посыльного. Это была, так сказать, постоянная клиентура посыльного. Поручения этой клиентуры посыльный выполнял особенно аккуратно. К таким клиентам, людям, конечно, состоятельным, посыльный являлся в Новый год, а также на Рождество и Пасху с поздравлением и получал «праздничные».

Поскольку посыльные были членами артели, они отвечали перед артелью, а артель за работу посыльного — перед клиентурой. Вот почему посыльному можно было дать любое поручение и доверить любую ценность с уверенностью, что все будет выполнено и все будет в сохранности[95].

Купцы и приказчики

Торговля в Петербурге открывалась рано. Этого касалось, прежде всего, продовольственных магазинов. Торговля в некоторых из них, как, например, в мелочных лавках[96], начиналась с семи часов утра. В больших и гастрономических магазинах торговля открывалась значительно позднее. К началу открытия магазина собирались приказчики. Позднее их являлся владелец магазина. Приказчики приветствовали своего хозяина. В торговле продовольственными товарами среди владельцев магазинов сохранились еще типы старых купцов. Это касалось, главным образом, мясников и бакалейщиков. Владельцы другой торговли имели уже более лощеный вид. Это отражалось и на их внешности, и на одежде, и на манере держаться. Если первые еще ходили по традиции в поддевке, картузе и русских сапогах, и носили большую бороду, то последние имели вид более современный. А уж про купцов-миллионеров, владельцев лучших гастрономов в Петербурге, как Елисеев[97], Соловьев[98] и говорить не приходится, — это были аристократы от торговли. Богатые владельцы приезжали к открытию магазина на собственном выезде — на дрожках. То же можно сказать и про приказчиков — все зависело и от разряда магазина, и от вида торговли, и от требований хозяина.

Владельцы магазинов промышленных товаров тоже отличались от своих собратьев-торговцев продовольственными товарами. У первых вид был с претензией на интеллигентность. Но и они, в свою очередь, отличались друг от друга по месту нахождения торговли и по солидности торгового предприятия. Одно дело Александровский рынок[99], Апраксин двор[100], верхние галереи Гостиного двора и дальние улицы от центра города, другое, — нижние галереи Гостиного двора[101], Невский проспект, Морская улица и другие улицы, смежные с Невским.

В зависимости от солидности торговли, были и требования владельцев магазина к своим приказчикам. Это сказывалось не только на внешнем виде приказчиков, но и на их обращении с покупателями. Если приказчик дорожил своим местом, то не менее и владелец магазина ценил такого приказчика, который сумел привлекать покупателей. Покупатель настолько привыкал к обходительному приказчику, что если он по каким-либо причинам переходил к другому хозяину, то все покупатели тянулись за ним.

Закрывались магазины тоже в разное время, в зависимости от разряда и от характера торговли[102]. Продовольственная торговля в большинстве своем была открыта до двенадцати часов ночи, а некоторые магазины торговали еще и дольше.

Торговля в Петербурге была очень разнообразна и вносила в жизнь улицы большое оживление и освещением, и витриной, и скоплением публики у некоторых витрин. Это касалось, главным образом, центральных улиц города. И чем дальше от центра, тем меньше было магазинов и всякой торговли вообще. Попадались лишь мелочные лавки, мелкие магазины промышленных товаров, трактиры, да казенные винные лавки.

Люди, работавшие в торговом мире, носили на себе отпечаток своей профессии и чем-то отличались среди прохожих. Так выработался тип купца и тип приказчика со всеми их отличительными признаками.

Учащиеся

В девять часов утра начинались занятия в начальных и средних учебных заведениях. После восьми часов на улицах появлялись учащиеся, идущие в школу. Учащиеся всех средних школ имели форму, кроме немецких школ и некоторых частных учебных заведений.

Гимназисты носили двубортные шинели светло-серого цвета с двумя рядами гладких серебряных пуговиц и темно-синими петлицами, окантованными белым кантом. Сзади шинели — хлястик с двумя такими же пуговицами. Головной убор состоял из темно-синей фуражки с лакированным черным козырьком и серебряным значком из двух скрещенных лавровых веток и номера гимназии между ними. В летнее время они носили черную гимнастерку, подпоясанную черным лакированным ремнем с серебряной металлической бляхой, на которой был выбит номер гимназии. Внешний вид этой надписи был такой: С. П. 2 Г. — С.-Петербургская 2-я гимназия. Брюки черные — навыпуск. В младших классах носили на спине ранцы. Ранцы были из тюленьей кожи, что придавало им довольно нарядный вид. В старших классах носили портфель.

Форма реальных училищ отличалась следующими признаками: шинель черная, золотые пуговицы, кант желтый, значок на черной фуражке и бляха на поясе были медные.

Коммерческие училища имели черную шинель, золотые пуговицы, темно-зеленый кант и черную фуражку с темно-зеленым околышем. Исключение составляло лишь Императорское коммерческое училище, где кант был голубой, а на шинели имелись наплечники с большим вензелем Е II[103].

Городские четырехклассные училища имели всю черную форму, а на фуражке и на бляхе ремня две буквы Г. У. — Городское училище. Других отличительных признаков не было.

На центральных улицах, особенно на Невском, встречалось много студентов высших учебных заведений. Студенты тоже носили форму. В каждом учебном заведении была своя форма.

Студенты университета имели двубортную шинель темно-зеленого (бутылочного) цвета или черную. Пуговицы золотые с орлом. Фуражка темно-зеленая. Петлицы, околыши фуражки, а также кант на шинели и на фуражке были синие. Наплечников и эмблем на фуражке не было.

Все студенты институтов носили черную двубортную шинель и черную фуражку с лакированным козырьком. Форма каждого института отличалась цветом петлиц и канта, и эмблемой на наплечниках, на фуражке и на пуговицах.

Институт <инженеров> путей сообщения. Петлицы, наплечники и фуражка окантованы зеленым кантом. На наплечниках вензель А I[104]. На фуражке эмблема — топор с якорем. Пуговицы серебряные с орлом.

Политехнический институт. Кант и бархатные петлицы темно-зеленые. На наплечниках бронзовый вензель П[105] или П I. На фуражке эмблема — разводные ключи. Пуговицы золотые с орлом.

Технологический институт. Кант и петлицы темно-синие. На наплечниках вензель Н I[106]. На фуражке эмблема — французский ключ и молоток. Пуговицы золотые с той же эмблемой.

Электротехнический институт. Кант и петлицы желтые. Наплечники с вензелем А. III[107]. Пуговицы золотые с орлом.

Институт гражданских инженеров. Кант малиновый. Наплечники с вензелем Н I[108].

Горный институт. Кант и петлицы темно-синие. На наплечниках вензель Е II[109]. На фуражке эмблема — кирка и лопата. Пуговицы золотые с орлом.

Филологический институт. Форма такая же, как в университете, но фуражка окантована белым кантом.

К числу гражданских высших учебных заведений относились такие привилегированные, как Лицей и Училище правоведения.

Лицей. Шинель черная. Петлицы и кант красные. Головной убор — треуголка без плюмажа. Наплечников и эмблем не было. Пуговицы золотые с орлом.

Училище правоведения. Форма такая же, как у лицеистов, но кант и петлицы зеленые.

Были в Петербурге и другие высшие учебные заведения: Лесной институт, Сельскохозяйственный институт, Психоневрологический институт и прочие. Все они имели свою форму. Форма дисциплинировала и обязывала к подтянутости, увеличивая в то же время яркость толпы прохожих центральных улиц. В большинстве своем форма была хорошо подогнана, имела аккуратный вид. Особенно это относилось к студентам технических учебных заведений, так как там учились сынки состоятельных родителей. А уж про учащихся таких привилегированных школ, как Лицей и Училище правоведения и говорить не приходится, — там учащиеся были одеты с иголочки. Ведь там учились только дети дворян с высоким служебным положением. Что же касается студентов университета, то тут диапазон классовой прослойки был очень велик: от богатых дворян до разночинцев, выходцев из далеких провинций и даже из крестьян. Богатые и одевались богато, имея не только тужурку, но сюртук и даже мундир с золотыми галунами. А вот беднота, особенно провинциальная, ничего не получая от родителей, перебиваясь с хлеба на квас грошовыми уроками, одевалась скромно, ходила годами в потертой шинели, поблекшей тужурке и поношенной фуражке. По одежде можно было судить о социальном происхождении того или иного студента.

Были еще женские учебные заведения, учащиеся которых обращали на себя особое внимание прохожих. Это были институты для благородных девиц — закрытые привилегированные учебные заведения, как то: Смольный, Ксенинский (ныне Дворец труда), Екатерининский, Павловский и другие. Периодически воспитанницы этих институтов выводились на прогулку. Ходили они парами, по росту, маленькие впереди, а более высокие сзади. Эта процессия сопровождалась классной дамой. Одеты они были в форменное длинное платье из кошлота[110], цвет которого зависел от класса, в котором училась воспитанница. На ногах — остроносые ботинки с резиной по бокам и с ушками. На голове — черная соломенная шляпа с прямыми полями. Прическа совершенно гладкая. Во внешности этих девиц не только не было никаких признаков кокетства, но и простота была доведена до последнего предела. Все это делалось, очевидно, с воспитательными целями, чтобы привить скромность.

Служащие

Служащие частных учреждений — банков, страховых обществ, разных контор — жили в черте города и преимущественно на центральных улицах, так как и учреждения эти помещались в центральных частях города, и особенно много их было на Невском проспекте. Служащие не обязательно жили вблизи тех учреждений, где работали. В этом отношении они находились в более выгодных условиях, чем рабочие. Во-первых, в городе было значительно больше транспорта, чем на рабочих окраинах, и, следовательно, живя далеко от места работы, служащие могли, пользуясь этим транспортом, вовремя поспевать к началу занятий. Во-вторых, занятия в учреждениях начинались позднее, чем работа на фабриках и заводах — часов в девять и даже <в> десять утра. Другое дело, административно-конторско-технический персонал на фабриках и заводах. Эти служащие, как правило, селились около места работы. Правда, в конторах и управлениях работа начиналась позднее, чем на производстве предприятия, но все же добираться из города до этого предприятия было делом трудным, требовавшим много времени. В гуще рабочего населения прослойка служащих на окраине была незначительна. В городе же служащие составляли очень заметный контингент на улице.

Служащие частных учреждений, особенно акционерных обществ, где оплата труда была довольно приличная, отличались и своим туалетом от прочих прохожих. Большинство из них одето было аккуратно, с претензией на моду. Если в зимнее время эта претензия особенно не бросалась в глаза, то в летнее время она была очень заметна. В холодную погоду носили пальто демисезон темного цвета с бархатным воротником и котелок, который был тогда самым распространенным головным убором мужчин. Котелки были разных фасонов: высокие с узкими полями носили мужчины с овальным лицом, полные с круглым лицом — низкие, с большими полями — кому что шло. В жаркое время носили светлые костюмы и соломенные шляпы или панамы, обувь — цветную. Незадолго до войны вошли в моду жилетки «танго» табачного цвета. В праздничные дни их надевали с визиткой. Визитка — недлинный однобортный сюртук с закругленными расходящимися спереди полями. Носили летние пальто светлых тонов, короткие. В то время было модно ходить с тросточкой, а в дачной местности — со стеком.

Конечно, и служащие были разные — и по внешней культуре и по духовным потребностям. Одно дело служащие банков и разных акционерных обществ, где преобладали люди со средним образованием, другое — разных торговых фирм (конторщики, агенты и др.), где ценз образования был много ниже, да и в большинстве своем они были выходцы из другой среды. Опытный глаз старого петербуржца мог безошибочно определить встречного прохожего на улице.

Говоря о служащих, надо иметь в виду почти исключительно мужчин. В конторско-канцелярском труде участие женщин было очень незначительно, хотя были отрасли труда, где работали исключительно женщины: машинистки, стенографистки, телефонистки. Последних, всех без исключения, называли «телефонными барышнями». Так и обращались к ним и по телефону: «Барышня, соедините меня, пожалуйста, с таким-то номером».

Чиновники

Если разница между служащими частных учреждений, занимавшими скромное положение, и служащими, занимавшими ответственные посты, была не столь уж большая, то эта разница в бюрократическим мире была разительная. Надо принять во внимание, что по «Табели о рангах»[111] чиновники делились на 14 классов. Таким образом, от чина 14-го класса, коллежского регистратора, до чина 1-го класса, действительного тайного советника, разница была огромная. Можно сказать, что между ними лежала пропасть, настолько отличались их служебное и общественное положение. Жалованье мелких чиновников было ниже мелких служащих частных учреждений, особенно банковских служащих, у которых были довольно высокие оклады. Но у чиновников было преимущество в том, что они, прослужив двадцать пять лет на государственной службе, получали пенсию и ордена за выслугу лет. Это обстоятельство многих соблазняло.

Высшую бюрократию, занимавшую высокие посты в государственных учреждениях, представляли из себя потомственное дворянство и аристократические круги Петербурга. Многие из них были помещики, имели свои усадьбы, а в Петербурге — богатые квартиры или особняки, а также свои выезды.

Между этими двумя крайними полюсами находилось среднее чиновничество, которое вместе со служащими частных учреждений и предприятий и составляло большую часть столичной трудовой интеллигенции.