Глава 7 Офицерская (декабристов) улица. Юсуповский дворец. Фонарный переулок. Конногвардейский бульвар. Большая Морская улица

Глава 7

Офицерская (декабристов) улица.

Юсуповский дворец. Фонарный переулок.

Конногвардейский бульвар.

Большая Морская улица

«Козлиная песнь» и Костя Ротиков. — Граффити в питерских туалетах. — Дворец великого князя Александра Михайловича. — «Демидрон». — Адреса А. А. Блока, В. Э. Мейерхольда, М. Ф. Кшесинской, А. П. Павловой. — Чем интересен Юсуповский дворец для интуристов. — Генеалогия Феликса Юсупова. — Трансвестистские штучки молодого Феликса. — Красавец А. Я. Белобородое. — Декорация для убийства Распутина. — Взгляды Г. Е. Распутина (Григория Новый) на любовь. — Друг М. И. Глинки Е. П. Штерич. — М. П. Иванова и Е. Е. Керн. — Друзья по нежинскому лицею Н. В. Гоголь и Н. В. Кукольник. — Женитьба Кукольника. — Холостяцкие ночи в Фонарном переулке. — «Фонарные» бани. — «Судебная гинекология». — Как и с кем знакомились на Конногвардейском бульваре. — Дядюшки В. В. Набокова. — Семейство Половцевых. — А. Н. Демидов, зять короля Вестфалии. — Князь П. Д. Львов, покровитель Нижинского

Между Екатерининским каналом и Театральной площадью, на задах консерватории (места, приятные несколькими проходными дворами, используемыми для сокращения пути) стоит дом 4 по Театральной, он же по каналу д. 105. Построенный в стиле позднего классицизма, с лучковыми фронтонами и рустованным цоколем, он заметно выделяется в линии застройки восточного фланга площади, густо залепленного эклектическими завитушками. Дом принадлежал архитектору Егору Соколову, строителю старого здания Публичной библиотеки на углу Садовой и Невского. Позднее декор был несколько измельчен, здание расширено, но сохранило скромное достоинство эпохи, ценившей строгий, стройный вид. Хочется его как-то связать с нашей темой, но не потому, что в 1900-е годы здесь в квартире 18 жил Михаил Врубель, художник сумасшедший и совершенно непонятно, на что ориентированный. В этом доме, в маленькой двухкомнатной квартирке в верхнем этаже, окнами на площадь, прожил многие годы Константин Константинова Вагинов.

Очень талантливый и тяжело больной писатель умер от туберкулеза в 35 лет, и — своевременно, так как ордер на его арест был уже готов. Сын жандармского офицера — что бы ему делать в Ленинграде в 1934 году? Судьба его была предрешена. Жена у него была. Кажется, любимая, умерла, девяностолетняя старуха, совсем недавно. Относительно самого писателя нет ни подозрений, ни оснований, но круг друзей его окрашен довольно ярко.

В его романе «Козлиная песнь», замечательном почти документальным изображением многих персонажей ленинградской культуры 1920-х годов, есть милый образ Кости Ротикова, который не кто иной, как Иван Алексеевич Лихачев, высокую, сухонькую фигуру которого, неизменно присутствующую на всех изысканных концертах, в балете, в доме писателей (он был славный переводчик Ф. Кеведо и Л. Гонгоры), хорошо еще помнят многие. Юный эрудит, читающий на всех языках, кроме русского, коллекционер китча и тонкий ценитель надписей в общественных туалетах, Костя — большой приятель протагониста автора, «Неизвестного поэта». Круг, о котором придется еще вспомнить: резвый хоровод юношей, согревавших последние годы жизни Кузмина. Странные мальчики, последнее поколение петербургских гимназистов, в дальнейших событиях убедившихся в полной своей ненужности и обреченности. Многие из них погибли, редкие — чудом уцелели. Лихачев не только пропал на двадцать лет, но в ссылке сумел не забыть ряд стихов Кузмина, автографы которых оказались утрачены, и лишь со слов Ивана Алексеевича включаются в собрания сочинений поэта.

Вид из окна своей квартиры Вагинов описал в романе «Труды и дни Свистонова». «В окне виднелись: домик с освещенными квадратными окнами, который они называли коттеджем, окруженный покрытыми снегом деревьями, недавно окрашенный в белый цвет; две стены Консерватории и часть песочного здания Академического театра с сияющими по вечерам длинными окнами; за всем этим, немного вправо, мост и прямая улица, где помещался „Молокосоюз“ и красовалась аптека и мутнела Пряжка, впадающая в канал Грибоедова недалеко от моря». Все так: мост, аптека. Только вместо «Молокосоюза» был на углу до недавнего времени гастроном, замененный ныне ирландской пивной.

Самое замечательное, что сохранился сортир. Подобных архитектурных памятников в городе остались считанные единицы. Вспомнить, разве, эффектно вписанный в комплекс моста и набережной лейтенанта Шмидта уютный домик, но и он, потеряв изначальную принадлежность, превращен почему-то в распивочную. Да, пожалуй, еще ансамбль в Александровском саду, о котором поговорим позднее. Облик нужника возле консерватории несколько искажен размещенной впритык автозаправкой для частных машин.

Не можем не отметить в данной книге упадок искусства, образцы которого сравнительно еще недавно украшали стены заведений подобного типа. По части рисунков припоминается больше туалет на площади Островского; неплохие тексты встречались на Бородинской улице, между Загородным и Фонтанкой; кое-где на окраинах. Богатый репертуар представляли пригороды: Петергоф, Царское Село, Сестрорецк. Сейчас, пожалуй, если и есть, так не на сортирных стенах, а в развалинах великокняжеских конюшен в Знаменке, полюбившихся почему-то местным писакам. В городе кое-какие граффити можно встретить лишь в туалетах учебных заведений: в университете, педвузе, Академии художеств. Коммерциализация уборных, лишившая их, в сущности, подлинной народности, совершенно подкосила этот вид прикладного искусства, интересовавший Костю Ротикова.

На Офицерской (ныне Декабристов), находился театр Комиссаржевской, в котором был поставлен «Балаганчик» Блока (помните, с Сапуновым и Кузминым). Театра нет, но место не застроено: между домами 37 и 39. Ныне здесь стадион физкультурного института, один из корпусов которого — не поленитесь, зайдите — обращен в сторону Мойки, напротив суровой и прекрасной арки «Новой Голландии». Особняк этот (набережная Мойки, д. 106), в изящном французском стиле, принадлежал в 1850-е годы светлейшей княгине Марии Васильевне Воронцовой, невестке поминавшегося выше повелителя Кавказа, и перестраивался придворным архитектором И. А. Монигетти. К свадьбе великой княгини Ксении Александровны, младшей сестры последнего нашего императора, этот особняк был ею приобретен и в 1895 году обновлен при участии еще одного знаменитого зодчего, Н. В. Султанова. Мужем Ксении Александровны был ее двоюродный дядюшка, отец которого был родным братом Александра II — великий князь Александр Михайлович. Дочь их Ирина Александровна вышла замуж за Феликса Юсупова, о котором речь пойдет немного ниже…

Там, где сейчас торчат разбитые трибуны и гоняют по полю футболисты, был один из самых старых садов Петербурга. В XVIII веке он принадлежал Нарышкиным, в семье которых много было забавников, и балы-маскарады с игрой увеселительных огней имели здесь место. Позднее участок перешел к Анатолию Николаевичу Демидову, на средства которого существовал «дом призрения трудящихся» (корпуса со стороны Мойки до сих пор сохранились). В саду на Офицерской появились карусели с качелями, палатки со сбитнем да квасом. Простые жители Коломны, которым дорогие развлечения были не по карману, полюбили этот уголок, названный «Русским семейным садом» (в народе «демидроном»). В 1880-е годы были построены два театра: деревянный летний и кирпичный, сдававшиеся в аренду. Из арендаторов особенно известна Вера Линская-Неметти, в театре которой выступали и балетные гастролеры, например, несравненная Вирджиния Цукки (балетоман князь Львов непременно лорнировал в первом ряду).

Вера Федоровна Комиссаржевская основала свой собственный театр сначала в «Пассаже» на Невском — в 1904 году, а спустя два года сняла помещение бывшего театра Неметти. Для постановки спектаклей был приглашен Мейерхольд, в первом же («Гедда Габлер», по Ибсену) дав развернуться Сапунову, изобразившему роскошные интерьеры в голубых тонах. Приятель Сапунова Сергей Юрьевич Судейкин оформлял следующий спектакль, «Сестра Беатриса», мистерию М. Метерлинка, в которой Вера Федоровна сыграла свою коронную роль. Роман Кузмина с Судейкиным, вдохновивший его на стихотворный цикл «Прерванная повесть», это особый сюжет (см. главу 13).

Через два месяца после открытия, 30 декабря 1906 года состоялась премьера «Балаганчика». Пока Сапунов писал свои декорации, Кузмин наигрывал на рояле.

Переходы, коридоры, уборные,

Лестница витая, полутемная;

Разговоры, споры упорные,

На дверях занавески нескромные.

Пахнет пылью, скипидаром, белилами,

Издали доносятся овации,

Балкончик с шаткими перилами,

Чтоб смотреть на полу декорации…

В 1912 году «демидрон» преобразовался в «Луна-парк», где, по новейшей моде, явились уж американские горы, кривые зеркала и прочие аттракционы. Это всегда привлекало праздношатающуюся молодежь (из простых, не тронутых цивилизацией), и потолкаться здесь имело смысл. С течением времени все исчезло, не осталось и следа.

Если уж оказались в этой части Офицерской, можно подойти к Пряжке, до углового дома 57, где умер Блок. Сам по себе, как отмечалось, он, конечно, не представляет интереса в настоящем повествовании, но друзья у него были разные. Впрочем, когда ставился «Балаганчик», Александр Александрович, занятый тогда романом с Натальей Волоховой, жил далеко отсюда, на Лахтинской улице. Мейерхольд жил рядом: на Алексеевской, д. 18 (ныне Писарева — не знаем, почему, а истинное название дано по дворцу великого князя Алексея Александровича — бабника отчаянного, так что о нем не будем вспоминать). Разругавшись с Комиссаржевской уже в 1907 году, Всеволод Эмильевич перебрался отсюда на Театральную площадь, д. 2, о чем сообщает мемориальная доска.

На Английском, д. 18 ничем не примечательный ныне двухэтажный особнячок, бывший некогда свидетелем нежностей цесаревича Николая Александровича с прима-балериной Мариинского театра Матильдой Феликсовной Кшесинской. Дама была без комплексов. Сама умела жить со вкусом и другим отнюдь не мешала, ничему не удивляясь. К Дягилеву она имела особенную слабость, называя его «шиншиллой» (по знаменитой седой пряди) и побаиваясь его метких замечаний, — она-то, крутившая 32 фуэте, как никто!

Как-то любили балетные Английский проспект. В начале 1910-х годов на углу Офицерской воздвигся необыкновенно щедро разукрашенный — последний, можно сказать, взвизг модерна — «Дом-сказка» (так и называли; жаль, разрушен фугасной бомбой в годы войны, и построен на этом месте образчик сталинского ампира с хозяйственным магазином в 1-м этаже). Среди новоселов оказалась Анна Павлова. Отметим уж заодно единственный в своем роде факт соперничества: великая принимала активнейшее участие в первом парижском сезоне Дягилева, но от дальнейшего сотрудничества отказалась, приревновав к Нижинскому. Его вызывали больше, чем ее. Тогда это просто было непонятно: существовали «прима-балерины», с которыми мужчины-партнеры не помышляли соперничать; Нижинский стал первым «примом».

От Театральной площади направимся на набережную Мойки к дому 94 — Юсуповскому дворцу. По наружности его не отнести к красивейшим в городе. Случаен антресольный этаж, на аттике которого целый геральдический зверинец, со львами, лошадьми и оленями — фамильный герб. Портик с шестью колоннами не гармонирует с явно поздним тяжелым дубовым тамбуром. Но внутри редкое великолепие. Из вестибюля в анфиладу второго этажа ведет мраморная лестница со сфинксами и амурами, вся в хрустале и зеркалах. Танцевальный зал с колоннами, меж которых в экседре дивной красоты Аполлон-кифаред; с золочеными люстрами из папье-маше (не для дешевизны, а чтоб удержать на легком перекрытии). Гостиные, кабинеты, обтянутые штофом, отделанные дубом и кленом, галереи с зияющими пустотой стенами, на которых когда-то были развешаны юсуповские Тьеполо и Гюбер Робер. Коллекции давно распределены по музеям или разворованы. Ну, театр, разумеется — бесподобная бонбоньерка. Сейчас здесь идет бурная коммерческая деятельность, в расчете, в основном, на «интуриста». Интурист не очень, но интересуется: ведь это тот самый дом, в котором убили Распутина.

Тема целиком по профилю нашей книги. Существует несколько ударных сюжетов, о которых, вроде бы, все всё знают. Обмусоливают их, по крайней мере, бесконечно. Дуэль Пушкина, смерть Чайковского, убийство Распутина — и ухитряются при этом не замечать очевиднейших обстоятельств, вследствие чего имеют о них совершенно превратное представление.

Подробно излагать ход событий не имеет смысла, кто ж не знает: пирожные, цианистый калий, галоша старца, бульканье утопающего тела, сброшенного в прорубь с моста через Невку. Дрожащие от страха сообщники, автомобиль Дмитрия Павловича… Ныне устроена специальная экспозиция, за дополнительную плату, с восковыми чучелами, для наглядности в тех самых помещениях.

Нет надобности повторять или опровергать легенды о Распутине. В том смысле, в каком его использовали враги самодержавия, безусловно, если бы Распутина не было, его бы выдумали. Ведь бесспорных фактов немного. Был смертельно больной ребенок, были любящие родители. Императрица страдала некоторой истеричностью, но ее верность семейному долгу не вызывает сомнений. Явился старец, без сомнения способный облегчать страдания ребенка. И все, ничего другого не надо, чтобы объяснить привязанность царственной четы к тобольскому знахарю.

Обратимся к его убийце, хозяину дворца, Феликсу Юсупову, не только не отрицавшему своей причастности, но откровенно этим хваставшемуся. Задуматься по-христиански — какой, в сущности, ужас! Есть же в нашей душе, независимо от того, сколь бы испорчены, злы и развратны мы не были, нечто указующее… Чтоб заглушить этот внутренний голос, приходится, конечно, наворачивать монбланы лжи и клеветы, видеть в дивном страннике дикого зверя, волка, конокрада, исчадие ада, орудие мирового сионизма (даже так!). Но ведь не он убивал, а его убили. «Никто не имеет права убивать» — как нечаянно просто и хорошо сказал Государь, когда его уговаривали пощадить князя Феликса (то есть, не высылать из столицы в курское поместье)…

Он-то хорохорился — не перед Царем, которому оставалось быть на престоле два с небольшим месяца, — но мучимый совестью, писал оправдательные себе вердикты, сочинял воспоминания… Чем больше забалтывался, тем глупее кажутся аргументы: да, убил, но тот устраивал дебоши в ресторане, трогал женщин за грудь, даже, говорят, с фрейлинами мылся в бане. Понял ли он хоть что-нибудь в конце своей жизни, затянувшейся ровно на восемьдесят лет, не знаем, но симпатии к нему не испытываем. Нашелся, видите ли, «освободивший Россию от Распутина», — как сообщают о нем ошалелым туристам, теряющим полдня на то, чтобы добраться до эмигрантского сен-женевьевского кладбища под Парижем. Да и гомосексуалист он был какой-то недоделанный. Князем Юсуповым он тоже сделался в силу целого ряда генеалогических курьезов. Для любителей евгеники тут настоящая гремучая смесь: татары, славяне и — Эльстоны (шведы, наверное). Он не более Юсупов, чем потомки Петра III, Голштейн-Готторпского герцога — Романовы. Отец его, граф Феликс Феликсович Сумароков-Эльстон, женатый на княгине Зинаиде Николаевне Юсуповой, после смерти тестя, князя Николая Борисовича, получил в прибавку его титул, поскольку мужская линия Юсуповых пресеклась. А дедушка, Феликс Николаевич Эльстон, получил двойную фамилию и графский титул, женившись на графине Елене Сергеевне Сумароковой.

Не лишено символичности, что дальний предок графини Елены Сергеевны — стольник Иван Богданович Сумароков, спасший из лап медведя на охоте царя Алексея Михайловича, за что получил прозвище «Орел». И вот последний в роду, граф Сумароков-Эльстон, князь Юсупов совершил убийство, непосредственным следствием которого было окончательное прекращение императорской династии Романовых.

Семьи эти породнились, благодаря упоминавшемуся нами выше браку двадцатисемилетнего Феликса Юсупова на великой княжне Ирине Александровне. Тесть, Александр Михайлович, в молодости был романически влюблен в матушку Феликса, красавицу Зинаиду Николаевну — так что женитьба деток не лишена сентиментальности. Ирине чуть исполнилось двадцать; приданое, правда, не шло в сравнение с тем, что и без того было у Феликса, единственного наследника громадного состояния с 10 миллионами годового дохода. Брак был редким по сочетанию всех возможных представлений об идеале: муж и жена молоды, красивы, богаты и знатны.

Была, однако, во всем этом червоточинка. Жены гомосексуалистов — специально ли такая порода существует или как-то сами по себе формируются чаще всего просто ничего не замечают. Реже попадаются энтузиастки, стремящиеся собственным телом излечить мужа от вредного порока. Меньше всего — но их и вообще мало — мудрых жен, которые относятся к связям мужа на стороне одинаково, не различая, с любовницей он или любовником.

Довольно распространены фиктивные браки, чем-то выгодные для договаривающихся сторон. Как правило, мужчине с гомосексуальными наклонностями легче найти общий язык с женщиной, чем с представителем собственного пола. Двое мужчин, мирно доживающих вместе до старости, — пример несравненно более экзотичный, чем славный в своем кругу рискованными похождениями фавн, окруженный в семействе детьми и внуками…

Внешность Феликса мы представляем, главным образом, по замечательному портрету 1903 года — но написан он Валентином Серовым с шестнадцатилетнего мальчика. Зинаида Николаевна хотела, чтоб сын непременно был изображен в голубой венгерке с кистями (считала, вероятно, что ему идет голубое). Серов, утонченный колорист, категорически отказал: на портрете мальчик гладит своего бульдога, одетый в серую блузу с черным бантом. Удивительно схвачено выражение пустых глаз розовогубого юноши: трудно определить словами, в чем порочность отрока, но ясно, что красавчик, любимчик, а в горло выпустит коготки.

Юному Феликсу шли женские платья. С удовольствием он вспоминал, как с приятелем, одевшись кокотками, интриговали публику в «Медведе» на Конюшенной. Как-то в одном из роскошных европейских отелей, явившись так за табльдотом, он обратил на себя внимание будущего английского короля Эдуарда VII. Об этом мы знаем из его же мемуаров. Вряд ли мужчина, у которого все в порядке, способен радоваться тому, что ему строит глазки мужик, будь то хоть принц Уэльский.

Нет, как хотите, а среди портретов этого семейства, выполненных В. А. Серовым, куда как милее нам старший брат, Николай, томный юноша в студенческой тужурке, хоть он из совсем другой оперы. Увлекся в 1908 году молоденькой блондиночкой, женой конногвардейца Мантейфеля, а рогоносец вызвал его на дуэль и убил. Особенно хорош памятник Николаю в юсуповском Архангельском под Москвой: нагой юноша из темной полированной бронзы.

К свадьбе Феликса и Ирины в начале 1914 года была затеяна перестройка в нижнем этаже дворца на Мойке. Его судьба была такая: построенный в 1760-е Жан-Батистом Валлен-Деламотом, он капитально перестраивался в 1830-е А. А. Михайловым 2-м, не говоря о множестве позднейших доделок и усовершенствований. Для молодоженов была назначена левая половина дворца, если смотреть со стороны Мойки.

Архитектор, которого пригласил для работы князь Феликс, небезынтересен: Андрей Яковлевич Белобородов, высокий, красивый брюнет, сверстник заказчика. Он тогда еще трудился над дипломом в Академии художеств, закончил ее с золотой медалью (шла мировая война, и льгота медалисту была не поездка в Италию, но более, по тем временам, существенная — отсрочка от призыва на военную службу). Мемуары Белобородова, вовремя уехавшего за границу и ставшего там довольно известным рисовальщиком, мало интересны. Разве что колоритный образ некоего Ивана Мясоедова, соученика по Академии, который был так прекрасно сложен, что приторговывал собственными фотографиями в обнаженном виде.

Заставляет задуматься предпочтение недоучившемуся воспитаннику Академии перед любым из тогдашних мэтров, с удовольствием принявших бы выгодный заказ для Юсупова. Феликс средств не жалел. Заказаны были какие-то особенные гигантские кафли для ванны; на половине Ирины устроен «фонтан слез» из уральских самоцветов. Бесчисленные кладовые, заполненные ценнейшей мебелью, коврами, картинами, были в полном распоряжении молодого архитектора. Феликс любил совершать вместе с ним наезды на антикваров.

Как-то Андрей присмотрел небольшой коврик александровского времени, захотев купить его для себя, но денег не хватило. На следующее утро — совершенно, как в романах, — обнаружил у себя посылку от Феликса: тот самый коврик и дюжину редких фарфоровых тарелок из фамильного собрания, которыми накануне любовался. Далеко, может быть, и не заходили, но кокетничали несомненно. Хотя в их возрасте чего уж было бояться.

Феликс настаивал, чтобы как можно скорее были отделаны его личные комнаты в полуподвале, куда вела винтовая лестница. Андрей устроил настоящую декорацию в духе английского готического романа. Заглянувший сюда во время строительных работ А. Н. Бенуа предрек, что в таких комнатах непременно должно произойти что-нибудь соответственное.

Так и оказалось. Потайные двери, лесенки, зеркальные стены. Гранитные своды, камин, перед ним раскинуты медвежьи шкуры. Все было готово к 16 декабря 1916 года.

Князь звал своего архитектора съездить с ним 17-го в Москву. Но явившись на вокзал, Андрей на перроне присутствовал при аресте Юсупова и препровождении его для допроса в Сергиевский дворец. Странно, что выбрали это место — дворец принадлежал подельнику, Дмитрию Павловичу, с которым Феликса связывало не только участие в убийстве Распутина. Дмитрий Павлович, кузен тещи Феликса, на четыре года его младший, был любимцем и наследником великого князя Сергия Александровича, о чем смотрите главу 16.

Уже великий князь Николай Михайлович, старший брат феликсова тестя, задумывался: чего, собственно, старцу надо было от Юсупова, и зачем он со своей Гороховой потащился на Мойку. Выдуманный повод, будто сладострастный Гришка желал познакомиться с Ириной (бывшей в то время в Крыму, узнать о чем не стоило труда), Николай Михайлович просто игнорировал. Он размышлял о другом: оставшись наедине на долгое время, Феликс с Григорием Ефимовичем должны были чем-то заниматься. И тут, полагал он, уж не обошлось без рукопожатий, поглаживаний, объятий и поцелуев.

Наиболее правдоподобна версия, согласно которой Феликс, давно знакомый с Распутиным, прибегал к его помощи в излечении своей склонности к мужчинам. Не такой уж был Григорий Ефимович старец — 44 года всего. И боролся он с похотью именно тем, что давал нагрешиться досыта.

Да что предполагать. Приведем довольно малоизвестные суждения Григория Ефимовича на этот предмет, записанные Императрицей Александрой Федоровной: «Любовь — большое страдание, она не может кушать, не может спать. Она смешана с грехом пополам. Все-таки нужно любить. В любви человек ошибается, но за то страдает, а страдая, искупает свои ошибки. Если бы человек мог любя все время чувствовать Бога — были бы радость и сиянье, а выходит не радость, а муки без конца. А все-таки любовь!» Нет, слишком мало мы знаем Распутина, чтобы судить о нем. Многим даже не известно, что он вполне официально, по Высочайшему соизволению, изменил фамилию, и следовало бы его называть: Григорий Ефимович Новый.

Во всяком случае, что-то было здесь сугубо личное, не зависящее от политических интересов в устранении старца. Совсем исключать политическую подоплеку нельзя — как ни странно, по-видимому, заинтересованы были в этом крайние монархисты, типа Пуришкевича, убежденные в том, что Распутин дискредитирует престол. Но целясь в Распутина, попали в Николая.

Однако Феликс Феликсович с Дмитрием Павловичем просто хотели, для разнообразия ощущений, попробовать, каково быть убийцами. Может, и воображая себя этакими Гармодием и Аристогитоном (классический, кстати, пример мужской любви — эти древнегреческие тираноубийцы). Но чем они, собственно, рисковали? Разве что ссылкой в курскую усадьбу или в Крым.

Довольно об этом мрачном месте. Прогуляемся по соседнему Фонарному переулку. Дом 3 — с типичной петербургской подворотней, чахлым садиком во дворе, балкон с коваными перилами, на которых сохранился вензель владельца, Ф. Ф. Мерца. Жил здесь Михаил Иванович Глинка, как раз в те годы, когда работал над оперой «Жизнь за Царя», премьерой которой открылся 27 ноября 1836 года после очередного ремонта петербургский Большой театр.

Что сказать о нашем великом композиторе? Небольшого роста, склонный к золотухе, обморокам и мигреням, с голосом выше обыкновенного, вряд ли он пользовался сильным успехом. Но был, кажется, влюбчив. Молодые годы проводил, как признавался, более охотно в дамском обществе, нежели в мужском. Из друзей юности можно было бы обратить внимание на сверстника, камер-юнкера Евгения Петровича Штерича, с которым путешествовали по Италии, но если молодой Евгений и плакал на груди друга, так по поводу вполне невинному: маменька запрещала ему жениться на танцовщице Коломби.

Разумеется, женитьба Глинки столь же неудачна, как женитьба Чайковского, но все же есть кое-какие нюансы, не дающие полного сходства. Женился он вполне нормально, в 27 лет, невеста оказалась выбрана в кругу родственников, у Глинки весьма многочисленных — три брата да пять сестер. Одна из сестер была за Ступеевым, брат которого женат на Софье Петровне Ивановой, а сестра последней и оказалась Марья Петровна — фурия, отравлявшая жизнь творца «Арагонской хоты» и «Камаринской». Жена недоумевала, зачем Глинка столько денег тратит на нотную бумагу, а дарования мужа дали ей повод сострить, после дуэли Пушкина, что все таланты плохо кончают. Михаил Иванович отвечал ей не без дерзости, что уж он-то из-за жены не встанет под пулю.

Едва женившись, Глинка увлекся некрасивой, но симпатичной Екатериной Ермолаевной Керн, учившейся в Смольном институте, где воспитывалась одна из сестриц композитора. Роман был взаимным и недолгим, как увлечение Пушкина маменькой Екатерины Ермолаевны, Анной Петровной Керн («Я помню чудное мгновенье»). С женой Глинка развелся быстро, а в дальнейшем ни о женитьбе, ни о бурных романах не помышлял. Весь поглощен был музыкой.

Будучи обласкан Государем как автор первой национальной оперы, Глинка занял престижную должность капельмейстера Придворной певческой капеллы и перебрался на казенную квартиру. В доме Мерца поселились новые приятели Михаила Ивановича, братья Кукольники.

Нестор Васильевич Кукольник заслуживает пристального внимания. Фигура забытая, но в свое время в литературных кругах пользовавшаяся славой, прямо-таки опасной. За неблагоприятный отзыв о пьесе Кукольника журналиста Н. А. Полевого отправили на гауптвахту. Хоть и сам драматург страдал иногда от цензурных гонений — как же, николаевская эпоха, сплошная реакция!

Сюжеты своих пьес черпал он из Ренессанса, Готики, не пренебрегал патриотической тематикой («Рука Всевышнего Отечество спасла» — за нее и пострадал Полевой). Был вполне эклектичен, как и все искусство его времени (сам термин «эклектика» ввел в художественный оборот именно Кукольник — в смысле положительном, как показатель полной свободы художественного выражения).

Николай Васильевич Гоголь с Кукольником, по нашим понятиям, казалось бы, ничем не связан, но современники частенько поминали их вместе. Во-первых, пьесы того и другого шли в Александринском театре, а во-вторых, они были сверстниками и земляками, вместе учились в Нежинском лицее («гимназии высших наук»). Отец Нестора Васильевича был директором этого учебного заведения. В гимназическом кружке юношей, интересующихся искусствами, Гоголь с Кукольником обращали на себя особенное внимание.

Николай Васильевич, который представляется нам человеком весьма замкнутым, скрывающим за балагурством и комикованием нутро сварливого больного бобыля, любил, однако, чтоб его баловали и восхищались им. И всерьез, по-видимому, ревновал к успехам более популярного Кукольника.

Первый шумный успех пришел к Кукольнику в 1832 году со стихотворной драматической фантазией «Торквато Тассо», которую он сам лично, без ложной скромности, считал выше пушкинского «Бориса Годунова». Гоголь об этой пиесе в письме к знакомому нам Саше Данилевскому отозвался так: «„Тасс“ его, которого он написал уже в шестой раз, необыкновенно толст, занимает четверть стопы бумаги. Характеры все необыкновенно благородны, полны самоотверженья, и вдобавок, выведен на сцену мальчишка 13 лет, поэт и влюбленный в Тасса по уши». Так что все это нежинским друзьям казалось делом понятным и обыкновенным.

Оказывали Кукольнику протекцию такие вельможи, как Н. Н. Новосильцев, Я. И. Ростовцев фигуры неоднозначные. Но, пожалуй, Нестор отдавал большую дань Бахусу, нежели Амуру. Женитьба его, уж на пятом десятке (что само по себе в то время казалось вполне приличным), не лишена романтического флера. Взял он себе супругу из «милых, но погибших созданий» — из заведения известной Жанетты Кондратьевны, и с литературой почти распростился, сосредоточившись на чиновничей службе в канцелярии военного министерства.

Но до этого оставалось еще двадцать лет. В середине 30-х годов у Нестора с братом Платоном в Фонарном переулке была настоящая холостяцкая богема. Одну из комнат целиком занимал широкий, обтянутый клеенкой диван, на котором у каждого из постоянных посетителей было свое место. Здесь, развалясь, друзья потягивали пунш и жженку, курили трубки и уходили в объятия Морфея. Глинка любил здесь скрываться от жены. Вполне вписался в эту компанию живописец Карл Павлович Брюллов, вернувшийся в 1834 году в Петербург из Италии с вызвавшим необыкновенный восторг «Последним днем Помпеи».

Дело не в том, что Михаил Иванович любил, облаченный в дамский туалет, петь какую-нибудь арию Розины из «Севильского цирюльника»… Не имеет особенного значения и пристрастие Карла Павловича к рисованию обнаженных прелестниц, связь со светской красавицей графиней Самойловой (о муже ее, от которого графиня убежала чуть не на следующий день, говорить не приходится; силен был, шельма, медные пятаки гнул в кулаке)… Чувствуется в этой богемности какая-то неестественность, тоска… Во время оно принято было объяснять ее условиями крепостнического быта николаевской России, но причины, скорей всего, не имели общественно-политического характера.

На углу переулка и набережной Мойки (д. 82) — «Фонарные» бани, принадлежавшие когда-то М. С. Воронину. Большой энтузиаст санитарии и гигиены, поборник передовых форм гидропатин архитектор П. Ю. Сюзор понастроил в нашем городе несколько роскошных терм, и воронинские, воздвигнутые в начале 1870-х годов — первые в этом роде. К сожалению, ничего не осталось от прежнего великолепия, с лестницами, зеркалами, портьерами, гигантскими пальмами, медными кранами и мраморными ваннами.

Увы, банный промысел ныне в полном упадке. Не то было в XIX веке. Понятно, разумеется, что водопровод был редкостью, и большинство горожан брали воду из колодцев. На реки ходили с ведрами и коромыслами. Так что бани посещали все, и дешевые, «торговые», являли собой довольно-таки антисанитарное зрелище. Люди состоятельные могли позволить себе и ванну, но посещение бани не только представляло необходимость, но обещало утонченные наслаждения. Оказывались в каждой хорошей бане индивидуальные услуги — за особенную плату. Банщики набирались обычно из молодых крепких парней, приезжавших на заработки из деревни. Могли они попарить веничком, спинку потереть, окатить из шайки, обсушить…

В 1866 году зафиксирован случай организованного обслуживания клиентов в одной из «торговых бань». Застукали семнадцатилетнего банщика Василия, давшего следующие показания: «когда придет желающий заниматься этим, то призывает мыть, а между тем я уже вижу, что ему не мытье нужно, и он начинает обнимать и целовать, спросит, как зовут, а потом сделает со мною, как с женщиною, в ляжки, или, смотря по тому, как он захочет, сидит, а я буду на спине… или прикажет сделать с ним, как с женщиной, но только в задний проход: или наклонясь вперед или лежа на груди, а я сверху его».

Бесхитростное свидетельство было зафиксировано протоколом — известным нам по вышедшей в 1878 году книжке В. Мержеевского с малоаппетитным названием «Судебная гинекология». Приводятся там и иные примеры, предложенные автору из дел Петербургского уголовного суда не кем иным, как Анатолием Федоровичем Кони, почтенным нашим адвокатом и мемуаристом, обессмертившим себя защитой полоумной эмансипатки, стрелявшей в градоначальника.

Да. Особенно замечательно признание этого Василия, что «все полученные за это деньги клались нами вместе и затем по воскресеньям делились». Так что налицо был своего рода промысел. Правда, подельщики — Алексей, Иван, Афанасий и Семен — стали отказываться, да никто их особенно не понуждал. Проболтавшемуся Ваське дали, однако, шесть месяцев тюрьмы.

Конечно, для таких дел подходили имевшиеся в каждой приличной бане отдельные кабинеты, куда, справедливости ради надо отметить, клиенты заказывали чаще, с помощью банщиков, девок из соседнего заведения. Но для мужеложников возможности были, как видим, немалые.

Поразительно, но случалось такое и в общих отделениях. Из той же книги узнаем, что 8 мая 1867 года в полицейский участок поступил донос от очевидца безобразной сцены: некий сорокалетний мужчина в парилке на полке стоял, опершись на перила, тогда как сзади его подпирал восемнадцатилетний бугай. Провелось расследование, сняли показания. Обнаружилось, что сзади стоял банщик, уверявший, что просто поддерживал мужчину — чиновника, как выяснилось, и человека семейного. Отмеченное же наблюдателями возбужденное состояние не было принято во внимание, да и уличенный банщик немедленно облился холодной водой, что препятствовало объективности следствия. Так дело и замяли…

Что ж, от Фонарного можно проследовать на Конногвардейский бульвар. Никакой особенной жизни на нем сейчас нет, но не так было сто лет назад, когда один из старейших полков императорской гвардии квартировал в здешних казармах. В свободные часы, отлучаясь в город, подрабатывали конногвардейцы — и надо сказать, очень неплохо — у петербургских «теток».

Подобное наименование было распространено в среде столичных педерастов в конце прошлого века. «Тетки» вели веселую и разнообразную жизнь. О местах их встреч и развлечений еще расскажем, но бульвар считался одним из важнейших. Гуляли здесь ежедневно, делая исключение лишь по воскресным дням, когда устремлялись в Зоологический сад на Петербургской стороне. Что ж их сюда тянуло?

Определив наметанным взором опытного любителя, обладатель могучих чресл многозначительно смотрел в упор и направлялся к ближайшему клозету. Там желающий мог полюбоваться на предмет вожделения, и даже пощупать — на что была установлена специальная такса: двугривенный. Если все было в порядке, отправлялись в бани, в отдельный кабинет, где тетка «употреблял» солдата в зад или наоборот, смотря по вкусу. Обходилось это в 3–5 рублей, сумма очень, по тем временам, немалая; да на одних двугривенных за «щупание» можно было подзаработать.

Близ бульвара, в переулке, в те же годы существовал, судя по газетным объявлениям, небольшой притончик с молодыми людьми, работающими по найму. Так «Петербургский листок» призывал 13 февраля 1889 года желающих нанять «честного и хорошо грамотного юношу (18 лет), только что приехавшего из провинции, на должность прислугой к одинокому». Спросить в Конногвардейском переулке, д. 6, кв. 4 у Виктора Н. Куда уж откровенней. Слово «грамотный» на тогдашнем арго значило именно — готовый к «употреблению».

Можно было, конечно, и влипнуть в нехорошую историю. В. Мержеевский приводит признания какого-то юноши, явившегося по газетному объявлению, призывавшему молодых людей для переписывания бумаг. Ждал его в кабинете мерзкий старикашка, который, вместо того, чтобы занять юношу бумагами, стал поить шампанским, в компании еще с двумя молодыми людьми, а напоив, велел ложиться с собой, похваляясь при этом необыкновенной величины членом. Юноша даже и лег, но когда притязания старикашки стали очень уж противны, убежал. Донес в полицейский участок, но словесным показаниям не поверили, и дело замяли…

Иногда, правда, доходило и до «гинекологии»: проверяли у возможных жертв состояние заднего прохода, но ведь это дело взаимное. По тогдашним законам наказывались и тот, кто сверху, и тот, кто снизу. При этом, со всей убежденностью в том, что иначе никак невозможно, криминальными считались лишь случаи анального секса.

Выйдем по переулку на Большую Морскую к дому 47. В 1899 году здесь родился Владимир Владимирович Набоков, именно в эркере по центру фасада была спальня. Через два года дом стали перестраивать, и тогда уж явились мозаичные розы, цоколь, облицованный розовым гранитом (арх. М. Ф. Гейслер, Б. Ф. Гуслистый).

Решительно отрицаем причастность великого писателя к подобного рода увлечениям, не в последнюю очередь потому, что он охотно вводил эту тему в свои романы. Вспомним пародийную историю в начале «Дара»: она любит его, он другого, а тот любит ее. Или эпизодически-комическую фигуру Гастона Годэна в «Лолите»… много можно привести примеров. Для писателя-естественника, каким был Набоков, любое отклонение представляло интерес именно в этом качестве: исключения из правила, заранее определенного каталогом или указателем. Любопытство к курьезам и аномалиям обычно характеризует здоровые натуры. Мы не хотим, разумеется, сказать, что гомосексуализм — болезнь, но не боимся оказаться неправыми в утверждении, что это свойство, присущее не всем представителям мужского пола.

Согласимся, что жизнь всегда дает массу исключений из правил, и в данном случае неожиданностью как раз является очевидная гетеросексуальная ориентация, противоречащая, казалось бы, характеру исходного материала: худенький некрасивый мальчик, не по летам развитый, нервный, тонкий, обожаемый матерью и страстно любящий отца. Все, на первый взгляд, должно бы соответствовать известным симптомам — ан нет!

Но есть в «Других берегах» портреты двух дядюшек (оба, кстати, дипломаты, на свойства которых мы обращали внимание выше). С отцовской стороны — Константин Дмитриевич Набоков, участник русской делегации на переговорах с Японией, завершившихся Портсмутским миром, — «худощавый, чопорный, с тревожными глазами, довольно меланхоличный холостяк, живший на клубной квартире в Лондоне, среди фотографий каких-то молодых английских офицеров».

Со стороны матери — Василий Иванович Рукавишников. «Вижу, как на картине, его небольшую, тонкую, аккуратную фигуру, смугловатое лицо, серо-зеленые со ржавой искрой глаза, темные пышные усы, темный бобрик; вижу и очень подвижное между крахмальными отворотцами адамово яблоко, и змееобразное, с опалом, кольцо вокруг узла светлого галстука. Опалы носил он и на пальцах, а вокруг черно-волосатой кисти — золотую цепочку. В петлице бледно-сизого или еще какого-нибудь нежного оттенка пиджака почти всегда была гвоздика, которую он, бывало, быстро нюхал — движением птицы, вздумавшей вдруг обшарить клювом плечевой пух».

Дядя Вася выполнял какие-то поручения при нашем посольстве в Риме. Жил то на собственной итальянской вилле, то в замке в Пиренеях, то находился в деловых поездках в Париж и Нью-Йорк. Вообще Рукавишниковы занимались золотыми приисками, откуда их миллионы.

Под Петербургом Василий Иванович купил себе прекрасный деревянный дом с колоннами на высоком берегу Оредежа, построенный в Рождествене в те времена, когда усадьбой владел секретарь екатерининского орла, графа Безбородко, Ефремов, получивший село в приданое за любовницей начальника. Дом был завещан в 1916 году дядей Васей племяннику. По странному капризу судьбы сгорел он пару лет назад точно в день рождения В. В. Набокова.

Дом на Б. Морской, 47 стал набоковским лишь в 1898 году, а до того принадлежал Половцевым, владельцам известного здания на другой стороне улицы (д. 52), с интерьерами, которые не только замечательны сами по себе, как образец высокого мастерства архитектора М. Е. Месмахера, но представляют редкий пример сохранности, чем вообще старинные питерские особняки похвастаться не могут. Особняк этот (нынешний Дом архитектора) принадлежал банкиру А. Л. Штиглицу, о котором мы вспомним и на Соляном переулке. Оригинальный подарок был предложен Александру Людвиговичу Императором Николаем I: в дом его был подкинут запеленутый младенец, оказавшийся плодом случайного увлечения брата Императора, великого князя Михаила Павловича, какой-то фрейлиной. Девочку назвали Надеждой Михайловной Юниной, и, по отсутствию у Штиглица детей, его воспитанница стала единственной наследницей его колоссального состояния. Александр Александрович Половцев, ее супруг, получил значительное приданое, позволившее ему отделать дом-игрушечку на Морской и заняться, помимо государственных дел (он был крупным сановником), историческими изысканиями, памятником которых является уникальный «Русский биографический словарь».

В связи с женитьбой старшего сына, тоже Александра Александровича, Половцевы прикупили дом 47. Супруга молодого Половцева считалась самой богатой невестой в России. Это небезызвестная графиня Софья Владимировна Панина, внучка министра юстиции при Александре II, который, в свою очередь, был внучатым племянником графа Никиты Ивановича Панина, воспитателя Императора Павла I, выдающегося дипломата и жуира, с довольно загадочной личной жизнью. В пятьдесят лет Никита Иванович задумал жениться на младшей его на четверть века дочери графа П. Б. Шереметева, но красавица Анна вскоре после помолвки заразилась черной оспой и скончалась. Более Панин о женитьбе не помышлял, наследство оставив брату Петру Ивановичу.

Что ж до графини Софьи Владимировны, то ее активная общественная позиция, либеральничание, выразившееся в устройстве народных домов и читален и увенчанное вхождением во Временное правительство, заставляют подозревать истинную мужественность ее натуры. Поскольку А. А. Половцев-младший был гомосексуален, то брак мог бы считаться даже удачным, но супруги все же лет через десять разошлись. Софья Владимировна замуж больше не выходила, но Александр Александрович женился вторично, в связи с чем была роскошно отделана в неоклассическом стиле архитектором И. А. Фоминым его дача на Каменном острове, превращенная позднее в санаторий для трудящихся. Половцев-младший и обе его жены благополучно окончили дни свои в эмиграции.

Не обойдем и соседний дом 43 по Большой Морской (1840, арх. О. Монферран) с его изумительным мраморным фасадом с мускулистыми атлантами. Принадлежал он Анатолию Николаевичу Демидову. В Петербурге он бывал редко, а в Париже «приобрел себе большую известность своей безумной роскошью, гомерическими попойками и женитьбой». Женился на принцессе Матильде де Монфор, дочери Жерома Бонопарта, короля Вестфалии, брата Наполеона I. Купил, готовясь стать женихом особы царствующего дома, титул князя Сан-Донато — по названию усадьбы близ Флоренции. Этот город своим благосостоянием в прошлом веке немало обязан филантропической деятельности отца Анатоля, Николая Никитича Демидова, монумент которому воздвигли благодарные флорентийцы на берегу Арно.

Красавица-принцесса, на восемь лет младшая Демидова, разъехалась с ним сразу после свадьбы. Как хотите, о чем-то это говорит. Князь более не женился. Нельзя сказать, что демидовские богатства уходили лишь на безумные оргии. Поощрял он, как многие в его роду, науки и искусства. У Брюллова купил «Последний день Помпеи». О доме призрения на Офицерской, на его деньги устроенном, уже вспоминали.

Большая Морская, д. 46, рядом с Исаакиевской площадью — дом, принадлежавший князю П. Д. Львову, с которым, помните, начинал Нижинский. Служил князь по ведомству путей сообщения, рассматривал изобретения и проекты: поршни, турбины, насосы… Пятиэтажный дом — доходный, естественно. Владелец жил там в одной из квартир, так что представления Ромолы Нижинской о великолепных залах и мраморных лестницах, куда увлекал князь ее будущего мужа, несколько преувеличены. Хотя — не знаем уж, на каком языке рассказывал об этом Ваца супруге — можно поверить, что в собиравшемся здесь кружке молодых людей принято было и трансвестировать понемножку; пользовались успехом танцы Нижинского в женском платье.

Фамилия Львовых не так уж редка и насчитывает многих известных людей, не родственников друг другу. В княжеском роду, идущем со времен Ивана III, от ярославского князя Льва Зубатого, известных как раз было мало; разве что премьер Временного правительства, приходившийся Павлу Дмитриевичу двоюродным или троюродным братом. Родной брат — князь-пожарник Александр Дмитриевич — владел домом на другой стороне площади (участок был занят открытой в 1912 году гостиницей «Астория»).