Белорусская кинодокументалистика второй половины 1930-х родов

Белорусская документалистика середины и второй половины 1930-х годов предоставляет множество примеров того, что индивидуальное авторское видение и стиль, художественные, образно-метафорические формы (а также и откровенно пропагандистские приемы, граничащие с прямой фальсификацией фрагментов «предкамерной действительности») способны весьма эффективно воздействовать на настроенного «некритически», а то и вовсе неподготовленного зрителя. Остается добавить, что последняя категория составляла в эти годы почти абсолютное большинство…

Для понимания особенностей кинохроники как документа своего времени крайне важно иметь в виду, что любое кинопроизведение, независимо от видовой и жанровой принадлежности (и здесь аудиовизуальные кинодокументы не являются исключением), выражает в той или иной форме целую систему взглядов и идей вполне определенной референтной группы. В качестве явного или латентного заказчика могут выступать сообщества, объединенные конкретной политической или социальной идеей, или же объединения, спаянные этнокультурными ценностями. Воззрения, присущие этим группам, могут быть выражены автором кинохроникального выпуска (но не каждого отдельного кадра!) на различных стадиях создания фильма или сюжета, в съемочном периоде или на стадии подготовки конечного продукта[29].

Закономерным следствием эволюции белорусской документалистики в середине 1930-х годов было то, что кадров и эпизодов, избежавших идеологически ангажированной режиссуры, оставалось все меньше и меньше. Картина окружающего мира, зафиксированная кинокамерой, в большинстве случаев теряла свою первозданную «невинность». Не столько отдельный кинокадр, сколько смонтированный эпизод или сцена стали представлять собой культурный текст, в котором был запечатлен как опыт социума, так и опыт тех конкретных людей, которые выбирали его (или должны были выбрать) для фиксации и дальнейшей репрезентации.

Под маской «рациональной» фактографии – раньше или позже – хроника должна была перейти к созданию «идеологически насыщенных» экранных посланий.

Имеются все основания расценивать «ускоренную стилевую эволюцию» белорусского неигрового кино отнюдь не как самобытное явление, естественным путем вызревшее в недрах Минской студии кинохроники. Этому ремеслу молодые белорусские документалисты чаще всего учились у более искушенных в таких «непростых вопросах» московских режиссеров. Это было явное методологическое эпигонство, результат профессиональной диффузии методов организации «предкамерной реальности», свойственных всему советскому неигровому кино того периода.

Хроникальный выпуск «Орденоносная Белоруссия празднует славный юбилей» (1935) был создан молодыми белорусскими операторами В. Цитроном, И. Вейнеровичем и Н. Стрешневым под идейным руководством авторитетного российского режиссера Якова Михайловича Посельского, известного российского документалиста, заведующего кафедрой документального кино во ВГИКе (в те годы ГИКе). Непосредственная помощь Я.М. Посельского белорусским документалистам объяснялась тем, что российский режиссер неоднократно снимал фильмы о различных событиях общесоюзного масштаба, происходящих на территории Беларуси, был лично знаком со всеми кинохроникерами Минской студии кинохроники. Не случайно и то, что именно Я.М. Посельский в годы войны стал режиссером таких лент, как «Бобруйский котел» и «Минск наш!»: интерес к Беларуси и минской студии у московского режиссера был долговременный…

Близкие отношения связывали Я.М. Посельского с белорусским оператором И. Вейнеровичем, который с большим энтузиазмом перенимал многое из его практических наработок. Забегая вперед по хронологии событий на 15 лет, следует отметить, что блестяще освоенные навыки организации «предкамерной реальности» в дальнейшем сыграли едва ли не роковую роль в творческой биографии И. Вейнеровича, признанного мастера белорусской документалистики послевоенного периода.

Отдельные эпизоды белорусской ленты 1935 года, посвященной 15-летию БССР, «сконструированы» именно так, как их нередко решали в фильмах аналогичной тематики маститые московские режиссеры, в частности и сам Я.М. Посельский. Стиль изложения событий и фрагментов истории трансформировался из стиля «документальной кинопрозы» в направлении стиля мифов и легенд…

Кадры из документального фильма «Орденоносная Белоруссия празднует славный юбилей» (1935)

…В колхозе имени Калинина Рогачевского района по всем законам постановочного кино создана роскошная декорация сельского праздника: среди раскидистых деревьев расставлены длинные столы, застланные белыми скатертями, уставленные блюдами со здоровой крестьянской едой. В разнообразных закусках и напитках нет ни малейшего недостатка… Празднично одетые колхозники произносят тосты за Родину и, конечно же, за товарища Сталина… Фильм немой, и поэтому невозможно услышать ни тосты, ни музыку, под которую танцуют участники праздника, но в одном из кадров запечатлен редкий по тем временам патефон. Для создания иллюзии веселья задействован и более привычный для деревенской обстановки гармонист.

Кадры из эпизода «Празднование 15-летнего юбилея Белоруссии в колхозе имени Калинина Рогачевского района» (1935)

В одежде и головных уборах белорусских крестьянок доминирует белый цвет, который также создает атмосферу праздника. Под бдительным стеклянным оком штативной кинокамеры пожилые колхозницы и молодые деревенские женщины танцуют по-разному – одни с искренней радостью, другие – сдержанно и сосредоточенно…

При отображении колхозного праздника минские операторы еще только апробировали относительно новые для белорусской кинохроники того времени методы «реконструкции иллюзорного факта». Без них обойтись было невозможно, поскольку на экране представлены события 1935 года, когда значительная часть сельского населения еще голодала и повсюду ощущались экономические последствия перегибов в проведении коллективизации.

Значительно более емкое представление о специфичности творческо-производственных подходов к созданию кинохроникального контента в БССР дает сравнительный анализ выпусков середины 1930-х годов с экранной документалистикой соседних стран.

Польский плакат 2012 года, информирующий о современных формах репрезентации ленты «Полесье. Репортаж из края грустных песен» (1935)

С этой точки зрения значительный интерес вызывает документальный фильм польских кинематографистов «Полесье. Репортаж из края грустных песен» («Polesie. Reporta? z krainy t?sknych pie?ni» (студия «Awangarda», Польша) 1935) поскольку представляет собой одновременно и документ эпохи, и произведение неигрового искусства, появление которого может быть по праву отнесено к знаковым событиям восточноевропейской кинодокументалистики 1930-х годов.

Необходимо отметить, что тема традиционной культуры белорусов-полешуков, равно как и большая часть событий культурной жизни Западной Беларуси в период до начала Второй мировой войны, не получила сколько-нибудь существенного освещения в польской, а тем более в белорусской кинолетописи. Любые хроникальные кадры, снятые в довоенный период в Западной Беларуси, без преувеличения, уникальны.

Фильм «Полесье. Репортаж из края грустных песен» продолжительностью 20 минут был создан из хроникального материала, отснятого польскими кинодокументалистами Максимильяном Эммером (Maksymiljan Emmer) и Ежи Малиняком (Jerzy Maliniak) в весенне-летний период 1935 года. С технологическими паузами для проявки пленки в общей сложности около двух месяцев польские кинематографисты вели съемки повседневной жизни полешуков в районе деревни Аздамичи Столинского района (сегодня это восточная часть Столинского района, недалеко от города Турова).

Творческий метод неспешного кинонаблюдения, введенный в практику документалистики знаменитым Флаэрти, предполагал искреннее желание авторов фильма понять, как именно их герои видят окружающий мир. Авторы должны были прожить с ними часть их жизни, принять их ценности, отдать дань восхищения и своей любви этим людям.

Любопытно, что звуковой фильм был дополнен титрами – очевидно, это было сделано для того, чтобы не перегружать фонограмму дикторским текстом, а оставить больше аудиального пространства для чудесной этнической музыки, обработанной польским композитором Генриком Гадомским.

Кадры из польского документального фильма (Полесье. Репортаж из края грустных песен» (1935)

Титров в фильме немного, но помещенный в них текст чрезвычайно интересен. Так, первая надпись, предваряющая весь фильм, гласит: «Полесье, край Костюшки и Траугутта, окруженный трясинами, сохраняет исконные верования и обычаи. Несмотря на внешнее давление, не поддался суровый полешук русификации, как и не изменил извечных способов бытования, сохранил быт рыбака и земледельца в одном лице, не изменившийся за многовековую историю края».

Упоминание авторами фильма процессов русификации – это единственный пример непосредственного навязывания зрителю своей точки зрения на ход формирования исторической памяти. Все остальные титры, равно как и дикторский текст, комментируют исключительно природные условия и связанные с ними особенности хозяйствования: «Узкий, извилистый поток реки Львы течет через заболоченную, недоступную пущу. Пуща, а скорее подтопленные полесские джунгли, являются, вероятно, единственным в Европе естественным заповедником для многочисленных лосей и диких кабанов».

Драматургия фильма отталкивается от драматургии самой повседневности: вспашка поля парой быков, паромная переправа, перевозка дров на длинной и узкой лодке по рукотворному каналу…

Экранное повествование рождается из терпения и внимания авторов. Жизненный материал сам в нужный момент дает драматургический импульс – появляется титр: «… на выкорчеванных участках пущи возникают примитивные смолокурни». Главное для авторов – изображение; закадровый текст служит лишь подспорьем: «Смолу извлекают из пней и корней, оставшихся после переработки поваленного леса. При перегонке смолы получаются одновременно скипидар и ряд побочных продуктов. Это местное производство действует в соответствии с традициями давно минувших столетий. К этому следует добавить широкое использование физической силы работников смолокурен, что, очевидно, также характерно для жителей всего региона Полесья».

Авторы ленты хорошо понимают, что монтажный ритм должен быть нетороплив, что нельзя придумывать сюжетные схемы заранее – ведь патриархальна не только жизнь полешуков, но и внутреннее время самой картины. Поэтому вполне оправданны многократные возвращения авторов к теме воды как главной транспортной артерии Полесья – по речушкам, каналам и озерам перевозят даже скошенное сено.

Заключительный эпизод посвящен воскресному празднику, главным элементом которого является, конечно же, посещение сельской церкви. Именно для похода в церковь замужние полешучки облачаются в национальные костюмы, тщательно укладывают волосы и прячут их под головные уборы. А после церкви – массовые народные гуляния, в которых принимают участие и взрослые, и дети. Заканчивается лента кадрами деревянного креста, возвышающегося у дороги на выезде из деревни, и молитвы седобородого полешука перед этим крестом…

В конце 1935 года фильм был завершен. Права на прокат ленты приобрели кинопрокатчики не только Польши, но и ряда других европейских государств, в частности Франции и Великобритании. Лента, созданная в традициях кинодокументалистики Роберта Флаэрти, сразу же принесла известность своим создателям – соскучившаяся по аутентичности европейская цивилизация с радостью погружалась в упоительную экзотику Припятского Полесья. На Четвертом Международном фестивале в Венеции в 1936 году фильм был удостоен приза в номинации «документалистика». В состав жюри, отдавшего свои голоса польской ленте, входили такие мастера мирового кино, как Фрэнк Капра, Джон Форд, Рене Клер, Джозеф фон Штернберг и Марсель Л’Эрбье.

Прямое сопоставление неигрового экранного контента середины 1930-х годов, а также методов работы белорусских и польских кинодокументалистов не вполне корректно, поскольку творческо-производственные интересы первых и вторых фокусировались на совершенно различных подвидовых нишах неигрового кино и создавались в принципиально разных условиях.

Польская лента – авторский неигровой кинопроект, в значительной степени – исследовательская документалистика, созданная без финансовой поддержки государства и в полном объеме укладывающаяся в парадигму аудиовизуальной антропологии.

Белорусские же хроникальные выпуски середины 1930-х годов стремительно приобретали черты официального государственного «искусства-идеологии». С каждым годом они все решительнее расставались с нейтрально-отстраненным взглядом на событие, все более и более приближались к экранной кинопублицистике общесоюзного образца, становясь предтечей национальной кинопериодики.

К середине 1930-х годов, с ростом профессиональных умений и навыков, накоплением формального мастерства режиссеров и операторов, белорусская кинохроника перерастает начальный период «нулевого» фактографического кинописьма и выходит на новый для нее уровень. Отличительная черта этих новых творческо-производственных интенций – все более активное вторжение в неорганизованный поток жизни и освоение методов управления «предкамерной реальностью».

Не все белорусские документалисты приняли аксиологические, производственно-творческие и стилевые новшества, продиктованные атмосферой конца 1930-х годов. Трагически сложилась судьба Леонида Марковича Эпельбаума – автора-оператора известной документальной ленты «На подъеме», снятой в 1931 году и посвященной промышленной реконструкции и развитию социальной инфраструктуры Витебска. В январе 1938 года кинооператор Л.М. Эпельбаум, уроженец Одессы, был арестован и в мае того же года осужден «тройкой» НКВД как «агент польской разведки и участник эсеровских организаций». Он был приговорен к высшей мере наказания с конфискацией имущества и расстрелян 1 сентября 1938 года. Реабилитирован в 1957 году коллегией Верховного суда СССР[30].

Подробнее остановиться на наиболее ранних фактах документальных мистификаций – преднамеренных инсценировок – тем более необходимо, что обращение к таким методам организации «предкамерного материала» является вполне объяснимой закономерностью.

В тех хроникальных сюжетах, где логика развития события, конкретное физическое действие его участников составляют основное содержание экранного материала, «авторских проявлений» у документалистов почти не наблюдается. Для этого просто нет оснований, поскольку авторам незачем «проламываться» сквозь насыщенный поток физического действия, причем запрограммированного не их творческой волей, а самой жизнью. Необходимость следования логике развития жизненного события приводит к созданию вполне конкретной и адекватной экранной модели этого события. Подобная методика работы полностью совпадала с пониманием кинохроникерами их важнейшей задачи – не только «не упустить» событие, но и, предвосхищая возможный сценарий его развития, выбрать наилучшие ракурс, масштаб, момент съемки.

Другими словами, при осуществлении репортажных съемок событийной кинохроники специфика феномена «творчество – производство»[31]заключалась в том, что все внимание автора было поглощено событием, он был замкнут на нем и им же «связан».

Напротив, в тех случаях, когда тематика хроникального сюжета выходила за пределы событийного репортажа – действия, происходящего и фиксируемого «здесь и сейчас», неумолимо возникали проблемы не только отбора фрагментов «предкамерной реальности», но и формулирования некой концепции их представления как преднамеренно сконструированной совокупности «кусков жизни». И вот здесь уже без авторского начала, без метафорического языка и без элементов мистификации обойтись было невозможно[32].

Подобная закономерность очень хорошо видна на примере хроникального эпизода «Новые здания и улицы Минска» из документального фильма «Белорусская Советская Социалистическая Республика» – для своего времени передового по изобразительному стилю и монтажно-драматургическому решению. Белорусский оператор Михаил Семенович Беров, снявший этот материал, был большим художником экрана, человеком талантливым, эрудированным, самостоятельно мыслящим. Чередуя классические методы репортажа и кинонаблюдения, М. Беров старался избежать любых инсценировок, минимизировать свое вторжение в поток реальной жизни. Лишь один 4-секундный микроэпизод, включенный в его задание по настоянию редакторов, М. Беров не мог снять без использования репетиционного метода…

Мотив включения постановочного микроэпизода был сформулирован предельно конкретно: необходимо продемонстрировать на экране рост бытовой культуры жителей столицы БССР и, в частности, всеобщую борьбу за чистоту города. Можно не сомневаться, что такое задание, мягко говоря, не вызвало энтузиазма у оператора. Возможно, редактор, будучи работником, чаще имеющим дело с письменным, а не экранным текстом, не вполне осознавал, что любая попытка решить такую задачу «в лоб», т. е. с позиций иллюстрационной дидактики, обречена на то, чтобы стать банальностью или даже безвкусицей. Тем не менее служебная субординация требовала удовлетворительного решения задачи.

Чествование старейшего белорусского кинодокументалиста М. С. Берова в связи с 45-летием творческой деятельности. Первый хроникальный сюжет был самостоятельно снят легендарным кинолетописцем в 1933 году (Минск, 1978)

Михаил Беров привлек к съемкам двух персонажей, отобранных по типажным признакам: милиционера в характерной форме 1930-х годов и прохожего в кепке с длинным козырьком. Микросцена была снята чрезвычайно лаконично, в трех кадрах. В первом кадре на безукоризненно чистый городской асфальт падает окурок, а секундой позже чья-то рука его торопливо поднимает; во втором – извиняющийся перед милиционером гражданин торопливо выходит из кадра; в третьем – окурок падает в урну. Законный порядок восстановлен, мирная жизнь продолжается…

Ситуация с постановочным эпизодом, разумеется, стала для М. Берова скорее курьезом, исключением из его творческой методики. Только благодаря его профессионализму и чувству стиля эта вставная сценка не превратилась в откровенный гротеск, не нанесла ущерба для восприятия всего хроникального повествования в целом.

Далее на экране появляются знакомые городские объекты и пейзажи. Зритель видит кадры с изображением Дома правительства, памятника Ленину, на дальнем плане виден силуэт Красного костела. Стремясь избежать штампа, М. Беров снимает эти объекты на рассвете, при так называемом «режимном» освещении, когда утренний туман придает городским площадям лиризм и объемность, а прохожих на улицах и площадях еще мало.

Раскадровка постановочного микроэпизода из хроникально-документального фильма «Белорусская Советская Социалистическая Республика» (1936)

Затем автор переносит зрителя к зданию Института народного хозяйства имени В.В. Куйбышева, на крыльце которого уже находится живописная группа студентов и преподавателей. Крупным планом оператор снимает вывеску, выполненную на четырех языках – белорусском, русском, польском и идиш (с 1927 по 1936 год, согласно Конституции, эти четыре языка в БССР считались государственными).

Городская жизнь постепенно набирает свой привычный темп. На экране – Дом Красной Армии и памятник Сталину, который находился на улице К. Маркса, почти там же, где сейчас стоит танк Т-34 (точнее, пятью-семью метрами ниже, т. е. ближе к набережной Свислочи), водруженный на постамент в честь подвига советских воинов-танкистов, первыми ворвавшихся в Минск.

Камера переносит зрителя к главному корпусу Государственной библиотеки имени Ленина. Из него выходят читатели… Улица Кирова… Улица К. Маркса, снятая оператором из проезжающего по ней трамвая. На стене одного из домов видна афиша французской художественной кинокартины, которая демонстрировалась минчанам в 1936 году. «Отверженные» – фильм, созданный по роману знаменитого Виктора Гюго, на афише минского кинотеатра «Чырвоная Зорка» проанонсирован как «вялікі замежны фільм»…

На хроникальных кадрах М. Берова запечатлены вполне узнаваемые всеми минчанами объекты, и тем не менее все они отмечены отблеском авторского к ним отношения.

Кадры из хроникально-документального фильма «Белорусская Советская Социалистическая Республика» (1936)

Работа М. Берова над лентой «Белорусская Советская Социалистическая Республика» является показательной, поскольку к съемкам оператор приступал, не имея на руках утвержденного сценария. В довоенный период подобная «неосмотрительность» руководства Минской студии кинохроники была обычным делом. Процедура запуска в производство и сдачи-приемки готовой ленты проходила довольно просто, без излишних формальностей. Привлекательность «кинохроникального таинства» как для руководства, так и для рядового зрителя заключалась, кроме всего прочего, в быстроте его доставки на экран.

Титры-надписи и кадры из хроникального выпуска «Государственная библиотека БССР имени Ленина» (1935)

Желание выпустить копию на экран как можно быстрее приводило порой к досадным казусам. В пояснительных титрах к хроникальному выпуску «Государственная библиотека БССР имени Ленина» (1935), как и в надписях к некоторым другим лентам довоенного периода, нередко встречаются орфографические и пунктуационные ошибки. Например, в киносюжете о 10-летнем юбилее библиотеки первая надпись выполнена с опечаткой в падежном окончании: «Исполнилось десять лет Белорусской библиотеки имени Ленина», а в заключительном титре этого же хроникального выпуска – «Организатор библиотеки т. Симановский, награжденный орденом трудового красного знамени» – допущено сразу несколько описок.

Всем этим неточностям есть весомое оправдание. В 1930-е годы общественный интерес к хроникальным выпускам был настолько велик, что даже с несовершенной техникой кинематографисты стремились – и им это удавалось – подготовить хроникальный выпуск для показа на экранах кинотеатров Минска и других городов Беларуси буквально через 3–5 дней, а иногда и на следующий день после съемки[33].

Уже говорилось о том, что принятая в довоенные годы формула кинопоказа предполагала обязательную демонстрацию идеологически емкого хроникального выпуска перед началом полнометражной художественной ленты. По свидетельству очевидцев, и в частности тех кинематографистов, которые внимательно отслеживали обратную связь своих киносюжетов со зрителями, социальный эффект от демонстрации хроники текущих событий трудно преувеличить. Зритель, особенно в столице Беларуси, где новые выпуски демонстрировалась раньше, чем в других городах, вглядывался в каждый кадр хроникального выпуска и порой ему удавалось – пусть даже на общем плане – разглядеть кого-либо из своих знакомых.

Разумеется, успешная идентификация знакомых людей и объектов предметного мира (особенно – хорошо знакомых улиц, зданий и т. д.) вызывала бурную положительную реакцию и существенно повышала уровень доверия ко всему хроникальному выпуску в целом.

Эта особенность восприятия, экстраполирующая частное на всеобщее, в киноведении советского периода была достаточно подробно исследована. Один из старейших советских теоретиков кино С.С. Гинзбург в 1973 году писал о документальном кадре: когда «мы видим в нем живых людей, подлинные предметы, реальную среду – это обстоятельство оказывает решающее влияние на зрительское восприятие, которое отождествляет увиденные на экране пейзажи, интерьеры, предметы быта с подлинными…». И далее: «Документальная правда отдельных частей воспринимается как правда целого… Так возникает иллюзия реальности, которую не могут иногда нарушить даже самые нелепые кинематографические вымыслы»[34].

Эту незамысловатую особенность зрительского восприятия белорусские документалисты хорошо осознали и начали широко использовать с середины 1930 годов. Для маскировки «концептуальной неправды» следовало ее поместить в массив достоверного по фактуре материала, затем мастерски отретушировать «швы и стыки», отделяющие первое от второго. И ложь становилась частью одной большой правды, незаметным фрагментом хроникального визуального ряда.

Между тем последовательный анализ всей без исключения (!) дошедшей до сегодняшнего дня белорусской кинохроники позволяет утверждать, что чрезмерности тех самых «кинематографических вымыслов» в ней как раз и нет.

Не без гордости за интуитивно найденные представителями первого поколения белорусской документалистики методы работы и стилевые формы следует сказать, что довоенной белорусской кинодокументалистике в целом (и особенно в период до 1935 года) свойственен довольно низкий уровень конформизма.

Тем не менее показательным примером того, что в отсутствие подлинных событий их все же приходилось подменять театрализованным эрзацем, могут служить эпизоды «культурного досуга» солдат и командиров Красной Армии в хроникально-документальном фильме 1936 года «Ударом на удар».

Лента, состоящая из четырех частей (почти 40 минут экранного времени), посвящена крупным военным учениям, проведенным осенью 1936 года у западных границ Советского Союза и, следовательно, БССР. Создатели фильма – известный российский режиссер-документалист Я.М. Посельский и белорусский оператор И.Н. Вейнерович – начали ленту с эпизодов, посвященных пребыванию в БССР наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова, заместителя командующего Киевским военным округом С.К. Тимошенко, инспектора кавалерии Красной Армии С.М. Буденного. Во вторую часть фильма был включен эпизод «дожинок» в одном из колхозов западной части Стародорожского района, который в то время находился относительно недалеко от границы БССР с Польшей. И если предыдущие эпизоды фильма – учебные атаки, действия войск в обороне, инспекции командования, отдых бойцов – развивались в соответствии с логикой подлинных событий, то сюжет эпизода «Красные командиры на колхозном празднике» был выдуман от начала до конца.

Кадры из хроникально-документального фильма «Ударом на удар» (1936)

Урожай собран, и селяне могут немного отдохнуть. Камера фиксирует и колхозное поле со снопами, и колоритного дедушку-баяниста, и танцующих друг с другом деревенских девушек в праздничных белых платочках. Далее следует титр-надпись «Хороша осень в Белоруссии». Апофеоз эпизода – белорусские народные танцы в исполнении колхозниц и пограничников, призванные создать у зрителя впечатление гендерной и межэтнической гармонии.

Этот заурядный постановочный эпизод не стоил бы специального упоминания, если бы не одна частность, которая вряд ли могла быть случайной. Дело в том, что ни в один из восьми кадров этого эпизода не попали белорусские колхозники мужского пола. Деревенских парней, приблизительно того же возраста, что и три десятка танцующих девушек, на тот момент в деревне просто не существовало. Вся мужская «половина» – это трое-четверо ребятишек 5–8 лет и несколько седобородых стариков.

Если исключить как не имеющее логичных оснований предположение о том, что режиссер Я.М. Посельский умышленно удалил колхозников среднего возраста за пределы съемочной площадки, то, значит, даже этот инсценированный эпизод достоверно отражает демографическую ситуацию в конкретном колхозе Стародорожского района Минской области на момент съемок.

Подробный анализ лишь одного эпизода, снятого в сентябре 1936 года, позволяет понять, сколько потенциальных конфликтов заложено в хроникальных материалах, репрезентирующих события своего времени. Здесь получает свое полное подтверждение шестой пункт из концепции Зелицера. Речь идет об «“инструменталистской” перспективе» формирования коллективной культурной памяти – «с точки зрения использования ее социальными группами для достижения определенных целей и получения тех или иных выгод и преимуществ».

Актуальность исследований в области аудиовизуальной антропологии с точки зрения динамики культурной памяти объясняется тем, что они открывают реальные возможности восстановления сложных обстоятельств создания произведений кинодокументалистики в определенный хронологический период и позволяют дать им оценку как историческим источникам.

Уникален по стилю представления аудиовизуальной информации хроникальный выпуск «Мастера социалистической культуры». На экраны страны он вышел по странному, если даже не случайному стечению обстоятельств. После просмотра рабочего хроникального материала на кунцевской даче с членами советского правительства И.В. Сталин лично принял решение о целесообразности создания на основе протокольной киносъемки, осуществленной известным кинооператором Иваном Беляковым 7 февраля 1939 года в Кремле, специального хроникального выпуска для массового общесоюзного проката.

Предыстория награждений деятелей советского искусства такова. В конце 1938 и в начале 1939 года Президиум Верховного Совета СССР издал ряд указов о награждении деятелей культуры, писателей и ученых высшими наградами Советского Союза. Этот шаг власти был одним из элементов культурной политики в стране после завершения главной фазы репрессий 1937–1938 годов: «мастера культуры» получали общественное признание и награды, если демонстрировали своим творчеством готовность следовать генеральной линии партии.

31 января 1939 года были награждены около сорока представителей белорусской культуры, промышленности и науки. Среди них были и семь писателей: Янка Купала и Якуб Колас, удостоенные высшей награды страны – ордена Ленина, а также Пятро Глебка, Пятрусь Бровка, Змитрок Бядуля, Эдуард Самуйленок, Михась Лыньков. Газета «Правда» сообщила об этом на следующий же день, но торжественное вручение высших наград Председателем Президиума Верховного Совета СССР, «всесоюзным старостой» М.И. Калининым состоялось лишь через неделю, 7 февраля 1939 года. Далеко не все из представленных к наградам белорусов были приглашены в Кремль.

На торжественной процедуре награждения присутствовали известные советские писатели Валентин Катаев, Александр Корнейчук, Сергей Михалков, Алексей Толстой… У многих из них были не вполне «чистые» биографии: некоторые происходили из дворян, у многих родственники служили в царской или даже в белой армии, награждались орденами Российской империи. Не красили анкетные данные и сведения о начале творческой карьеры и литературных публикациях в дореволюционный период.

В список допущенных в Кремль включили и Янку Купалу, отнеся таким образом белорусского классика к вполне определенной категории литераторов, а именно к тем, кто «порвал с прошлым и стал на путь коммунистического строительства». Власти в свою очередь сделали вид, что пошли им навстречу, высоко оценив их вклад в создание новой социалистической культуры.

Титр хроникального выпуска «Мастера социалистической культуры» и кадр награждения Я. Купалы орденом Ленина (7 февраля 1939 года)

В поэтическом творчестве Янки Купалы видное место занимали произведения, посвященные национально-освободительной тематике. Он всегда достойно представлял свою республику и свою литературу – как настоящий, яркий художник и патриот Беларуси, Купала занимал видное место среди других знаковых фигур многонациональной советской литературы. Тем более двусмысленным, психологически изощренным был замысел с его награждением…

Хроникальный кадр награждения народного поэта Беларуси уникален тем, что он доносит до наших современников документальный образ Янки Купалы – поэта, запечатленного в один из самых торжественных и вместе с тем едва ли не самых трагических моментов его творческой биографии…

Стиль как личностный акт, в котором отражаются формальные и содержательные предпочтения режиссера хроникального выпуска, в полной мере проявился за два месяца до начала Второй мировой войны, в июле 1939 года, когда впервые за всю историю советской кинопериодики белорусской культуре был посвящен отдельный, специальный выпуск звукового всесоюзного киножурнала «Советское искусство», который назывался «Песни и танцы белорусского народа» (1939, № 7).

Режиссера журнала Николая Кармазинского – выпускника Литературно-художественного института имени В. Брюсова, человека всесторонне образованного и творчески изобретательного – следует отнести к числу наиболее интересных фигур советской документалистики довоенного периода. На момент создания тематического выпуска «Песни и танцы белорусского народа» в творческом багаже режиссера были и масштабные документальные ленты, и многие сотни хроникальных сюжетов. Создание специального выпуска, посвященного белорусской самодеятельной музыкальной и хореографической культуре, было продиктовано необходимостью проиллюстрировать ход подготовки к Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве. Право участвовать во Всесоюзной выставке могли получить лишь те колхозы, совхозы и машинно-тракторные станции, которые демонстрировали самые высокие показатели за 1937 и 1938 годы. Ни одна другая сельскохозяйственная выставка в мире не имела такого количества экспонентов. Открытие выставки планировалось на 1 августа 1939 года.

Ограниченный десятью минутами экранного времени, режиссер Н. Кармазинский еще на этапе постановочного сценария должен был осуществить выбор фрагментов и, по возможности, сконструировать экранное повествование по законам драматического произведения. С целью преодоления фрагментарности и эклектичности был смоделирован двухминутный пролог, включавший презентацию аутентичного белорусского дударского мелоса. В пролог был включен также фрагмент национального танца «Юрочка».

Анализируя тематический выпуск «Песни и танцы белорусского народа», невозможно не обратить внимание на стилевые метаморфозы, которые претерпевала в эти годы общесоюзная кинопериодика в целом и киножурнал «Советское искусство» в частности.

До 1936–1937 годов общесоюзная кинопериодика монтировалась почти исключительно из сюжетов, отражающих хронику текущих событий. Главное место в ней традиционно занимала кинофиксация созидательных, трудовых процессов. В конце 1930-х из средства репрезентации событийной кинохроники киножурнал трансформировался в некий совершенно новый – поливариантный в жанрово-стилевом и видовом отношении – аудиовизуальный феномен.

С точки зрения методологии творческого процесса звуковой выпуск «Песни и танцы белорусского народа» представляет собой последовательность концертных номеров, поставленных на натуре в соответствии с режиссерской мизансценой и снятых под заранее записанную фонограмму. С точки зрения аудиовизуальной антропологии – это наиболее ранняя экранная презентация официального белорусского народного искусства.

Высокий профессионализм съемочной группы Н. Кармазинского проявился и в удачном выборе натурных ландшафтов (съемки проводились в 80 километрах от Минска, в живописных уголках Червенского района), и в организации съемок «по направлениям», и в умелом управлении костюмированной массовкой, состоящей более чем из 120 участников. Это не что иное, как зелицеровское «соотнесение памяти с конкретным пространством – “местами” и ландшафтами, выявление топографии социально значимых воспоминаний» – четвертый пункт его концепции.

Задача документалистов усложнялась тем, что, как и было указано в заглавных титрах («Художественная самодеятельность колхозов, совхозов и МТС БССР, посвященная Всесоюзной сельскохозяйственной выставке»), в кадре должны были присутствовать только непрофессиональные исполнители. Даже их частичное дублирование артистами фольклорных академических коллективов было невозможно, поскольку сразу разрушило бы ощущение достоверности отснятого материала[35].

В рамках идеологической парадигмы сюжетосложения авторы умело чередуют музыкальные и хореографические номера, находят равновесие между национальными традициями и художественными тенденциями, привнесенными в Беларусь из-за ее пределов.

Кадры из хроникального выпуска «Песни и танцы белорусского народа»(киножурнал «Советское искусство», 1939, № 7)

Хореографическая композиция «Лен», пластика которой построена на имитации сельскохозяйственных процессов обработки льна, в титрах выпуска названа «колхозной песней». Старинная народная песня «Ой, в лузе, лузе», как и «Речицкие частушки» и другие музыкальные фрагменты, снимались под заранее записанную фонограмму, что позволило авторам сосредоточиться на раскадровке и композиции кадра. В качестве заключительного эпизода киножурнала и одновременно апофеоза народного праздника был выбран народный танец «Метелица» (в титрах на русском языке зафиксировано стилизованное написание – «Мятелица»).

Уникальным актом авторской воли и историзма мышления создателей выпуска следует считать включение в монтажный ряд кадров, запечатлевших исполнителей на дуде – белорусской волынке. Воскрешением из небытия почти утерянной белорусской символики – дударского исполнительства – мы обязаны режиссеру хроникально-документального выпуска Н. Кармазинскому. Благодаря его скрупулезно точному раскрытию темы белорусской народной культуры, эрудиции и высочайшему профессионализму нам предоставлена возможность изучить, как выглядела и функционировала белорусская волынка в рамках аутентичной традиции в последние годы своего «живого» бытования в сельской среде довоенной Беларуси.

Кадры дуэта волынщиков, которыми открывается белорусский спецвыпуск общесоюзного киножурнала, несут огромный символический смысл и формируют особую парадигму этнокультурной идентичности белорусского народа. Белорусская этномузыкология до сих пор не имела изображений парного исполнительства на белорусской дуде носителями аутентичной традиции. По сути, режиссер Н. Кармазинский воскресил забытую еще в конце XIX века традицию маркировать этническую тему белорусов (и белорусского этнического искусства, в частности) дударской символикой.

Продолжительность кадра, запечатлевшего дуэт волынщиков, составляет всего лишь 4 секунды экранного времени. В ходе дальнейшего развития сюжета тема исполнительства на дуде не получила продолжения, она осталась своего рода иконическим символом, заставкой, эмблемой хроникального выпуска. Это обстоятельство вполне объяснимо с точки зрения «понимания коллективной памяти как явления избирательного, социально распределенного, потенциально конфликтного» (пятый пункт концепции Зелицера). Включение в киножурнал пролога с дударским дуэтом было небезопасно для режиссера выпуска, акцентирующего этнокультурное своеобразие и уникальность культуры белорусского народа.

Что касается важнейших компонентов экранной выразительности, то можно утверждать, что продемонстрированное режиссером Н. Кармазинским и оператором А. Брайтманом искусство репрезентации народного самодеятельного творчества, без преувеличения, находится на уровне лучших мировых образцов того времени. Подобные профессионализм и мастерство далеко не всегда достигались и значительно позже, например в 1960-1970-е годы, когда телевизионные фильмы-концерты заняли свое место в сети вещания, подхватив эстафету популяризации художественной культуры у большого экрана…

Завершая краткое описание структуры выпуска № 7 киножурнала «Советское искусство» за 1939 год, следует отметить, что первая «всесоюзная документальная кинопремьера» белорусского официального народного искусства, осуществленная средствами кинопериодики, прошла весьма достойно. Число советских зрителей, которые увидели выпуск киножурнала в период с августа по декабрь 1939 года, составило не менее 11 миллионов человек, поскольку было отпечатано более 800 фильмокопий этого номера киножурнала для кинотеатральных залов и кинопередвижек на территории всего Советского Союза.

Весьма корректным представляется сравнение результатов работы Н. Кармазинского над «Песнями и танцами белорусского народа» с хроникальным выпуском «Декада белорусского искусства в Москве» (режиссер С. Бубрик, оператор С. Семенов), вышедшим летом 1940 года под маркой того же общесоюзного киножурнала «Советское искусство».

Уникальный кадр дударского дуэта (киножурнал «Советское искусство», 1939, № 7)

Первая Декада белорусского искусства проходила с 5 по 15 июня 1940 года. В ней участвовали 1240 человек, из которых 1043 считались «творческими единицами». Десятиминутный экранный киноотчет, посвященный белорусскому профессиональному и любительскому сценическому искусству, представляет собой вполне традиционный киноконцерт. И если в «Песнях и танцах белорусского народа» режиссер Н. Кармазинский проявил себя как талантливый художник и тонкий стилист, то роль режиссера С. Бубрика свелась к организации «кинослепков» с оперных, хоровых и хореографических номеров.

Последовательность фрагментов выпуска свидетельствовала о кристаллизации своеобразной иерархии сценических жанров. Выпуск начинался с дуэта Марыси и Михася из оперы «Михась Подгорный» (музыка Е. Тикоцкого, либретто П. Бровки) в исполнении солистов Государственного театра оперы и балета народной артистки БССР Риты Млодек и Николая Лазарева. Затем следовал второй номер – выступление самодеятельного хорового коллектива деревни Большое Подлесье Ляховичского района Брестской области. Хор исполнял песню «Нам прислала Москва подкрепление». Завершало выпуск выступление балетной группы Минского театрального училища. Дети исполняли танец «Цыплята» на музыку М. Мусоргского в постановке заслуженного артиста БССР Касьяна Голейзовского.

Режиссер выпуска С. Бубрик, в отличие от Н. Кармазинского, разрабатывавшего белорусскую тематику годом ранее, не пытался найти какие-либо смысловые или формально-изобразительные связи, которые позволили бы объединить весьма разнородные отрывки на основе определенного драматургического замысла. Фрагменты музыкальных и хореографических произведений, дополненные при монтаже информационными титрами-надписями, снимались на одной сцене, с использованием профессионального осветительного оборудования, операторских рельсов и тележек и, разумеется, при пустом зрительном зале.

Кадры из хроникального выпуска «Декада белорусского искусства в Москве»(киножурнал «Советское искусство», 1940, № 5)

Рассмотренные выше выпуски журнала «Советское искусство» произвели в свое время на зрителя настолько сильное впечатление, что найденные при их создании постановочные приемы практически в неизменном виде были заимствованы белорусскими документалистами двумя годами позже, уже в период войны.

Представляет интерес трактовка государственной и этнокультурной форм идентичности белорусского народа в хроникально-документальном фильме «Освобождение Белостока от белополяков», снятом в начале октября 1939 года.

18 сентября 1939 года советское правительство в официальной ноте объявило, что виновником начавшейся войны является Польша. Поэтому даже в названии хроникально-документальной ленты содержится явный идеологический дискурс: термин «белополяки» был введен советским агитпропом в середине 1920-х годов в отношении почти всех граждан титульной национальности санационной Польши, однако с некоторыми – вербально и письменно нерегламентированными и потому трактуемыми произвольно – поправками на социальное происхождение.

Кадры из хроникально-документального фильма «Освобождение Белостока от белополяков» (1939)

Десятиминутный (уже звуковой!) фильм «Освобождение Белостока от белополяков» был создан режиссером В. Шелегом и операторами И. Вейнеровичем и В. Цитроном в кратчайшие сроки – уже в конце октября 1939 года он демонстрировался зрителям…

Красная Армия входит в город, почти не нарушая спокойствия его жителей… Значительные по продолжительности эпизоды (почти треть всей ленты) посвящены выступлению на центральной площади Белостока Ансамбля белорусской народной песни и пляски Белорусской филармонии.

Белосток всегда занимал особое место в белорусской, польской, еврейской и вообще европейской истории: влияние различных культур ощущается в нем особенно сильно. Хроникальные кадры напоминают о том, что в 1920-1930-е годы здесь активно работали белорусские общественные и политические организации. Именно в Белостоке в 1924–1925 годах действовал ЦК Коммунистической партии Западной Белоруссии. С конца сентября 1939 года город вошел в состав БССР, а в сентябре 1944-го, в результате переговоров между советским и польским правительствами, был передан Польше.

Кадры, снятые в конце сентября 1939 года, зафиксировали европейское обличье ухоженного, благоустроенного города и его жителей. Люди, собравшиеся на площади, где выступают артисты Белорусской филармонии, выглядят уверенными в своем завтрашнем дне, большинство из них «по-буржуазному» элегантно одеты. Зрители разместились и на ступеньках здания, и вокруг импровизированной сценической площадки. Реагируют и аплодируют радостно, искренне приветствуют гостей из Минска.

Подбор произведений, исполняемых ансамблем, тщательно продуман: это народная танцевальная песня, бодрая и оптимистичная, затем – «Колыбельная», которую исполняет дуэт солистов на языке идиш, наконец, третье произведение – белорусские шуточные частушки. Разумеется, представленный белостокским зрителям репертуар является самостоятельным и убедительным идеологическим посланием. Яркое и жизнерадостное выступление профессиональных белорусских артистов, приехавших из столицы БССР, должно было лучше любых лозунгов и речей убедить жителей Белостока в том, как радостно и счастливо они будут чувствовать себя в Советской Беларуси, независимо от своей национальности и вероисповедания.

Воссоединение Западной и Восточной Беларуси открыло перед документалистами Минской студии кинохроники новые темы, фактуры и возможности. При этом масштабные, полнометражные документальные ленты об освободительном походе Красной Армии были прерогативой Московской студии кинохроники (только в столице СССР могли компетентно трактовать вопросы геополитики!), а не столь значимые, локальные сюжеты, посвященные культурной, хозяйственной или социальной тематике, остались суверенной территорией белорусских документалистов.

Одна из таких «местных» тем была положена в основу хроникально-документального фильма «Домик в Новогрудке» – о Доме-музее Адама Мицкевича, снятого оператором И. Вейнеровичем в феврале 1940 года.

Решение об учреждении музея было принято Новогрудским ревкомом еще во время Гражданской войны, однако музей был открыт польскими властями только в 1938 году. Из титров-надписей (фильм без звука) зритель мог сделать вывод, что музей был открыт совсем недавно и посетители впервые знакомятся с его экспозицией. Безусловно, за полгода советской власти музей был существенно обновлен, причем структура новой экспозиции была призвана подчеркнуть единство культур Польши, России и Беларуси.

Фильм И. Вейнеровича имел важное культурно-просветительское значение. Камера зафиксировала общие планы довоенного Новогрудка, снятые с верхней точки. Западнобелорусский ландшафт с живописными развалинами замков и шпилями костелов был совершенно чужд и неизвестен не только российскому, но и восточнобелорусскому зрителю. Это был, без преувеличения, экранный фрагмент совершенно неведомого мира…

Титры-надписи и кадры из хроникально-документального фильма «Домик в Но в о грудке» (1940)

Вместе с тем даже по общим планам музейного интерьера видно желание устроителей экспозиции создать несколько односторонний образ польско-белорусско-литовского поэта эпохи романтизма. Подбор экспонатов всячески подчеркивал идейную связь А.Мицкевича с декабристами К.Ф. Рылеевым и А.А. Бестужевым, русскими поэтами и писателями – А.С. Пушкиным, А.А. Дельвигом и другими. В то же время в экспозиции нет и намека на близкие дружеские отношения между Мицкевичем и князем Петром Андреевичем Вяземским, который, будучи хорошим поэтом, стал первым переводчиком на русский язык «Крымских сонетов». И уж конечно, в музее не было никакой информации о константинопольском периоде жизни поэта (1855), когда он пытался организовать польские отряды для борьбы с царской Россией.

Годом позже был создан еще один хроникальный сюжет, посвященный теме социально-культурного развития Западной Беларуси. В марте 1941 года Центральная (ранее – Московская) студия кинохроники командировала в Гродно – районный центр вновь образованной Белостокской области – небольшую съемочную группу во главе с одним из своих лучших операторов Александром Щекутьевым, имевшим опыт военных съемок в Абиссинии и Испании, а также снимавшим вооруженный конфликт на озере Хасан.

Въезд на территорию Западной Беларуси осуществлялся по специальному разрешению, передвижение ограничивалось и контролировалось. Поэтому съемочное задание А. Щекутьева предполагало значительную творческую свободу: если удастся отснять материал о творчестве литераторов из Западной Беларуси – П. Пестрака, М. Танка или В. Тавлая, то этот материал будет использован в очередном выпуске общесоюзного киножурнала «Советское искусство». В противном случае было предписано сосредоточиться на фиксации «примет новой жизни» – вновь созданной системе социального обеспечения, введении бесплатного медицинского обслуживания населения, работе школ и библиотек.

В итоге группа А. Щекутьева привезла в Москву столько материала, что из него смонтировали несколько кинорепортажей для общесоюзной кинопериодики, в том числе и для «Союзкиножурнала». Один из них знакомил с напряженной общественной деятельностью Пилипа Пестрака в качестве члена Верховного Совета СССР 1-го созыва по Гродненскому избирательному округу. Сюжет получил название «П. Пестрак в рабочем кабинете». Дополнительным информационным поводом для выпуска на всесоюзный экран киносюжета о П. Пестраке послужило то, что в 1940 году вышел первый сборник его стихотворений «На варце», а сам поэт вступил в Союз писателей БССР.

Во второй половине 1930-х годов белорусские документалисты – творческий коллектив Минской студии кинохроники – действительно многому учились у своих более опытных московских коллег. Было бы ошибкой считать, что это влияние исчерпывалось негативными примерами тенденциозного характера, этаким профессиональным цинизмом, проявившимся в эпизодах, созданных репетиционно-постановочным способом.

Дело в том, что кинодокументалистика не может и не должна ограничивать себя одним лишь репортажем; сам по себе репортажный метод съемки не является панацеей, гарантирующей достоверность факта, адекватность, а тем более релевантность информации (достижение даже частичной релевантности – крайне сложная задача, которая если и ставится, то находится в сфере компетенции специалистов, отвечающих за тематическое планирование, и выпускающих редакторов, а не авторов-опера-торов хроникальных сюжетов). Кинодокументалистика – это особая сфера экранного «образотворчества», генетической особенностью которой является изначальная ограниченность в возможностях построения сюжета. Поэтому она имеет полное право использовать весь доступный ей творческий съемочный и монтажно-тонировочный инструментарий, включая постановочные способы съемки, «привычную» и «скрытую» камеру, метод длительного кинонаблюдения. Документалистика не ограничена в праве задействовать даже актера… Более того, один и тот же прием может привести к совершенно противоположным результатам. На практике все сводится к такому эфемерному и сложно определяемому понятию, как авторский стиль.

Ролан Барт писал об этом удивительном феномене: «…под именем “стиль” возникает автономное слово, погруженное исключительно в личную, интимную мифологию автора, в сферу его речевого организма, где рождается самый первоначальный союз слов и вещей, где однажды и навсегда складываются основные вербальные темы его существования. Как бы ни был изыскан стиль, в нем всегда есть нечто от сырья: стиль – это форма без назначения; его толкает некая сила снизу, а не влечет к себе известный замысел свыше; стиль – это человеческая мысль в ее вертикальном и обособленном измерении. Он отсылает к биологическому началу в человеке или к его прошлому, а не к Истории: он – природная “материя” писателя, его богатство и его тюрьма, стиль – это его одиночество. Безразличный для общества, которое смотрит сквозь него, стиль представляет собой самодовлеющий личностный акт…»[36].

Кадры из хроникального сюжета «П.Пестрак в рабочем кабинете» (1941)

Для более полного понимания феномена белорусской кинодокументалистики второй половины 1930-х годов целесообразно отделить, а затем и противопоставить друг другу два методологически сходных, но все же разных приема: метод «реконструкции факта» и репетиционно-постановочный метод, навеянный практикой режиссуры рукотворных празднеств, вымышленных обрядов и всевозможных концертов.

Первый метод позволяет воссоздать ранее произошедшее событие, поведение его участников, внешний облик героев, окружающий предметный мир и психологическую атмосферу, существенно расширяет возможности документалистики в области сюжетосложения, поскольку органично дополняет методы репортажа, кинонаблюдения и «привычной» камеры. Метод «реконструкции факта» ищет и нередко находит оправдание в идее историзма…

Совсем другое дело – внедрение в ткань хроникально-документального повествования, по сути, отдельных театральных номеров, чуждых и нередко противоречащих не только атмосфере, но и подлинной сути событий…

Белорусская кинодокументалистика конца 1930-х годов еще не выработала иммунитета к несвойственным неигровому кино стилевым проявлениям, пыталась апробировать совершенно разные творческие методы отражения реальности, включая прямую театрализацию.