Ювелирный криминал в императорских резиденциях

Ювелирный криминал в императорских резиденциях

В жизни императорских резиденций бывало всякое. Одной из сторон жизни имперских резиденций, населенных сотнями людей, были периодические скандалы, связанные с кражами. С одной стороны, кражи, как таковые, были исключены в парадной императорской резиденции, обслуживавший персонал которой тщательно подбирался. С другой стороны, люди оставались людьми даже в императорской резиденции, и за стопятидесятилетнюю историю Зимнего дворца и других императорских резиденций в них бывало всякое. Безусловно, эти скандалы не афишировались, но администрация дворцов, как правило, использовала их для примерного публичного наказания виновных и дальнейшего совершенствования правил повседневной жизни придворных служителей. Мы остановимся только на дворцовом криминале с ювелирным оттенком.

Одно из первых дворцовых криминальных дел в имперский период истории России связано с подготовкой коронации Екатерины I Алексеевны в 1724 г. Суть дела состоит в следующем. В 1724 г. ювелиру Яну (Иоганну) Роконти поручили ответственный заказ – изготовление застежки к коронационной мантии колоссальной стоимости в 100 000 руб. Через некоторое время после начала работы ювелир заявил, что камни у него украдены некими людьми, сказавшими, что они посланники князя Меншикова. По словам ювелира, его увезли за город, отняли убор, раздели, избили и связанного бросили в лесу. Но обман раскрылся, и Роконти жестоко наказали в соответствии с национальными традициями. Эта история подтверждается императорскими указами. В указе от 23 февраля 1720 г. говорится «о производстве следствия по ограблению, около Ямбурга, золотых дел мастера Роконтина». Следствие длилось почти целый год[713]. Как иностранца ювелира не казнили, но тем не менее ему публично дали 25 ударов кнутом, клеймили и отправили в Сибирь.

Через несколько лет, в 1731 г., в Москве из дома новоиспеченной императрицы Анны Иоанновны украли янтарные вещи[714].

Иногда потери драгоценных вещей были так значительны, что проблему пытались решить на уровне высочайших указов. Это касалось, конечно, только ювелирных потерь первых лиц империи. Неоднократно такие эпизоды бывали в царствование императрицы Елизаветы Петровны. Например, в декабре 1749 г. состоялось устное высочайшее повеление «о поручении главной полицеймейстерской Канцелярии разыскать бриллиантовый убор, утерянный ЕЯ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ 4-го сего декабря, при проезде Ея от Смольного двора к Зимнему дворцу, и о выдаче нашедшему оный знатного награждения»[715].

Такие указы периодически повторялись. Так, в феврале 1755 г. императрица вновь утеряла бриллиантовую вещь, и поэтому состоялось «Высочайшее повеление о разыскании потерянного ЕЯ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ накануне в доме действительного камергера Ивана Ивановича Шувалова, с головы „тринценеса“ или трясидла с большим бриллиантовым камнем и о выдаче награждения за доставление такового»[716]. Подобные вещи, как правило, терялись на придворных балах или маскарадах. Драгоценности крепились на париках, что само по себе было не очень надежно, и их утеря в горячке развлечений ощущалась не сразу.

При Елизавете Петровне, периодически издавались довольно странные указы, в которых присутствовала «доля малая» драгоценных металлов. Например, в январе 1749 г. императрица попыталась пресечь болтовню во время церковных служб довольно оригинальным способом. На лиц, «разговаривающих в церкви, во время богослужения», предполагалось надевать металлические ящики (!!!). В именном указе сказано: «Во время божественной службы в придворной ее величества церкви, ежели кто какого чина и достоинства ни был, будет с кем разговаривать, на тех надевать цепи с ящиками, какие обыкновенно бывают в приходских церквях, которые для того нарочно наказать сделать вновь: для знатных чинов медные позолоченные (курсив наш. – Авт.), для посредственных белые луженые, для прочих чинов простые железные»[717].

Когда ювелирные изделия теряли простые жены сановников, об этом сообщалось только в «Санкт-Петербургских ведомостях» с обещанием награды нашедшему. Например, после одного из маскарадов 1769 г. в Зимнем дворце потеряли «сережную маленькую подвеску с мелкими розами». В ноябре 1788 г. графиня Анна Ивановна Толстая потеряла «на балу цесарского посла с головного убору бриллиантовый колос, оправленный в серебре, вызолочен и низанный в три ряда, в каждом по 12 гнезд». В газетном объявлении просили нашедшего украшение доставить его «Ее Светлости Принцессе Барятинской» и получить за то «пристойное награждение»[718].

При Николае I ни один из таких скандалов не проходил мимо внимания императора. Более того, суть дела докладывалась императору в тот же день, пусть даже обстоятельства той или иной кражи были еще не расследованы. После расследования Николай Павлович сам решал все вопросы о наказании дворцовой прислуги. При этом грозный император, обладавший «взглядом василиска», от которого некоторые наиболее сообразительные сановники падали в обморок, был безжалостен к своим слугам. Он справедливо считал, что огромное хозяйство императорских дворцов будет разворовываться, если регулярно и публично не демонстрировать неотвратимость наказания даже за самые незначительные проступки. Ну а серьезные проступки прислуги карались Николаем I безжалостно.

Тем не менее, криминальные истории в императорских дворцах периодически случались. Одной из первых серьезных криминальных историй царствования Николая I стало «дело о медалях» конца 1820-х гг. Несколько лакеев «по предварительному сговору и с применением технических средств» вскрыли одну из витрин, в которой хранились различные нумизматические ценности. На протяжении нескольких лет они вынесли из Зимнего дворца десятки ценнейших предметов[719].

Случались и случайные пропажи драгоценных вещей. Однако характер потерянных предметов был таков, что виновных наказывали очень жестко. Например, 25 июня 1835 г. «при перевозе гардеробных вещей Его Императорского Величества из Петергофского Большого дворца на дачу Александрию, потеряна Собственная Его Императорского Величества печать из белого топаза, обделанного внизу золотом». После обнаружения пропажи немедленно блокировали режимную территорию императорской резиденции и начались тщательные поиски печати. На ноги была поднята полиция и III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии (СЕИВК).

В ходе расследования вину за пропажу возложили на истопника Николая Матвеева, которого отдали рядовым в лейб-гвардии Волынский полк, и дежурного камердинера царя Алексея Сафонова, которого отправили на главную гауптвахту. Однако печать так и не нашли. Камердинер отсидел на гауптвахте неделю, а истопник пробыл в солдатах целый год, а затем его вернули на прежнюю должность во дворец[720].

Хищения при Николае I случались не только из Императорского Эрмитажа, но и неоднократно на личных половинах императорской семьи. При этом проверка персонала, допускавшегося на личные половины, была уже отработана самым тщательным образом. Однако драгоценных вещей было так много, а природа человеческая так слаба, что «самоубийцы» среди слуг периодически находились.

Например, в 1836 г. на половине императрицы Александры Федоровны пропали следующие драгоценные вещи: золотая цепочка (220 руб.); кольцо с розами (25 руб.); два кольца с розами (по 20 руб.); один бриллиант (350 руб.); один бриллиант (250 руб.); севинье «с разными каменьями» (1000 руб.); фермуар с гранатами, бриллиантами и розами (1500 руб.). Всего на 3385 руб.

По обнаружении пропажи немедленно началось следствие. Поскольку круг прислуги, имеющий доступ на половину императрицы, был жестко ограничен, то круг подозреваемых не был широк. В ходе следствия довольно быстро установили, что вещи украл истопник Павел Якимов.

«Личное дело» вора рисует довольно типичную карьеру придворного служителя. Истопник происходил из так называемых «дворцовых мальчиков», поскольку его отец служил камер-лакеем на половине покойной императрицы Марии Федоровны. Заслуги отца учли, и Якимов начал службу в качестве истопника в парадных комнатах «главной половины» в апреле 1830 г. Отметим, что таких истопников, допущенных в царскую «квартиру» в Зимнем дворце, было всего 5 человек. В марте 1835 г. его допустили в святая-святых – «в почивальную Ее Величества комнату». Как правило, в спальнях императриц и находились ценности, которыми пользовались регулярно. И было их очень много.

На допросе истопник показал, что первую кражу он совершил в августе 1835 г. Тогда из комнаты императрицы он взял «венец с ветвями, сделанными из золота и так как сей венец разбирается… по частям продавал на толкучке в лавке, где иконы… один листок венца за 40, другой за 60 р.»[721]. Более того, через год он украл вещь «из Бриллиантовой Ее Величества комнаты». Это был гранатовый фермуар, который удалось вернуть из ломбарда, куда его заложил лихой истопник.

По окончании следствия Николай I вынес следующее решение: во-первых, Якимова отдали в арестантскую роту; во-вторых, «Высочайше повелено суммы за заложенные в ломбард вещи взыскать с комнатных Ее Величества камер-лакеев»; в-третьих, царь «повелеть соизволил: чтобы ни кто из лакеев, истопников и работников и мастеровых не входил во внутренние Их Величеств комнаты иначе, как при камер-лакеях»; в-четвертых, установили надзор и за камер-лакеями, поскольку с этого времени «вместе с камер-лакеем входил в комнаты всякий раз и дворцовый гренадер». Так закончилась эта скандальная история.

Однако кражи в императорских резиденциях на этом не прекратились. Уж очень велик был соблазн! Уж очень много на личных половинах «валялось» драгоценностей! В результате в 1839 г. у императрицы Александры Федоровны вновь украли вещи из ее комнат, на этот раз в Аничковом дворце.

При Николае I, несмотря на достаточно частые факты воровства, преступников, как правило, находили. Так, в ходе следствия выяснилось, что ворами были истопник Михайлов и полотер Чукасев[722]. Надо отметить, что в личные комнаты императорской четы вообще допускался самый ограниченный и тщательно проверенный дворцовый персонал. Но, видимо, подчас искушение оказывалось сильнее.

Во время балов и парадных выходов украшений теряли множество, поскольку, как уже многократно упоминалось, дамы были буквально усыпаны драгоценностями. Однако эти потери традиционно не находили, поскольку дворцовая прислуга считала их своей добычей. Как говорится, «что упало, то пропало».

О том, насколько велика могла быть добыча дворцовых слуг, свидетельствует французский художник О. Верне (18 мая 1843 г.): «Вчерашний бал был великолепен, – и кавалеры, и дамы являли собой нечто, усыпанное бриллиантами, не говоря уже о жемчуге и рубинах. Во время танцев или просто из-за тесноты в толпе украшения ломались, и приходилось все время наступать на жемчуг и рубины. Чтобы поверить этому, надо видеть собственными глазами»[723].

На балах терялись иногда и уникальные вещи. Так, в феврале 1903 г. во время знаменитого «Исторического бала» младший брат царя великий князь Михаил Александрович потерял драгоценную большую алмазную застежку, которую он прикрепил в качестве украшения к своей меховой шапке. Застежка была «баснословно дорогой; некогда она принадлежала императору Павлу I, и вдовствующая императрица надевала ее крайне редко… Должно быть, украшение упало у него с шапки во время танцев. Оба они – Мама и Михаил – были вне себя от отчаяния: ведь застежка принадлежала к числу сокровищ короны. В этот же вечер были внимательно осмотрены все залы дворца. Утром пришли сыщики и обшарили дворец от подвала до чердака, но бриллиантовую застежку так и не нашли. Нужно сказать, что на этих балах теряли множество драгоценных украшений, но я ни разу не слышала, чтобы хоть одно из них удалось отыскать!»[724] – вспоминала сестра Николая II великая княгиня Ольга Александровна.

Великий князь Михаил Александрович в маскарадном костюме. 1903 г.

Японский принц Фусими

То, что драгоценности терялись на балах понятно, но их периодически теряли и во время торжественных выходов, когда по сценарию никаких резких движений их участники не делали. Например, 1 января 1840 г. во время торжественного выхода в Зимнем дворце по случаю наступления Нового года племянница императора Николая I, великая княжна Мария Михайловна, потеряла бриллиант, закрепленный на одной из пуговиц ее парадного придворного платья. Видимо, бриллиант был достаточно крупный: «…желтоватой воды, фигуры продолговатого четырехугольника, плоский»[725], поэтому начались его официальные поиски, сопряженные с бюрократической перепиской. Хотя дело находилось «на личном контроле» у Николая I, камень так и не обнаружили. В итоговой докладной, после которой дело закрыли, было сказано: «…означенного бриллианта ни полотерами, ни нижними чинами подвижной инвалидной роты № 3 не найдено»[726].

Воровали в императорских резиденциях и при Николае II. Даже у официальных гостей императора. В 1898 г. в Зимнем дворце у японского принца Фусими похитили коронационные медали, подаренные принцу Николаем II. Чтобы замять позорный эпизод, принцу немедленно выдали новый комплект коронационных медалей[727]. Любопытно, что такие «дипломатические» кражи бывали и раньше. Например, в январе 1755 г. состоялось высочайшее повеление «О допросе в главной полиции копииста Лебедева, обвиняемого в краже золотой табакерки у датского посла, в дворцовых проходных сенях»[728].

Воровали и в личных комнатах Николая II. Даже из его кабинета. Кстати говоря, сделать это было довольно сложно, поскольку рабочие царские кабинеты охранялись службами государственной охраны особо тщательно. Так, по инструкции после отбытия императора из резиденции его кабинет опечатывался и находился опечатанным вплоть до его возвращения. Накануне возвращения царя кабинет вскрывали, и под присмотром чинов дворцовой полиции прислуга, безусловно многократно проверенная, приводила кабинет в порядок. Тем не менее, в декабре 1909 г. из кабинета Николая II в Зимнем дворце исчез маленький серебряный складень. С ведома Николая II министр Императорского двора В.Б. Фредерикс распорядился оставить это дело «без последствий»[729].

Воровали во всех резиденциях. Даже в тех, где члены императорской семьи жили почти постоянно. В 1910 г. были украдены серебряные предметы в Гатчинском дворце[730].

Были случаи воровства картин из Императорского Эрмитажа и Императорской Академии художеств. В документах упоминается, что в начале 1900 г. из Императорского Эрмитажа украли несколько картин голландского художника Герарда Доу.[731] 19 сентября 1906 г. в музее Императорской Академии художеств обнаружили пропажу картины А. Барона под названием «Девушка у фонтана»[732]. Для предотвращения подобных случаев тогда образовали специальную комиссию, перед которой ставилась задача «выработать меры, устраняющие возможность повторения подобных случаев на будущее время».

Великий князь Николай Константинович с родителями. 1859 г.

Однако все эти истории о дворцовых кражах меркнут перед историей, произошедшей в императорском семействе весной 1874 г. У англичан есть поговорка о «скелете в шкафу», в России принято говорить о том, что «в семье не без урода». Таким «скелетом» для императорской фамилии на протяжении четырех десятилетий был великий князь Николай Константинович Романов.

Николай Константинович Романов родился 2 февраля 1850 г., первый ребенок в семье великого князя Константина Николаевича и Александры Иосифовны, принцессы Саксен-Альтенбургской. Отец – младший брат Александра II, великий князь Константин Николаевич Романов принимал активное участие в политической жизни России в начале правления Александра II. За ним прочно закрепилась репутация либерала. И в этой семье, находящейся на самом виду, в апреле 1874 г. происходит скандальное событие, бросившее тень на всю правящую династию. Дело в том, что сын украл у матери бриллианты, а ведь это был не просто сын, а великий князь и племянник императора Александра II.

При этом будущее великого князя Николая Константиновича, племянника императора Александра II, было блестящим. У него были замечательные учителя, в числе которых известный профессор К.П. Победоносцев. Николай Константинович, или, как его называли родители, – Никола, стал первым из великих князей, закончивших Академию Генерального штаба.

Став самостоятельным, Николай Константинович окунулся в бурную жизнь света и полусвета[733]. Тем не менее, он принял участие в Хивинском походе, по окончании которого император вручил племяннику золотую саблю с надписью «За храбрость» и пожаловал чин полковника (22 июля 1873 г.).

Однако блестящее начало карьеры не помещало царскому племяннику в апреле 1874 г. похитить из спальни матери драгоценности. Это были бриллианты, так называемое «сияние», которое украшало свадебную икону родителей. Отец вора великий князь Константин Николаевич записал в дневнике 10 апреля 1874 г.: «На одной из наших свадебных икон отодрано и украдено бриллиантовое сияние, и что с другой попробовали то же самое, но безуспешно и только отогнули»[734].

Хронология этого из ряда вон события была следующей:

9 апреля 1874 г. вечером в Мраморном дворце великой княгиней Александрой Иосифовной была замечена пропажа бриллиантовой звезды со святого образа, находившегося в ее спальне.

10 апреля 1874 г. Николай Константинович, «узнав» о случившемся от отца, выразил удивление и сообщил при этом, что у него в это же время пропала коллекция золотых медалей. Константин Николаевич предложил дать знать полиции об этом. Николай Константинович изъявил готовность последовать этому совету[735]

11 апреля во время обеда Константин Николаевич спросил сына, заявил ли он в полицию, на что тот ответил отрицательно, но обещал последовать совету отца. Вернувшись домой, он действительно послал своего адъютанта к обер-полицмейстеру.

12 апреля 1874 г. пропавшие бриллианты нашла полиция, причем было установлено, что еще 8 апреля бриллиантовую звезду и золотые медали приносил закладывать в ломбард адъютант Николая Константиновича капитан Варнаховский. Однако вещи в тот день не приняли по причине позднего времени, но 9 апреля он все же заложил их в ломбарде.

13 апреля Николай Константинович, будучи у своей любовницы Фанни Лир, велел собрать все, что у нее было ценного и отдать на хранение в американское посольство, кроме того, он дал ей подробные наставления, как она должна поступать в случае обыска.

15 апреля в 9 часов утра Константин Николаевич пригласил сына и в присутствии Санкт-Петербургского градоначальника генерал-адъютанта Ф.Ф. Трепова допросил капитана Варнаховского по поводу заложенных им в ломбарде вещей. Адъютант Николая Константиновича «как было дело, не объяснял». В это же день в 12 часов Николай Константинович заявил отцу, что бриллиантовая звезда была принесена ему в дом какой-то неизвестной старухой и была куплена у нее Варнаховским. В 13 часов Константину Николаевичу было сообщено, что Александр II решил передать дело о продаже бриллиантовой звезды шефу жандармов П.А. Шувалову, причем великому князю Константину Николаевичу было предоставлено право решать, давать ли делу дальнейший ход или прекратить его производство. В 18 часов Константин Николаевич вторично беседовал с сыном, спрашивая его, следует ли продолжать начатое дело, но Никола настаивал на производстве дальнейшего и притом самого строгого и публичного расследования.

Хорошо известно, что у П.А. Шувалова и великого князя Константина Николаевича были серьезные разногласия на политической почве. Однако, как писала впоследствии М. Клейнмихель, намерения Шувалова, в этой щекотливой ситуации «были самые благожелательные… Весьма бережно сообщил он Великому Князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено и, что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму даже взять на себя вину». Константин Николаевич не смог смириться с обвинениями в адрес сына, несмотря на всю их очевидность, и видел в этом политическую интригу, заявив Шувалову: «Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне, ваша жажда мести хочет его обесчестить. Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения»[736].

После разговора с шефом жандармов в ночь с 15 на 16 апреля Константин Николаевич еще раз пригласил сына и в присутствии П.А. Шувалова сообщил ему, что бриллиантовая звезда и медали были заложены в ломбард капитаном Варнаховским по его собственному приказанию. Никола, не смотря на неопровержимые улики, не изменил своих показаний. В этот же день 15 апреля арестовали Фанни Лир, и у нее, по приказу П.А. Шувалова произвели обыск.

16 апреля Никола уже находился под домашним арестом. Он слег в постель, жалуясь на «тоску и головную боль».

17 апреля лечащий врач арестованного И. Морев доложил Константину Николаевичу, что некоторые наблюдения из походной жизни во время Хивинского похода и душевные волнения последнего времен дают повод предположить «существование серьезного нервного расстройства» и просил пригласить для совещания врачей и специалиста по нервным и душевным болезням.

События этих апрельских дней тяжело переживал Александр II, расценивая их как «семейное горе». Военный министр Д.А. Милютин упоминал в дневниковой записи за 18 апреля, что император был глубоко огорчен, что «он не мог говорить без слез о позоре, брошенном на всю семью гнусным поведением Николая Константиновича». По мнению царя, самым неприглядным в этой истории было то, что Никола «не только упорно отпирался от всех обвинений, но даже сваливал вину на других, не состоящих при нем лиц». В этот день царь еще колебался между намерением исключить Николая Константиновича из службы с заключением его в Петропавловскую крепость и медицинским диагнозом, необходимым для того, чтобы «сохранить лицо». По свидетельству Д.А. Милютина: «Речь шла о том, чтобы освидетельствовать умственные способности преступника: поступки его так чрезвычайны, так чудовищны, что почти невероятны при нормальном состоянии рассудка. Может быть, единственным средством к ограждению чести целой семьи царской, было бы признание преступника помешанным (клептомания)»[737].

Тяжело переживал эти события и отец Николы великий князь Константин Николаевич. В это день он записал в дневнике: «Я могу быть отцом несчастного сумасшедшего сына, но быть отцом преступника, публично ошельмованного, было бы невыносимо и сделало бы все мое будущее состояние невыносимым»[738]. Вместе с тем именно в этот день было принято «после долгих колебаний» политическое решение дождаться освидетельствования преступника докторами и затем, «каков бы ни был его результат, объявить его для публики больным душевным недугом» (курсив наш. – Авт.).[739]

К 19 апреля 1874 г. решение было уже принято, поскольку, по словам Милютина «Три врача (Балинский, Карель и Здекауер) освидетельствовали преступного великого князя и доложили государю, что в речах и поступках Николая Константиновича нашли что-то странное: он не только не опечален всем случившимся, но шутит и кажется совершенно равнодушным. Ему объявлено было, что он лишен чинов и орденов и будет в заточении без срока. И это принял он совершенно равнодушно. Государь в семейном совете решил признать Николая Константиновича психически больным»[740]. Необходимо подчеркнуть, что окончательное решение о диагнозе было принято самим царем на семейном совете. Оформление этого решения с медицинской и юридической стороны заняло несколько месяцев.

Современники задавались вопросам, что могло толкнуть Николу к похищению бриллиантов относительно небольшой стоимости, когда он сам обладал огромным состоянием. Общественное мнение было единодушным – клептомания. Но в официальных документах это заболевание не упоминается. Речь идет только о «признаках душевного расстройства». По мнению специалиста по нервным болезням И. Балинского, которого А.Ф. Кони называл «отцом русской психиатрии»[741], о клептомании не могло быть и речи. В одном из документов, составленным, по-видимому, И. Балинским, упоминалось, что в обществе «говорилось почему-то об одном предметном помешательстве (клептомания), тогда как оно здесь совсем не имело места»[742].

В это время с Фанни Лир велись переговоры о сумме, за которую она согласилась бы уступить обязательство великого князя на 100 000 руб. и его духовную, хранившуюся в американском посольстве. Она писала, что именно император приказал выполнить все обязательства великого князя полностью, но тем не менее переговоры продолжались, и она «согласилась получить только половину вышеназванной суммы»[743].

Для принятия окончательного решения по делу Николая Константиновича 12 сентября 1874 г. было создано Совещание во главе с министром Императорского двора графом А.В. Адлербергом. 28 ноября, 3 и 7 декабря 1874 г. состоялись заседания специально составленного совещания, в деятельности которого приняли участие виднейшие сановники[744]. Именно они должны были юридически оформить официальное безумие Николая Константиновича и определить его дальнейшую судьбу. В результате великого князя официально признали душевнобольным, и над ним назначили опеку. Затем великого князя сослали, и он пробыл в ссылке в различных городах России вплоть до своей смерти в начале 1918 г., т. е. 43 года.

Примечательно, что великий князь Николай Константинович, оказавшись в ссылке в Средней Азии, проявил себя талантливым организатором и расчетливым дельцом. С его именем связано начало крупных ирригационных работ в Голодной Степи, устройство поселений в созданных оазисах, строительство фабрики по переработке хлопка и строительство развлекательных (но приносящих доход) заведений в Ташкенте.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«Хулиганизм – не криминал»

Из книги Фанаты. Прошлое и настоящее российского околофутбола автора Козлов Владимир

«Хулиганизм – не криминал» Говорить о том, что милиция в принципе бездействует в отношении футбольных хулиганов, конечно, нельзя. Многие члены хулиганских группировок задерживались милицией, причем неоднократно. Существуют и базы данных на участников фирм, хотя в них


Балы в императорских дворцах

Из книги Взрослый мир императорских резиденций. Вторая четверть XIX – начало XX в. [litres] автора Зимин Игорь Викторович


Хранители императорских регалий

Из книги Ювелирные сокровища Российского императорского двора автора Зимин Игорь Викторович

Хранители императорских регалий За сохранность императорских регалий и коронных бриллиантов персонально отвечали доверенные лица российских монархов. Названия их должности периодически менялись. При Петре I таким человеком был надворный интендант Петр Иванович


Ювелирный альбом Марии Федоровны

Из книги Как бабка Ладога и отец Великий Новгород заставили хазарскую девицу Киеву быть матерью городам русским автора Аверков Станислав Иванович

Ювелирный альбом Марии Федоровны В перечне коронных бриллиантов в Бриллиантовой комнате (Кладовой № 1) Зимнего дворца главное место занимали, конечно, женские украшения. Да и сам перечень коронных бриллиантов во многом сформировался благодаря усилиям нескольких


Ювелирный альбом Николая II

Из книги автора

Ювелирный альбом Николая II Мы уже писали о ювелирном альбоме императрицы Марии Федоровны. Был такой же альбом и у Николая II. Домашние альбомы, со стихами и рисунками, были одной из дворянских традиций, в царских же резиденциях традиция трансформировалась в появление так


Ювелирный альбом Екатерины I

Из книги автора

Ювелирный альбом Екатерины I Подбор драгоценностей «на высшем уровне» был делом не только ответственным, но и хлопотным. Драгоценности того времени стали своеобразным отражением переходности петровской эпохи. Например, среди счетов Екатерины I встречаются упоминания


Ювелирный альбом императрицы Марии Федоровны

Из книги автора

Ювелирный альбом императрицы Марии Федоровны Домашние альбомы со стихами и рисунками были одной из дворянских традиций, в царских же резиденциях эта традиция трансформировалась в появление так называемых ювелирных альбомов. В эти альбомы заносились рисунки подарочных


Ювелирный альбом Николая II

Из книги автора

Ювелирный альбом Николая II Свой ювелирный альбом имелся и у императора Николая II. Сегодня этот альбом хранится в Отделе рукописных, печатных и графических фондов Государственного историко-культурного заповедника «Московский Кремль». Туда альбом попал в 1922 г. вместе с


Ювелирная составляющая императорских завещаний

Из книги автора

Ювелирная составляющая императорских завещаний Российские императоры всегда были ответственными людьми. Кроме того, они были богатейшими людьми своего времени. Поэтому к своему неизбежному уходу из жизни они готовились и на юридическом уровне, составляя завещания. При