Глава VIII ГОРОД. РАМКИ УРБАНИЗМА

Глава VIII

ГОРОД. РАМКИ УРБАНИЗМА

Город только повод. В классической Европе город не играл той роли, которую мы пытались ему приписать. Он не совпадал так полно, как в наши дни, со вторичным и третичным секторами экономики. Небольшая деталь напоминает о существовании городских и, самое главное, окологородских виноградников. Городская, производящая сомнительный по качеству напиток лоза продолжает пригородные виноградники, дающие доброе вино. Стало быть, существовал архаичный, прежде всего средиземноморский, «первичный» город. Но существовала и революционная «вторичная» деревня. С начала XVIII века в Англии прежде всего и на западном побережье континента решающим этапом долгого периода подготовки к мутационному скачку роста стала domestic system,[99] по выражению англичан, иначе говоря, фаза индустриализации, рассеянной в сельской местности, основанной на использовании моментов досуга в ритме аграрных работ. Между кольберовской мануфакторой и фабрикой вклинивается фаза сельской индустрии. Не будем преувеличивать. Хотя ветви новой экономики в XVIII веке могли иной раз существовать независимо от города как такового, но мозгом революции был город. Именно в городе, для города и городом жила цивилизация классической Европы. Единственная действительная революция — не та, что меняет порядок вещей, но революция в сознании — совершалась в известной степени в городе.

Город как таковой. Предположим, проблема дефиниций решена. И доверимся не социологам или географам, а текстам, которые всегда были определенными. Сначала возникает проблема размеров. Нигде изменения размеров не проявлялись столь полно, как на уровне города. Городское население классической Европы составляло от 6 млн. душ около 1600 года до 10 млн. душ к 1750-му. Оно целиком поместилось бы в какой-нибудь из крупнейших агломераций нашей эпохи: Токио, Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Москве. Между 1600—1700-ми и 1960-ми годами имело место увеличение городского феномена в 100 раз в мировом масштабе и в 60 раз в масштабе европейском. Впрочем, город как таковой стагнирует на всем протяжении XVIII века, за исключением Англии (признак здоровья), Испании и, в меньших масштабах, Италии (признак нездоровья, когда налицо скорее не урбанизация, а агглютинация бедноты, выброшенной из сельской местности в города и пригороды). Мутация городов происходила в XVI веке: 4 города с населением более 100 тыс. жителей в 1500 году; не менее 12 — на рубеже XVI–XVII веков. Двенадцать городов с населением более 100 тыс. человек, но несколько более крупных в 1700 году. Их число достигает 16 в 1800 году вместе с почти миллионным (850 тыс. жителей) Лондоном. Еще раз XVII век закрепил сдвиги XVI века, и это немалая заслуга. Упрочение сделало возможным новые сдвиги. В конце XVII века, почти как в конце XVI века, город оставался прежде всего феноменом средиземноморским. Из 12 бесспорных городов с населением более 100 тыс. жителей в конце XVI века 8 — города средиземноморские (Италия, Испания, Португалия): Неаполь, Милан, Венеция, Лиссабон, Рим, Палермо, Мессина, Севилья; 4 — северо-западные: Париж, Лондон, Амстердам и некоторое время Антверпен (4 или 3, ибо в момент, когда Амстердам превысил цифру 100 тыс. жителей, Антверпен уже не дотягивал до нее). Феномен крупного города был целиком локализован на оси с плотностью населения 40 чел. на кв. км и на юге, в наистарейшей и продвинутой средиземноморской Европе. На востоке — ничего. В 1700 году из вероятных 12 городов с населением более 100 тыс. человек по-прежнему 8 — средиземноморские, но их расположение стало несколько хуже — на грани 100 тыс. человек и в самом низу списка — Неаполь, Рим, Венеция, Париж, Амстердам. И один город Вена, первый в Восточной Европе.

Эти скромные гиганты грозили испортить перспективы. Городское население в основном было населением маленьких городов. Через 50 лет после благополучного завершения рассматриваемого нами периода во Франции, по переписи 1801 года, Париж представлял менее 10 %, а совокупность городов с населением более 40 тыс. жителей (548 тыс. на Париж, 667 тыс. на другие города) — 1 млн. 215 тыс. жителей, т. е. менее 20 % французского городского населения. В 1836 году, когда урбанистическая революция достигла Франции, 53,1 % населения были сгруппированы в агломерациях от 3 до 10 тыс. жителей, 68,1 % — в городах с населением менее 20 тыс. человек. В начале XVIII века в Европе города с населением более 100 тыс. жителей объединяли менее четверти городского населения. Четверть — это одновременно и мало и много.

Классическая Европа, в сущности, знает два типа городов, которые не следует смешивать. Сеть маленьких городов, группирующая более половины городского населения. Средневековый город выполнял свои функции рынка, воспитывал в крупных монархиях Западной Европы кадры более многочисленной и более требовательной администрации, обеспечивал среду духовной жизни, или, более скромно, управление церквами, поддерживал старинные промыслы. Например, текстильный комплекс Фландрия — Пикардия. В XVII веке продукция города не обязательно была самой главной и самой доходной. Но именно в городе были обладавшие капиталом и инициативой купцыпредприниматели, которые руководили работой поденщиковсаржеделов по деревням. Именно маленький город осуществлял вокруг действовавшего два дня в неделю рынка распределительную торговлю без размаха и амбиций. Как уже говорилось, небольшой традиционный город в XVII веке группировал 60–65 % городского населения. Это была устойчивая совокупность отношений, структура в полном смысле слова, по крайней мере в той же степени, что и деревня. Об этих неподвижных или малоподвижных городах написано достаточно монографий: на сегодняшний день среди них нет равных той, которую Пьер Губер посвятил Бове.

Бове, город на севере Франции с 10 тыс. душ населения, с князем-епископом, находящийся на укрепленном заднем плане рано заброшенного из-за выдвижения Франции в направлении испанских Нидерландов рубежа; в 1636 году, году Корби, пригодились его прочные стены. «В море виноградников, в болотистой ложбине», одно лье стен, которые никогда не будут модернизированы Вобаном, «вокруг земляных валов двойные рвы, где протекал канализованный Терен, рассеченный мельницами, оскверненный стоками от промывки шерсти, “смывами” красильщиков, помоями». Соломенные крыши, черепичные щипцы и двадцать шпицев, крытых сланцем, самый высокий (48 метров) в Европе неф самого незавершенного собора. «В разгар XVII века что-то вроде средневекового города. на севере с множеством церквей и мануфактур, слава, богатство, сила и красота которых уже принадлежали прошлому». Но сколько таких Бове было в классической Европе? Подобные средневековые города классической эпохи группировали больше людей, чем очень редкие и крупные города, готовившие условия для экономического сдвига.

Этот тип заурядного города северо-западной Европы виделся Губеру «смрадным, многозвенным и злоречивым», грязным и нездоровым. Отстроенная основа обновлялась медленно. Еще в XVIII веке — по прошествии трех веков это тем более парадоксально — основными материалами были дерево, земля и глина. Обожженный кирпич в конструкциях и черепица на крышах — материал, связанный с ростом добычи угля в XVIII веке, — были в плане гигиены огромным прогрессом. В XVIII веке кирпич обеспечил превосходство Англии и, в меньшей мере, превосходство Голландии с XVII века. С точки зрения влияния на здоровье северный саман был лучше характерных для средиземноморских городов толстых стен из камня, плохо скрепленного глиняным раствором. Все дома маленькие, двухэтажные. Никаких мостовых, кроме площадей и нескольких больших дорог до 2-й пол. XVIII века, никакого городского освещения до 1765 года. Вот почему в XVII веке по-прежнему вплоть до примерно 1680—1690-х годов безопасность была настолько относительной, что по вечерам гостей провожали, вооружившись палками и фонарем.

В городе, будь он большой или маленький, центральной была проблема воды. На влажном северо-западе, в отличие от Средиземноморья, которое издалека и с большими издержками доставляло горные воды (парадоксально запоздалый выбор Мадрида как места большой столицы объясняется, помимо всего прочего, обилием хорошей воды), это скорее проблема не снабжения, а спасения: Бове, как и Амстердам, обеспечивал себя за счет колодцев и водоемов. Но колодцы были опасны, а брюшной тиф эндемичным. Вот почему введение во всеобщее употребление во Франции XVII века вина и винных пикетов[100] в народных классах города, всеобщее употребление в Англии чая с кипятком и распространение пива сократили болезни и смертность. Чай и кирпич — две победы человека в предреволюционной Англии. Однако в связи с позитивной аномалией смертности можно утверждать, что на всем протяжении XVII–XVIII веков городской баланс рождаемости был чаще всего негативным. Города воспроизводили себя или a fortiori увеличивали численность за счет населения окружающих деревень. Могло случиться — как это уже было с Парижем во 2-й пол. XVIII века, — что города опустошали деревни, тем более что имущие классы снижали рождаемость окрестных деревень систематическим использованием крестьянок-кормилиц.

Экскременты, «требуха и кишки» с боен — все шло на улицу и далее в сточные канавы Бове. «Болотистая природа территории застройки усиливала нездоровые условия в городе. Рассекавшие его сточные канавы использовались. для мытья шерсти. обезжиривания и. играли роль канализации под открытым небом. Некоторые омывали нижнюю часть домов, так что доступ туда можно было получить по дощечкам, установленным жителями с позволения бальи».

Амстердам обладал огромным преимуществом приливных вод. Без этого жизнь его 200 тыс. обитателей на собственных экскрементах была бы невозможна при рыхлой почве и без яркого света средиземноморского неба с его антисептическими свойствами. С этой точки зрения солнце представляло собой главный козырь средиземноморской урбанизации.

Мадрид пятикратно вырос за 15 лет в XVI веке: в конце правления Филиппа III его население превышало 100 тыс. жителей, вскоре — 150 тыс., на которых он остановился на столетие. Творение почти ex nihilo[101] в XVII веке: Мадрид был обязан своим соответствием духу времени преимуществу более широких, чем в других европейских столицах, улиц, расходящихся лучами от Пласа Майор. Город нового времени не имел, тем не менее, канализации. Источники единодушно отмечают грязь на улицах и перекрестках, источаемый ею смрад. Оседающая тошнотворными наплывами зимой, высушиваемая летним солнцем и превращаемая в тонкую пыль очистительным ветром из сьерры. Мадридская пословица делает из этого цикла вывод: «Если прямо вам сказать, чем зимою будешь с. — то и выпьешь летом». Но солнце, горный воздух вкупе с основательным мясным питанием (по данным Мендеса Сильвы, которые приводит Дефурно, Мадрид в течение года потреблял 50 тыс. баранов, 12 тыс. быков, 60 тыс. лошадей, 10 тыс. телят и 13 тыс. свиней, т. е. по одной голове на душу населения, что почти сравнимо с современным уровнем потребления) делали молодую столицу одним из самых здоровых городов Европы. Стерилизация ультрафиолетовыми лучами станет одним из секретов городских возможностей Средиземноморья.

* * *

Неудивительно, что до середины XVIII века Средиземноморье сохранило преимущество или недостаток ускоренной урбанизации. Впереди шла Италия. Самые крупные города и наибольшее число крупных городов принадлежат Италии.

Неаполь отчетливо выделяется с конца XV века. Он был в XVI и оставался в начале XVII века, вплоть до 1600–1649 годов, первым городом христианского мира: 212 тыс. жителей в 1547 году, 280 тыс. — в 1600-м. Только Константинополь превосходил его, но он был турецким. Искусственное процветание рухнуло: 176 тыс. жителей в 1688 году, 215 тыс. — в 1700-м, 215 тыс. — в 1707-м. Уровень 1600 года не восстановится до 1730–1740 годов. В 1742 году Неаполь насчитывал 305 тыс. жителей, в 1796-м — 426 тыс. Неаполь парадоксальным образом до конца оставался первым итальянским городом, питаемым сказочно богатой Кампанией и административными потребностями самого крупного итальянского государства. Испанский до начала XVII века, впоследствии это был город сложной и противоречивой судьбы.

Милан, Венеция, Рим следовали буквально друг за другом. Милан держался на уровне примерно 100 тыс. жителей с 1576 по 1650 год, чтобы дойти до 123 тыс. в 1715-м и оставаться с этими 123 тысячами и в 1750 году. Венеция, достигнув показателя 158 тыс. жителей в середине XVI века (1552) и, возможно, 168 тыс. в 1563 году, постепенно сократилась со 148 тыс. в 1586-м до 120 тыс. в 1642 году, чтобы задержаться между 130 и 140 тыс. человек во 2-й пол. XVII и в XVIII веке. Рим, отягощенный своим престижем, не превышал уровня 50 тыс. жителей в течение самой долгой части XVI века, отмеченного, правда, разгромом и чумой. В 1600 году вместе с юбилеем численность его жителей достигла 109 тыс. человек, через год сократилась до 101 тыс. и оставалась на этом уровне на всем протяжении XVII века. Она возрастет в последние годы века: 135 тыс. человек в 1699-м, 153 тыс. в 1759-м, 162 тыс. в 1790 году. Аккумуляция экономических, интеллектуальных и художественных богатств в городе такого размера, в сердцевине Лацио, непоправимо подорванного малярией, была, очевидно, вызвана преимуществами его положения как столицы первоначально западного христианства, а потом католичества.

Не считая Палермо, сидящего на сицилийском хлебе, — 105 тыс. человек в 1606-м, 129 тыс. в 1625-м, 100 тыс. в 1713-м, 117 тыс. в 1747 году, потолок которого наглядно показывает упадок старой средиземноморской экономики, — Италия больше не знала других стотысячных городов, этих эквивалентов, как уже говорилось, городов — дважды миллионеров нашей эпохи.

И все-таки в 1600, 1650 и 1700 годах и даже в середине XVIII века никакой другой регион средиземноморской или внесредиземноморской Европы не имел такого количества крупнейших городов. В 1600 году Италия могла предъявить Неаполь (280 тыс.),Венецию (148 тыс.), Палермо (105 тыс.),Рим (101 тыс.) и Милан (96 тыс.). В тот момент Британские острова имели на счету лишь Лондон (100 тыс. жителей в 1593 году и около 50 тыс. жителей во внешних приходах и Вестминстере); Дублин в XVII веке вырос с 10 до 40 тыс. жителей; Эдинбург насчитывал от 10 до 30 тыс. жителей; в Англии Бристоль вырос с 10,5 тыс. жителей в 1607 году до 30 тыс. в 1690-м. Ни один английский город в 1600 году не преодолел вслед за Лондоном рубеж в 15 тыс. жителей. В 1600 году Париж, едва оправившись от осады, очень сильно отставал от Неаполя, он был несколько впереди Лондона и Венеции: самое большее 200 тыс. жителей, включая предместья. В Марселе и Лионе было не более чем по 50 тыс. жителей. Тулуза и Бордо не достигали 40 тыс. Итак, в 1600 году, кроме четырех крупных столиц, которые превосходили и следовали по пятам за Парижем, Италия насчитывала еще 5 городов, которые существенно превосходили второй город Франции: Мессина (80 тыс. жителей), Флоренция (70 тыс.), Болонья и Генуя (63 и 62 тыс.). Даже в 1750 году, когда Париж имел полмиллиона жителей, Лион — 130 и 140 тыс., когда Марсель, Бордо и Руан колебались между 90 и 70 тыс. жителей, когда в Лондоне проживало 600–700 тыс. человек, при том что ни один другой английский город не насчитывал и 50 тыс., позиция Италии оставалась вне всяких сравнений. Неаполь с 305 тыс. человек (в 1742 году) еще занимал блестящее третье место, за которым следовал Рим (153 тыс.), Венеция (140 тыс.), Милан (124 тыс.), Палермо (118 тыс.), Флоренция (77 тыс.),Генуя (70 тыс.),Болонья (69 тыс.), Турин (57 тыс.), Верона (43 тыс.). В тот момент Пиренейский полуостров, находившийся к 1600 году на вершине золотого века, имел всего лишь два города, приблизившихся к численности в 100 тыс. жителей при отсутствии достоверных данных о том, что они действительно достигли этого рубежа, — Лиссабон и Севилью, за которыми следовали Толедо (55 тыс.), Вальядолид (33 тыс.), Барселона (32 тыс.). Рост Мадрида (150 тыс. жителей к 1650 году) не компенсировал сокращения населения всех прочих городов. Подобное выдвижение Италии создавало шанс в плане культурном и — в конечном счете — неблагоприятный фактор в решающий момент в порядке экономическом.

За пределами средиземноморского пространства семнадцать старинных провинций (Нидерланды, Соединенные провинции) были единственным регионом, достигшим степени традиционной урбанизации, сравнимой с итальянской. Антверпен, достигнув уровня примерно 100 тыс. жителей, стабилизировался между 40 и 60 тыс. Брюссель в течение XVII века превысил 50 тыс. жителей, численность Гента была несколько ниже, а Брюгге — приблизилась к 40 тыс. душ. Но на юге города стагнировали или сокращались, и после сорока лет лучшей администрации «Бельгия» к 1750 году находилась на уровне урбанизации 1560-х славных лет. Все городское население, примкнувшее к реформации, подалось на север. В 1557 году Амстердам, с его 35 тыс. жителей, вышел на уровень Утрехта. Амстердам, с нашей точки зрения, подобно Мадриду, обладает преимуществом легко датируемой и осуществившейся целиком в начале XVII века урбанизации. В 1622 году он превысил показатель 100 тыс. душ, сменив Антверпен в качестве демографической метрополии Нидерландов, после того как отнял у него первенство в колониальной торговле и банковском деле. Именно между концом XVI и началом XVII века Северные Нидерланды осуществили прорыв в своей урбанизации, благодаря приливу протестантских эмигрантов с юга. Между 1557 и 1622 годами, кроме возрастания населения Амстердама втрое, можно отметить также удвоение численности населения городов Зейдерзее и рост населения внутренних городов на 50 %. Лейден и Хаарлем имели 45 и 40 тыс. жителей, Делфт, Эйндховен, Роттердам слегка превысили 20 тыс.; численность населения в Дордрехте, Гааге, Хауде, Хоорне варьировалась между 15 и 20 тыс., в Алкмааре была чуть ниже. Зеландская мутация, поднявшая Мидделбург до уровня 25 тыс. жителей, была сравнима с голландской мутацией на берегах Зейдерзее. Для Голландии — Зеландии XVII век — 1-я пол. XVIII века были периодом консолидации и медленного роста. Перепись 1795 года, отмеченная систематической недооценкой, дает ситуацию, которую можно с достаточным основанием проецировать на середину XVIII века: Амстердам — 221 тыс. человек, Роттердам — 53 тыс., Гаага — 38 тыс., Гронинген — 24 тыс., Хаарлем — 21 тыс., Мидделбург — 20 тыс., Дордрехт и Маастрихт — по 18 тыс., Леэваарден — 15 тыс., Делфт — 14 тыс., Буа-ле-Дюк — 13 тыс., Зволле и Хауде — по 12 тыс., Нимвеген — 11 тыс., Заандам и Арнем — по 10 тыс. Тем не менее именно в Соединенных провинциях впервые в Европе и мире первичный сектор деятельности был обойден вторичным и третичным — в большей степени специфическими городскими секторами. Эти цифры позволяют лучше выявить слабость востока. До бедствий Тридцатилетней войны Гамбург, Данциг и Аугсбург, имевшие порядка 40–50 тыс. человек, обогнали старинную метрополию Кёльн, который вместе с Любеком, Веной, Прагой, Нюрнбергом держался в пределах 30–40 тыс., тогда как Магдебург, Бреслау, Страсбург вышли на уровень 30 тыс. жителей. Антверпен и Амстердам позволяют измерить германскую экономику. Катаклизм Тридцатилетней войны более тяжело поразил городскую сеть империи, нежели ее деревенскую массу. До 80-х годов XVII века город будет восстанавливаться с нуля, причем значительно восточнее, чем уничтоженная в начале нашего периода сеть. Таков пример Берлина. Берлин использовал в 1688 году первую административную унификацию в ущерб пяти периферийным коммунам. Первый большой Берлин 1688 года насчитывал 58 тыс. жителей, из которых 20 тыс. на первоначальном местоположении. Политический в высшей степени взлет Вены был того же рода. Избавленный разом от турецкой угрозы победой под Каленбергом и реконкистой венгерской равнины, оказавшись с этого времени в центре Дунайского бассейна, переживавшего процесс унификации, давно переполненный внутренний город перетекает в свои предместья. Вена достигает 100 тыс. жителей около 1700 года. Еще одна новая черта — заметное развитие портов. Гамбург достиг 60 тыс. жителей, по-видимому, в 1700 году и начал процесс аннексии Альтоны. Любек оставался в пределах 30 тыс. человек, в тени своего слишком мощного эмансипированного подданного (Гамбург), сделавшегося соперником. Данциг, в какой-то момент XVII века вроде бы приблизившийся к показателю 70 тыс. жителей на волне экспорта балтийского леса, утвердился на неизменном уровне в 50 тыс. человек, обогнав Кёнигсберг, долгое время остававшийся в пределах 30–40 тыс. жителей.

На востоке происходят другие подвижки. К концу XVII века Бреслау и Прага преодолели отметку в 40 тыс. человек, тогда как Лейпциг и Дрезден едва превысили показатель 20 тыс. Трудно оценить население Москвы. К 1600 году оно было, несомненно, порядка 80 тыс. жителей; в 1750 году, после колоссальных усилий Петра Великого на Неве, Москва по-прежнему превосходила Санкт-Петербург (чуть больше 100 тыс. жителей против чуть менее 200 тыс.). Городская сеть, таким образом, позволяет одновременно проследить долгий подъем Востока и в то же время лучше оценить существовавшие в середине XVIII века масштабы расхождения, которое предстояло преодолеть.

* * *

Долгое время структурно неподвижный город в конце классической эпохи начинает двигаться. Он меняет размеры и численность. Достигнув на целое столетие своего верхнего предела после быстрого роста XVI века, город в течение двух третей столетия, между 1690–1700 и 60-ми годами XVIII века, переживает рост. Такое изменение уровня не обходится без структурных перемен. С самого начала XVIII века в городе, вокруг города и через город происходят революционные перемены новой эпохи. Именно поэтому даже столь поверхностный, как в рамках этой главы, очерк о городе выливается в вопрос о вторичных и третичных секторах деятельности.

Экономические перемены глубоко воздействуют на перемены социальные, отражаясь прежде всего на городском пейзаже. Неблагоразумно схематизировать столетие истории на самом богатом, самом плотном, самом разнообразном, если не самом обширном, из континентов и выбирать для такой схематизации сектор самый человеческий, а значит, самый живой, пульсирующий и своеобразный городской сектор в эпоху обманчивой неподвижности, сопряженной с глубокой трансформацией. Предостережение высказано, факт остается. Город XVII века до некоторой степени по-прежнему оставался городом Средневековья. По крайней мере, по моменту возникновения или рождения, от которого ведется отсчет. Когда налицо простой рост, привносимые к прежнему городскому ландшафту новшества не нарушают континуума. В XVIII веке все иначе. Извилистые улочки без определенного плана, приземистые дома, легкие материалы, чрезвычайная скученность. В сравнении с крайней плотностью, достигнутой в конце XIX века, когда ко всем старинным причинам скученности добавились возможности многоэтажного строительства благодаря дешевой подъемной технике, городская плотность XVII–XVIII веков была низкой. Но относительно жилой площади, а не площади застройки плотность XVII века была весьма высокой средневековой плотностью.

Несмотря на катастрофический пожар сентября 1666 года, Лондон в 1695 году (из 97 приходов intra muros[102] результаты по 17-ти утрачены, сохранилось 80) по причине головокружительного роста деловой активности отличала большая скученность: плотность превосходила 300 жителей на акр (800 на гектар) в двух приходах — Сент-Ленард — Фостер-Лейн (398 жителей на акр) и Сент-Энн — Олдерсгейт (316); в 41 приходе она превышала 200 жителей на акр, в остальных, за исключением трех, была не более 120 человек на акр. За городскими стенами плотность существенно уменьшается, но становится более равномерной — колебания плотности по 13 округам составляли от максимума в 219 жителей на акр в Сент-Боттолф — Бишопсгейт до минимума в 125 жителей на акр, что дает еще более 300 жителей на гектар.

Позднее исследование революционного Парижа позволяет, по крайней мере, отчетливо проследить контраст между двумя городскими структурами: древней (до XVII века) и новой структурой XVIII века. Центральная часть, старый средневековый Париж, соответствующий городской черте времен Карла V (1370), несмотря на древность и малую высоту домов, повсеместно представлял плотность выше 400 жителей на гектар. «Кварталы, образованные старинными радиальными дорогами, ведущими из города, — пишет Роже Моль, — тоже были полностью урбанизированы; их плотность превышала 200 человек на гектар. Зато за заставой откупщиков простирались кварталы новые, находящиеся в стадии развития, где плотность оставалась ниже 100». За исключением старого центра, Париж XVIII века был относительно разреженнее в сравнении с фантастической плотностью Лондона в конце XVII века.

Как правило, в городах XVIII века центральные кварталы, где дома датировались в основном XVII и XVI веками, даже концом XV века, имели самую высокую плотность, зачастую превышающую 500 жителей на гектар. Эти старые перенаселенные кварталы — в среднем по одной семье на комнату — были кварталами народными. Кварталы XVIII века, периферические, зачастую богатые, имели плотность вдвое-втрое меньшую. С одной стороны, это следствие прогресса обеспеченности, с другой — это связано с новой концепцией отношений человека и пространства.

К примеру, в 1773 году в сильном контрасте с новыми кварталами с прямолинейными проспектами и внутренними садами центр Бордо (город-чемпион Франции в XVIII веке) насчитывал 501 жителя на гектар в черте древнего галло-римского ситэ. В центре Льежа в 1790 году: Ротюр — 638 жителей на гектар, Марше — 627, Сент-Альдегонд — 560, Санси — 539, Сент-Катрин — 521. В квартале Сент-Катрин в 1790 году насчитывалось еще 73 дома на гектар. Но в 1684 году их там было 83. Можно было бы расширить пример, сравнив старинные города с городами новыми, плотность, достигнутую в зонах недавней урбанизации на востоке, с плотностью традиционной урбанизации на юге и западе, это подтвердило бы, что численное удвоение городской сети XVIII века сопровождалось учетверением урбанизированных пространств благодаря радикальному разреживанию. Это аналогично революции пригородов XX века, связанной с умножением средств внутригородской транспортировки, и противоположно ситуации XIX века, самой функции дешевой техники многоэтажного строительства.

Восемнадцатый век устраивается в городе поудобнее. А также намечает системную организацию городского пространства. Чтобы доказать это, несмотря на недостаток места, вот несколько убедительных ориентиров: Амстердам, Мадрид, Лондон и Лиссабон.

Амстердам, город каналов, Венеция северной урбанистики, вырос втрое между 1580 и 1620 годами. Этот город в начале XVII века по-прежнему стоял на своих дубовых сваях, расходясь веером от своего символического центра — биржи. Экстраординарная скученность, плотность выше средневековой, подкрепленная технической инновацией: дешевый кирпич, материал крепкий и относительно легкий, и прочность основания, обеспеченная сваями, позволяли надстраивать этажи. Узкие — только высота и глубина — дома фасадом на канал, идеальное средство транспорта и свалка, бесплатно и эффективно обеспеченная приливом, — какое преимущество перед зловонной Венецией! Наконец, городское ядро было охвачено в качестве средства коммуникации и защиты полукругом большого «обводного» канала (Singel). «Кирпичная стена, укрепленная множеством каменных арок, под которыми жили в ужасной грязи семьи нищих, окружала город. Двадцать шесть ворот открывались по эту сторону от рва» (Пауль Зумтор). Налицо эффективность, обеспеченная кирпичом, водой и высотой домов, но отсутствие геометрического плана.

Мадрид, город высушенных плато, самая сухопутная из средиземноморских столиц. Здесь ничего не согласовывалось с экономикой. Был ли это каприз принца Филиппа II, переместившегося в Мадрид, чтобы наблюдать за строительством Эскуриала? Исторически более правдоподобно, что это Эскуриал возводился возле Мадрида. Чистый воздух, прекрасный пейзаж, хорошая вода. Предтеча калифорнийского и лазурнобережного выбора. Здесь к услугам человека было не тяжелое, но плодотворное подчинение вещей. Маленький городок XVI века, возвышенный Филиппом II и оставленный Филиппом III, совершил свой перелом через 30 лет после Амстердама, между 1610 и 1640 годами. Более широкие, почти прямые улицы, дома уже весьма высокие благодаря тому же кирпичу, в компоновке меньше скученности. Несмотря на все то, что разделяет эти две столицы взаимной ненависти, между Амстердамом и Мадридом — всего 30 лет, одно поколение.

Бывали и катаклизмы, они не исключают возрождения, хотя и без первоначальной свежести. Два из крупнейших городов классической Европы с интервалом в 24 года были полностью обновлены. Особый случай — лондонский пожар (сентябрь 1666 года); лиссабонское землетрясение 1 ноября 1755 года, 9 часов 40 минут — отправной пункт долгих размышлений, философских озарений.

Два сравнимых и радикально различных события. Первая неделя сентября 1666 года, долгое сухое лето, сильный восточный иссушающий ветер, случайный пожар в частично деревянном городе. В четыре дня уничтожено более 13 тыс. домов, церквей, общественных зданий, парламент — ничему не было пощады. Крупнейший наравне с Парижем город Европы, Лондон был полностью уничтожен. Со времен сожжения Рима при Нероне не было ничего похожего. Ущерб — страхования от пожаров еще не существовало — оценивался в 7—10 млн. фунтов. Очень мало было жертв собственно огня. Напротив, множество погибших вследствие паники, по недоразумению, от испуга.

Лондон был полностью отстроен в 10 последующих лет на протяжении 70-х годов XVII века. В сравнении с эхом, вызванным лиссабонским землетрясением, это событие отмечено экстраординарной сдержанностью; XVII век обладал более крепкими нервами, а протестантская Европа — большей стойкостью. Забвению способствовали главным образом чрезвычайный динамизм и богатство Англии. Наконец, указание признаваемого всеми перста Божия здесь было лучше воспринято. Мы ведь с вами в XVII веке. Скептики — они тогда были — могли успокаивать себя, обвиняя во всем людскую оплошность. Бог раздул, но запалил человек. Пожар 1666 года — фейерверк в долгой традиции пожаров — показал, что Лондон, несмотря на свои 350–400 тыс. душ, остается городом-спичкой, где дерево и скученность создают постоянную угрозу.

Лондон был реконструирован в рекордные сроки, в целом он стал лучше, прочнее, чем прежде, меньше стало дерева, больше — камня и кирпича, но поспешность, спесь, прагматизм, почтение к прошлому и необоримая вера в будущее остались почти в тех же масштабах и на тех же путях, что и в старом городе. Вот почему по переписи 1698 года Лондон оказался самым плотным городом Европы. Король, государство были отстранены от реконструкции; ранняя форма свободного предпринимательства: каждый строил без плана, лишь бы лучше и быстрее. Крупнейший катаклизм городской истории XVII века не позволил Лондону стать новым городом. Парадоксально, но обновленный Лондон производил впечатление более старого города, чем Амстердам и Мадрид.

Иное дело Лиссабон. Что здесь поставить в вину людям? Непродуманность строительства, глухоту к предупреждениям прошлого? Лиссабон уже переживал несколько землетрясений. В 1531 году разрушено 1500 домов; в 1551-м — 2 000 погибших; в 1597-м — три улицы поглотила земля. В XVII веке произошло три сильных толчка: два в 1724-м и один в 1750 году. После катастрофы наступил момент безумия. Как обвинить человека в этом величественном ударе по глупому оптимизму столетия, в этом опровержении нового, а значит, еще слабого идола прогресса?

Это случилось 1 ноября 1755 года, в 9 часов 40 минут, спокойным теплым утром прекрасной средиземноморско-атлантической осени: первый вертикальный толчок, второй толчок горизонтальный в направлении север — юг. Полторы минуты. Еще два толчка: все будет продолжаться девять минут, затем внезапный сильный прилив и несколько дней глухого рокота. Не говоря о психологическом эффекте, вызванном плотным облаком пыли от разрушающегося города и выбросами сернистого пара, дыханием ада. Пять-шесть дней пожаров — чудовищная паника.

Лиссабон в 1755 году пострадал несколько меньше, чем Лондон в 1666-м, 260 тыс. жителей щедро приписаны ему французским анонимом, опубликовавшимся в Гааге в «Филантропе» через год. Каков объем ущерба? Оценить его очень непросто. Этому мешали южное солнце и его миражи, гордость Португалии (в Лиссабоне было сосредоточено 15 % населения, 25–30 % богатств королевства), смятение философской Европы, получившей удар в сердце всех своих упований, перенесенных с Неба в «комфортабельную» повседневность. Европа, восторгавшаяся Помбалом, исходит смертным страхом перед архаичным приходом Апокалипсиса. В 1756 году речь шла о 1 312 млн. турских ливров ущерба. Что в десять раз превышает потери Лондона в устойчивой монете. Чрезмерность очевидна. Из 20 тыс. домов 3 тыс. остались невредимы, 7–8 тыс. подлежали восстановлению. Лиссабон в 1755 году насчитывал чуть меньше уничтоженных домов, чем Лондон в 1666-м. В плане экономическом два катаклизма вполне сравнимы. Если принять во внимание британское хладнокровие. Если учесть особенности севера и XVII века.

Но противопоставлений гораздо больше. Фундаментальное отличие, столь контрастирующее с консервативной деловитостью Лондона, — это желание поскорее закрыть скобки и, не порывая с прошлым, принятым как обещание будущего, использовать удобный случай для радикальных перемен. Помбал выстроит во славу Иосифа II новый город. Сегодня Лиссабон представляет собой лучшее свидетельство об урбанизме эпохи Просвещения.

Новый Лиссабон — средоточие всех экспериментов 1 — й пол. XVIII века с практическими уже признаками технической эффективности. Дерзкая реконструкция поразила Европу и в конечном счете вдохновила почти повсеместно урбанизм революционной Европы своими первыми шагами индустриальной революции, это была работа скорее инженера, чем художника, с оригинальным техническим ответом на суровый вызов нестабильной почвы: широта улиц, создающая зрительную разреженность, ограничение высоты домов, сдержавшее тенденцию столетия ко все более высокому строительству, и, прежде всего, gaiola, т. е. деревянная клеть, поддерживающая здание, когда не выдерживают стены, высокие противопожарные стены над крышами. Философский город, разгруженный отчасти своими церквами, символически сконцентрированными на площади Коммерции, где возвышается статуя Иосифа I. Блестящая работа Мачадо де Кастро. Со своими большими функциональными зданиями (высокий первый этаж, три благородных этажа, один мансардный этаж и еще мансардный полуэтаж), с холодными фасадами своих особняков, новый Лиссабон был безусловно столицей буржуазии архаичной и в то же время динамичной буржуазии монопольной колониальной торговли. Напротив летнего дворца Келуш, символа преемственности слабо обновленной аристократической Португалии, отныне вознесся Лиссабон большой коммерции — одного из условий европейской мутации роста. Урбанизм с, необходимостью приводит к экономике.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА VIII

Из книги История подлинного джаза автора Панасье Ю


Умение не выходить за рамки дозволенного

Из книги На свидании автора Новикова Ирина Николаевна

Умение не выходить за рамки дозволенного Известно, что многие партнеры, для того чтобы разнообразить свою сексуальную жизнь, используют ролевые игры, в том числе и садомазохистские. К ним относятся, например, насмешки над партнером, связывание, «избиение» кнутом,


Глава VIII На базаре

Из книги Куль хлеба и его похождения автора Максимов Сергей Васильевич

Глава VIII На базаре Базар с татарского слова и степенного обычая — торг на свежем воздухе, на открытом месте, прямо с возов. Это условное время и место для еженедельного схода и съезда окрестных жителей для об- мена своих избытков. Куль залипшего хлебца остался, надо деньги:


ГЛАВА VIII МЕДЕЯ

Из книги Секс и страх автора Киньяр Паскаль

ГЛАВА VIII МЕДЕЯ Медея — это фигура безумной, неистовой страсти. Кроме того, в греческой, а затем и в римской литературе она являет собой тип ведуньи (а потом и злой волшебницы). Существуют две главные трагедии, посвященные Медее: греческая — Еврипида, римская — Сенеки.


ВЫХОД ЗА РАМКИ КОНЦЕПЦИИ

Из книги Долгая дорога истории автора Померанц Григорий Соломонович

ВЫХОД ЗА РАМКИ КОНЦЕПЦИИ Теория модернизации основана на некоторых ценностных предпочтениях. Рост производительных сил, рационализация сознания, дифференциация общества рассматриваются как чистое благо, а современный Запад – как безусловный идеал. Это не относится к


Глава VIII

Из книги Повседневная жизнь греческих богов автора Сисс Джулия

Глава VIII Боги и дни Если верить творцам ученых дискуссий, являвшимся одновременно судьями и заинтересованными участниками, поскольку звали их Цицерон, Лукиан и Сенека, то главная трудность, которую в их века создавали боги, носит практический характер и заключается в


Глава VIII

Из книги Драма и действие. Лекции по теории драмы автора Костелянец Борис Осипович

Глава VIII «Лекции по эстетике» Гегеля. Роль «индивидуального» в характерах Шекспира, «обращение» и «узнавание», «Гамлет» и деятельный герой. Становление героя как источник драматизма в «Ромео и Джульетте». Драматическая активность и динамика драматических


Глава VIII

Из книги Семь столпов мудрости автора Лоуренс Томас Эдвард


Глава VIII. Роботы

Из книги Что такое фантастика? автора Кагарлицкий Юлий Иосифович

Глава VIII. Роботы Правы они или нет, понять непросто. Разумеется, нам хочется верить в лучшее, но плохо, когда внутренняя потребность видеть мир благополучным и процветающим, оказывается единственным аргументом в пользу того, что он и в самом деле будет устроен по нашему с


ГЛАВА VIII

Из книги Дракула автора Стокер Брэм

ГЛАВА VIII


Глава VIII В золоте

Из книги Повседневная жизнь Букингемского дворца при Елизавете II [Maxima-Library] автора Мейер-Стабли Бертран


Умение не выходитъ за рамки дозволенного

Из книги Причуды этикета автора Ляхова Кристина Александровна

Умение не выходитъ за рамки дозволенного Известно, что многие партнеры, для того чтобы разнообразить свою сексуальную жизнь, используют ролевые игры, в том числе и садомазохистские. К ним относятся, например, насмешки над партнером, связывание, «избиение» кнутом,