ОКРУЖНОСТЬ — НИГДЕ, ЦЕНТР — ПОВСЮДУ ПОСЛЕСЛОВИЕ

ОКРУЖНОСТЬ — НИГДЕ, ЦЕНТР — ПОВСЮДУ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Во Франции Пьера Шоню называют великим историком, имя которого, по мнению Алена Безансона, можно поставить в один ряд с именами Гегеля, Ренана и Макса Вебера. Избранный в Академию моральных и политических наук в 1982 г. на место Мориса Бомона, он стал ее президентом в 1993 г. Тем не менее, его труды, за исключением небольшой статьи в малотиражном альманахе, до сего времени на русском языке не издавались, оставаясь широко известными в узких кругах специалистов.

Пьер Шоню родился 17 августа 1923 г. в Лотарингии (Бельвиль, департамент Мез) в трех-четырех километрах от полей знаменитого Верденского сражения 1916 г., в краях, где все дышало памятью недавней грандиозной бойни: руины, израненная земля, высокие мертвые деревья, сотни новых могил, население, состоящее в основном из пожилых и стариков. Детские впечатления предопределили особенности профессионального умонастроения, а именно отношение к войне в истории как к естественному состоянию человеческой натуры; Пьеру Шоню поразительным всегда представляется мир — не война, а мир как итог культуры.

В девятимесячном возрасте Пьер остался без матери, воспитывался в семье дяди — «вольтерьянца и поклонника Руссо», отец лишь изредка приезжал навестить «сына Элоизы». Экзистенциальная травма, нанесенная ранней встречей со смертью, вызвала подсознательное стремление одолеть зияющий разрыв, победить забвение, сделавшись в конечном счете историком.

И этот историк считает проблему смерти единственной проблемой человечества.

Студенческие годы в Сорбонне начала 40-х гг. сформировали отчетливо скептическое отношение к традиционной политической историографии. Дипломную работу об Эжене Сю пришлось готовить в самый канун Освобождения. С июня по август 1944 г. студент Шоню, снабженный поддельным аусвайсом, на велосипеде с набитыми тряпками шинами ездил из предместья в Национальную библиотеку, которая закрылась только на время битвы за Париж (19–25 августа). Память сохранила недоумение: стоило ли дипломное сочинение такого риска, ведь спроси немцы документ, дело могло закончиться расстрелом. Студенческое исследование переросло впоследствии в первую книгу «Эжен Сю и Вторая республика» (1948). Перстом судьбы стала встреча с Фернаном Броделем в 1945 г.: пять лекций мэтра второго поколения школы «Анналов» вызвали настоящий шок. «Я был покорен в первые десять минут», — напишет Шоню через тридцать семь лет.

Молодой историк сделался увлеченным последователем Ф. Броделя, по его рекомендации запоем прочитал всего Ф. Симиана, теоретическая мысль которого считается основой школы «Анналов». В качестве добровольного секретаря помогал Л. Февру ставить на ноги знаменитую VI секцию Практической школы высших исследований. В порядке компенсации Бродель помог Шоню с выбором темы и определил исходную гипотезу. Время умерит восторженность, и Шоню разглядит ее наивный монетаризм. Но поначалу захватывало дух. Фернан Бродель, указав ученику на один из разделов своей диссертации, афористично подытожил: «Мир живет, подчиняясь ритму драгоценных металлов». Эта же идея, восходящая к трудам Эрла Дж. Гамильтона, следующим образом уточняется во «Времени мира» Броделя: «Манильский галион служил перехвату американского белого металла к невыгоде Испании, даже к невыгоде Европы, на пользу далекому Китаю и капиталистам консуладо в Мехико». Юношеское воображение будоражил сценарий великой войны за серебро, столкнувшей на американском поле Европу и Дальний Восток. Историческое исследование представлялось сказочной авантюрой. Методологические идеи подсказал Э. Лабрусс, предложивший модель квантитативной истории в своих работах 30—40-х гг. Так, с изучения конъюнктуры XVI–XVII вв. в духе Броделевой проблематики вошел в науку Пьер Шоню. Вместе с женой ему довелось засесть в архивы севильской Торговой Палаты (Casa de la Contratacion de Indias), где отложилась документация за столетия негоции по пути в Индии. Отданные архивным изысканиям годы (1948–1951), несмотря на то что работать приходилось по 12–14 часов в сутки, сам Шоню называет «лучшим моментом жизни». Разбирая запутанную бухгалтерию мириадов римских цифр на китайской бумаге, он обрел неоценимый профессиональный опыт.

Большому кораблю вскоре стало тесно даже в фарватере широкой проблематики Броделя, тем более что собранные факты, по его выражению, «сделали нос гипотезе». Несмотря на впечатляющие результаты кропотливой работы в Испании — титанический двенадцатитомный труд «Севилья и Атлантика (1506–1650)», дающий широкомасштабную картину полутора столетий морской торговли с Америкой на 8 000 страниц, включая 4 000 страниц статистики и бесконечных примечаний на многих языках; защита на этой основе классической диссертации в мае 1960 г., а также прекрасный и малоизвестный двухтомник о тихоокеанской навигации Испании («Филиппины и Тихий океан иберийцев», 1966), — П. Шоню весьма самокритично вспоминает о первом периоде своей профессиональной биографии: приходилось сочинять представляющие интерес только для истории квантитативной истории «довольно бесполезные работы», о которых Бродель снисходительно говорил: «Кто-то же должен был это сделать». К тому же ради успеха мужа работавшей бок о бок жене пришлось пожертвовать собственной профессиональной карьерой.

В 60-е гг. П. Шоню выходит на новые рубежи. После пятилетнего преподавания в лицее и четырех лет работы в Национальном центре научных исследований (CNRS) он с 1 октября 1959 г. получает курс в Канском университете (Нормандия), где, отталкиваясь от наработанной еще в Севилье собственной техники анализа серийных источников, создает Центр исследований по квантитативной истории (1966). Канский профессор долго отказывался от Парижа, который ему начиная с 1964 г. предлагали почти каждый год. Только в 1971 г. он стал профессором Сорбонны, где и преподавал вплоть до выхода на пенсию.

В итоге П. Шоню, оставаясь, по его выражению, «весьма свободным, но верным» учеником Ф. Броделя и Л. Февра, вышел на планетарные масштабы исследования: анализ мирового развития и миграционных потоков, историческая демография и религиозная история, проблемы менталитета и история смерти, он постарался охватить самые разные аспекты культуры, предложил оригинальные модели, объясняющие XVII в., религиозную реформацию, эпоху Просвещения, цивилизационные кризисы, — чего только не перепахал автор сорока фундаментальных книг и более двухсот статей. Пьер Нора назвал «неистового Шоню» единственным современным историком, способным подняться до уровня наивной ребяческой просьбы «рассказать всю историю» от кроманьонца до высадки на Луне.

Пьера Шоню, голлиста с июня 1940 г., не коснулось повальное увлечение интеллектуалов его поколения марксизмом, левыми идеями. Май 1968 г., как он сам признает, застал его врасплох. Особенно мучительным оказалось отчуждение, бросившее тень на взаимные отношения любви со студентами: «Мне кажется, если бы из чувства какой-то заботы о личном комфорте я не сказал бы им со всей откровенностью, что они ошибаются, это было бы актом предательства и презрения».

Политическое кредо Пьера Шоню: «В политике я всего лишь прагматичный либерал-консерватор, не ждущий от какого-либо разумного закона, конституции, а тем паче революции пришествия Царствия Небесного» — как нельзя лучше соответствует давно отмеченной особенности современного французского менталитета, парадоксально сочетающего любовь к вольтерьянскому духу XVIII в. и Великой Французской революции с почтением к идеальной модели Старого порядка XVII в., эффективность которой вполне компенсировала деяния глупых королей, бездарных генералов и корыстолюбивых паразитов буржуа. «Цивилизация классической Европы» является непревзойденным изображением французского Старого порядка в контексте европейской истории. В сущности, книгу можно рассматривать как удачный опыт в недооцененном пока жанре национальной истории в контексте цивилизационного процесса, в данном случае мы имеем дело с европейской историей Франции. В свое время А. Я. Гуревич сдержанно попенял Ж. Ле Гоффу на явный того же рода перекос в пользу французской истории в «Цивилизации средневекового Запада». Между тем умение выделить свою партию в цивилизационной полифонии можно рассматривать как прием, достойный подражания. Логичная при этом постановка вопроса о возможности европейской истории России выводит на одну из проклятых тем отечественной историософии: Россия и Европа. Не менее двухсот лет с этой навязчивой темой многословно бьются как приверженцы русской самобытности, так и сторонники приобщения к Европе, привычно оставляя вне поля зрения отсутствие смысла в вопросе о тождестве русской культуры с культурой английской, немецкой, французской — дискуссионным всегда было другое: принадлежность России к европейской цивилизации. Обществу с подобной проблемой осознания себя в истории стоит особо задуматься о методологическом инструментарии. В этом плане книга Шоню способна кое-что подсказать.

«Цивилизация классической Европы» выстроена на основе нетривиальной концепции цивилизации, прямо вытекающей из мировоззренческого принципа П. Шоню, высказанного им в составленном П. Нора сборнике «эгоисторий» (1987): «Коли общий смысл нам неведом, то богатство наше состоит в различиях».

В современной научной литературе выделяются два подхода к понятию «цивилизация»: типологический и структурный. Первый сводится к дифференциации цивилизаций в качестве элементов, составных частей сложного всемирного целого, что выражается в их определении через понятие «культурно-исторический тип». Второй идет от представления о цивилизации как структуре, отношении элементов культурно-исторической общности. При этом цивилизация понимается как пространственно-временная локализация диалога культур. Важным преимуществом структурного подхода выступает способность снять возражения тех, кто не считает концепт цивилизации непременным в инструментарии социальных наук, рассматривая его как синоним понятия «культура» в широком смысле. Тем самым можно подвести черту под старой незавершенной дискуссией о «культуре» и «цивилизации».

П. Шоню, развивая идеи Ф. Броделя и Э. Лабрусса, сыграл большую роль в формулировании основной методологической парадигмы школы «Анналов», характеризующейся оппозицией «структура — конъюнктура». Это пришлось на шестидесятые годы, период так называемой «структуралистской атаки» на историю. Один из важнейших принципов структурализма: примат отношений над элементами в системе — определил внутреннюю логику «Цивилизации классической Европы». Предлагаемая читателю книга представляет европейскую цивилизацию как диалог культур, пространственную конфигурацию которого передает парадоксальная, восходящая к Николаю Кузанскому формула: «Окружность — нигде, центр — повсюду». Формула Шоню отчетливо выразила подвижность, условность, открытость цивилизационных границ вкупе с отсутствием идеального образца, общеевропейского культурно-исторического типа, степень соответствия которому удостоверяла бы причисление либо непричисление тех или иных национальных компонентов к Европе. Критерием принадлежности к цивилизации, согласно формуле Шоню, может служить только вовлеченность в культурный диалог.

Чем только не аргументировалась идея особой «русской цивилизации»! Мыслящее историческую жизнь исключительно через призму антитезисов и синтезов псевдопатриотическое сознание, лелея ощущение инаковости относительно благоразумной Европы, иной раз горделиво упивается в отечественной истории всплесками особого «русского бунта, бессмысленного и беспощадного». Знай, мол, наших! Типология массовых движений классической Европы способна лишить нашу историческую память этой отдающей некоторым мазохизмом иллюзии: степень «бессмысленности и беспощадности» многочисленных европейских жакерий, «бесцельных, безудержных и безнадежных», по выражению П. Шоню (см. гл. 2 настоящего издания), ни в чем не уступает милому национальной гордости русскому бунту. Впрочем, французский историк и не посягает на самобытность национальных культур, составляющих «европейский концерт».

Исходная концептуальная схема Шоню никак не предполагает постановки вопроса о соответствии России какому-то единому европейскому культурно-историческому типу, с точки зрения структурного подхода важен не тип, а отношение. Учитывая очевидную вовлеченность России в цивилизационный процесс классической Европы, в самые разнообразные аспекты европейского культурного диалога, автор рассматривает Россию долгого XVII в. как неотъемлемую часть Европы, ее подвижный фронтир или, наряду с югом Италии, в качестве «Европы архаичной». В свете «Цивилизации классической Европы» несомненным преувеличением выглядит утверждение П. А. Чаадаева о пагубной извечной нашей добровольной самоизоляции от Европы. Россия всегда охотно участвовала в европейском диалоге, продлевая на своих просторах существование архаичных культурных форм на благо выдыхающейся Европе, получавшей тем самым необходимую передышку для изыскания передовых решений. В книге П. Шоню достаточно тому примеров, в частности история европейской металлургии. Когда технология доменного производства на древесном угле окончательно исчерпала себя в районе Льежа, в Средней Германии и Англии по причине оскудения лесов, центр металлургического производства переместился в резервные «пограничные» зоны: в Скандинавию и, наконец, на Урал. Архаичная в технологическом и социальноэкономическом отношении железоделательная промышленность России дала Европе возможность благополучно пережить стадию «технологической беременности», обеспечив ценой консервации собственной архаики необходимый резерв времени для прорыва английского доменного производства на коксе. Металлургический сюжет как нельзя лучше иллюстрирует формулу Шоню: «Окружность — нигде, центр — повсюду». В ситуации диалога, который, как правило, асимметричен, центр всегда виртуален, а границы неуловимы. Их можно искать где угодно в зависимости от точки отсчета: полюса технического прогресса, полюса массового производства или зоны высокого потребления продукции. Нет ничего удивительного, когда мы обнаруживаем границы европейской цивилизации через некоторые аспекты межкультурного диалога в Китае и Бразилии, в Канаде и Индии. Интерференция цивилизационных волн.

Изложенное в «Цивилизации классической Европы» понимание России базируется прежде всего на трудах корифея французской славистики Пьера Паскаля (1890–1983), которого Шоню называет лучшим знатоком России XVI–XVII вв. Глубоко верующий католик Паскаль, влюбленный в русскую самобытность, объяснял ее тем, что Россия не знала Средневековья: для него конец XVII в. был непосредственной гранью между Древней Русью и нововременной Россией. Диалогизм мировоззрения Паскаля прослеживается на всем протяжении его жизни и научного творчества: от приверженности идее союза христианских церквей и попытки примирить христианство с большевизмом в годы пребывания в России (1916–1933) до обширной переводческой деятельности («Житие протопопа Аввакума», сочинения Достоевского, Толстого, Короленко, Ремизова) и образующих своего рода компаративный диптих исследований по французской и русской истории. Присущий Паскалю диалогический подход к вечной теме «Россия и Европа» оказал заметное влияние на структуралистскую концепцию П. Шоню.

Когда-нибудь мы преодолеем изъян, отмеченный Карлом Шмиттом еще в начале 20-х гг. XX в., и перестанем «рассматривать историческую жизнь как процесс, протекающий в вечных антитезисах и синтезах». Постигнем глубину гипотезы Умберто Эко о «европейском языке», дающем «возможность совместной жизни на континенте предопределенного полиглотизма». Мыслимым и реальным станет единство в диалоге разностей, сохраняющем своеобразие нетождественных элементов. И тогда никто не усомнится в правоте Ф. М. Достоевского, утверждавшего: «Европа нам второе Отечество». В конце концов, суть европейской идентичности составляет именно диалог разностей, а нестареющая книга Пьера Шоню помогает усвоить эту важную для России истину.

В. А. Бабинцев

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ЕГО НИГДЕ НЕЛЬЗЯ УВИДЕТЬ

Из книги Эссе, статьи, рецензии автора Москвина Татьяна Владимировна

ЕГО НИГДЕ НЕЛЬЗЯ УВИДЕТЬ Сегодня любая статья про Олега Меньшикова (далее именуется сокращенным, а, может быть, полным именем О.М.) начинается с того, что он нигде не появляется, редко дает интервью и живет уединенной жизнью самой заправской звезды.Наконец-то. Как гласит


1.5. «Центр Мира»

Из книги Священное и мирское автора Элиаде Мирча

1.5. «Центр Мира» Возглас неофита[39] племени квакиутли «Я нахожусь в Центре Мира» сразу же открывает нам одну из наиболее глубоких значимостей священного пространства. Там, где через иеро-фанию осуществляется разрыв уровней, одновременно происходит «открытие» пути вверх


КОСМИЧЕСКИЙ ЦЕНТР В СИНАЕ

Из книги Боги нового тысячелетия [с иллюстрациями] автора Элфорд Алан

КОСМИЧЕСКИЙ ЦЕНТР В СИНАЕ Синайский полуостров — это пустынное и унылое место. От гранитных вершин на юге до известнякового плоскогорья в центре весь полуостров представлял собой голую пустыню с чахлой растительностью. Но несмотря на засушливый климат, и земли,


Песни звучат повсюду, даже там, где их нет

Из книги Про трех китов и про многое другое автора Кабалевский Дмитрий Борисович

Песни звучат повсюду, даже там, где их нет Песня раскрыла перед нами двери в музыку симфоническую и в музыку камерную. По мостику-песне мы без труда вошли и в мир оперной музыки, хотя и задержались там очень ненадолго, с тем чтобы вернуться к ней в одной из следующих


6.10. Смещающийся центр

Из книги Метафизика пата автора Гиренок Фёдор Иванович

6.10. Смещающийся центр Жил-был круг и был у круга центр. И не стало круга. Почему не стало? Потому что не было человека, знающего, что 86 значит центр для круга. То есть не было Спинозы, который когда-то догадался, что в мире, как у палки, два конца. Тот, что закрепили, становится


Глава 3. Повсюду одни берберы…

Из книги Загадки антропологии. автора Низовский Андрей Юрьевич

Глава 3. Повсюду одни берберы… Сахара — колыбель цивилизации?При слове «Сахара» каждый из нас сразу представляет себе огромную безжизненную пустыню, океан песка, выжженные солнцем, потрескавшиеся скалы, где нет ни былинки, ни травинки… Действительно, такой Сахару


С окраин в центр

Из книги История диджеев автора Брюстер Билл

С окраин в центр Несомненно, именно переход хип-хопа на винил позволил ему развиться в общепризнанный музыкальный жанр, а может статься, как некоторые полагают, что пластинки вообще спасли его от вымирания. В 1979 году — после трехлетней давности пика активной музыкальной


Центр и периферия

Из книги Повседневная жизнь в Венеции во времена Гольдони автора Декруазетт Франсуаза


Нигде кроме как в собственном доме

Из книги Библейские фразеологизмы в русской и европейской культуре автора Дубровина Кира Николаевна

Нигде кроме как в собственном доме Речь здесь пойдёт о собственно русских библейских фразеологизмах. Ведь помимо библеизмов, пришедших к нам из других языков, существует немало и таких, которые образовались в самом русском языке и отличаются вполне определённой


Помпиду центр Париж

Из книги Великие шедевры архитектуры. 100 зданий, которые восхитили мир автора Мудрова Анна Юрьевна

Помпиду центр Париж Национальный центр искусства и культуры имени Жоржа Помпиду – комплекс зданий в районе Бобур в 4-м округе Парижа. Он сконструирован в архитектурном стиле хай-тек, строился в течение 1971 – 1977 годов.Хай-тек – высокие технологии. Для становления концепций


Московский центр пропаганды

Из книги Масонство, культура и русская история. Историко-критические очерки автора Острецов Виктор Митрофанович


Merde повсюду

Из книги Франция и французы. О чем молчат путеводители автора Кларк Стефан


Центр и периферия

Из книги Bce тайны мира Дж. P. Р. Толкина. Симфония Илуватара автора Баркова Александра Леонидовна

Центр и периферия Эмоциональное восприятие пространства дает такую картину: «свой» мир – центр мироздания, окруженный со всех сторон иным миром (или мирами). Необходимость мифологической защиты от «чужого» мира порождает образ «мировой ограды» как воплощения сил