6. Еда — дело общественное

6. Еда — дело общественное

Вокруг способов добычи пищи, ее готовки и приема формируется большая часть древнейших обрядов и обычаев. Люди, собиравшиеся для еды за «общим огнем», не могли не выработать совместных правил поведения во время приема пищи. Еда вообще стала отправной точкой для формирования многих правил общественного поведения, повлияла на социальную жизнь первобытного общества. Она повлияла на первое важное деление в древнем человеческом обществе: гендерное.

Мужчина сосредотачивается на охоте и ритуалах, связанных с ее успехом. Ведь в охоте многое зависит от удачи, от случая. Повезло — обеспечили всех мясом на несколько дней. Потом вновь магические обряды, умилостивление духов животных, новая охота. Различные магические действия, связанные с животными, жертвоприношения, подчеркивающие кровную связь охотника и его добычи, — все это стало частью мужской жизни. Возможно, ритуальные трапезы, своего рода пиры древности, знаменующие особенно удачную добычу, готовились мужчинами. Как отголосок этого по сей день считается, что мясо лучше готовят мужчины, чем женщины.

Свободное время между вылазками могло быть отдано изготовлению орудий труда, созданию произведений искусства (особенно если они имели магическое охотничье значение, а судя по рисункам, так оно было). Может быть, поэтому в наскальных рисунках древности мы не встречаем растений, моллюсков, домашних очагов. Только сцены, связанные с охотой. Искусство в древности — мужская прерогатива.

На долю женщин остается системный труд: собирательство, которое, судя по всему, имело свое особое значение для пропитания коллектива, рутинное регулярное приготовление еды, ну и, видимо, то, что впоследствии получило название «домоводство», — заготовка запасов, присмотр за очагом, распределение продуктов питания. Создается своего рода идеальное сочетание: мужчины поставляли важнейшую по своему значению и энергетическому составу мясную пищу, но в случае неудачи были обеспечены приготовленной на огне растительной пищей. Это гармоничное взаимодействие обеспечивало благополучие коллектива, собравшегося у пещерного «домашнего» очага. Мужчина в этом делении предстает как хищник, женщина как трудолюбивая пчелка. Не это ли стало основой последующего развития гендерных отношений в человеческой истории? И создания устойчивых стереотипов при делении на мужское и женское.

Скорее всего, в это же время складывается обычай раздельного сидения мужчин и женщин, во всяком случае на пирах и торжественных действах. Мужчины, творцы и авторы «мясного пиршества», садились отдельно, более того, им еще и предстояло выполнить определенные ритуалы, направленные на умилостивление животной «жертвы», с которой они ощущали особую связь, ибо часть ее силы им предстояло получить во время обрядовых действий. У женщин тесной связи с убитым животным не было — только опосредованная, и они садились отдельно. Вообще ритуал рассаживания по «чинам» должен был иметь определенное значение в древности; в то время было не так много способов обозначить половую, возрастную, а в некоторой степени и зарождающуюся социальную принадлежность, кроме как через место вокруг очага и качество кусков получаемой при дележе пищи.

К тому же напомним, что акт приема пищи ассоциировался с сексуальным действом. Здесь существовала своя система запретов, возможно не позволявшая женщинам и мужчинам принимать пищу бок о бок. Известно, что в некоторых охотничьих племенах и по сей день совместный прием пищи мужчиной и женщиной равносилен брачному ритуалу.

Обычай раздельного сидения мужчин и женщин дожил до нашего времени во многих так называемых традиционных культурах. Хорошо известно, что обычай этот был широко распространен у тюркоязычных народов вплоть до недавнего времени, а на особо торжественных церемониях кое-где принят и сейчас. Так, по записям середины XX века, у южных алтайцев «хозяин сидел почти напротив входа в юрту в переднем углу (тёр), на границе мужской и женской стороны, у „изголовья“ огня… лицом к двери. Справа от него, на мужской стороне, рассаживались мужчины, слева, на женской стороне, — женщины. Хозяйка юрты сидела в переднем почетном углу, тоже у „изголовья“ огня, рядом с хозяином, возглавляя женскую часть собравшихся. Присутствующие рассаживались на земляном полу юрты на подстилках… образуя круг. Мужчины сидели, поджав под себя обе ноги, а женщины — только одну ногу, вторую поставив… Как мужчины, так и женщины рассаживались строго по рангу. Наиболее почетные лица и почтенные старики и старухи сидели ближе к хозяину и хозяйке, а менее почетные и молодежь — ближе к двери, замыкая круг»[99].

Схожие обычаи существовали и у славян. Поляк С. Маскевич, состоявший в 1609 году в войске короля Сигизмунда III и участвовавший в осаде Москвы, писал: «Случилось мне бывать на свадьбах московских у многих людей знатных. Обычаи там такие: в одной комнате сидят мужчины, в другой, особой, женщины. Тут угощают их множеством яств, приготовленных в виде похлебки…»[100].

Раздельное сидение за праздничным столом закреплялось и в свадебном чине — руководстве к проведению свадебных торжеств XVI века: «Чин свадебный — тесть на конце стола, а теща на лавке, а за нею званые боярыни, а напротив них на скамье званые бояре… И сядет на главное место теща, за нею новобрачная да свахи, затем и боярыни приезжие и только за ними здешние, а ниже всех сядет свекровь. Тесть же сядет на конце стола, подле него свекор, а на скамье приглашенные бояре приезжие, а под ними здешние бояре званые. Новобрачный же присядет возле отца…»[101]. Свадебные обряды, как и похоронные, — наиболее консервативны, в них яснее всего проглядывают мотивы, идущие из древности.

Скорее всего, одним из обычаев древнего общества был раздел пищи мужчинами, во всяком случае, мясной и праздничной. Отголоски его описал француз Ж. Маржерет, попавший в Россию в Смутное время: «После того как выпьют или пока пьют водку, император посылает со своего стола каждому в отдельности кусок хлеба, называя громко по имени того, кому его предназначает, тот встает, и ему дают хлеб, говоря: Zar hospodar у veliquei knez: N. fsia Russia jaloet tebe, то есть император, господин и великий герцог наш, всей России, оказывает тебе милость; тот его берет, кланяется и затем садится, и так каждому в отдельности. Затем, когда приносят кушанье, император отправляет полное блюдо кушанья каждому из знатных, и после этого на все столы подаются яства в великом изобилии»[102].

Востоковед и этнограф В. В. Радлов, составивший во второй половине XIX века детальное описание тюркских народов Сибири, отмечал у киргизов обычай, когда право разделывать мясо (в описываемом случае речь идет о баране) предоставлялось самому почетному гостю-мужчине: «Когда мясо готово, гостю в деревянную миску кладут заднюю часть, грудинку… кости переднего бедра… задние бедра… и кусок курдюка… Вымыв руки, гость отделяет мясо от костей и макает его в сильно посоленный бульон. Хозяин еще не садится с гостем. Приготовив мясо таким образом, гость обращается к хозяину: „…Еда вкусна только с хозяином, садитесь и ешьте!“ Хозяин отвечает: „…Бог вас награди, благодарю, кушайте же!“ Но гость не отстает. Так как хозяин продолжает отнекиваться, он отрезает большой кусок мяса… от грудинки, подзывает хозяина и руками засовывает его ему в рот»[103]. Чем не первобытные церемонии!

Схожие обычаи сохранялись во многих культурах и в XX веке. Мужчина традиционно разрезал мясо, хлеб, солил еду; хозяйка, все это приготовившая, участия в дележе не принимала. Вспоминая свое деревенское детство на Вологодчине, В. Белов писал: «Холщовая скатерть на стол стелилась даже в самых бедных домах. Перекрестившись, хозяйка раскидывала ее по столу и ставила одно общее блюдо со щами. У каждого за столом имелось свое место. Хозяин резал хлеб и солил похлебку, укрощал не в меру активных и подгонял задумчивых»[104].

Определенный интерес представляет сохранившаяся традиция противопоставления приема пищи за столом и на полу. Исследователи отмечают, что «у восточных и западных славян вкушение пищи за высоким столом воспринималось как черта правильного, христианского поведения. Соответственно в целом ряде обрядов, имеющих языческое происхождение, полагалось есть на земле, на полу, на могиле, превращенной в своего рода стол, и т. д.»[105]. «Легенда Христиана» — чешский средневековый памятник конца X — первой половины XI века — повествует о том, что князьям, оставшимся язычниками, не позволялось сидеть за одним столом с князьями, которые уже приняли христианство, и приходилось занимать места на полу.

Приготовление еды, совместное ее потребление у общего очага привели к формированию различных верований, связанных с пищей. Это также послужило отправной точкой для появления ряда праздников, следы которых прослеживаются и в наши дни. Постепенно складывались традиции сопровождать праздники пирами, причем в определенные сезоны, а не только в дни случайных охотничьих удач. Эти праздники, как правило, имели ритуальный характер и были направлены на создание условий для самых удачных охот и собирательства. Несомненно, что их смысл и значение усложнялись по мере развития мифологической картины мира древнего человека.

Конечно, сегодня выявить традиции и обряды древних празднеств крайне трудно, почти невозможно. Но попытаться реконструировать их на основе сохранившегося этнографического материала дело реальное — исходя хотя бы из положения, что так могло быть. Безусловно, последующие эпохи, менявшиеся религиозные верования, исторические и географические условия оказали огромное влияние на народные традиции. Но некая древняя основа в них прослеживается, и именно на ней попробуем остановиться.

Большинство исследователей согласно с тем, что древние празднества были связаны с движением солнца и луны. Небесные явления имели особое влияние и значение в жизни людей. Четыре солнечных фазы — зимнее и летнее солнцестояние, осеннее и весеннее равноденствие — были временем народных празднеств практически во всем мире. Ряд народов в своих праздниках ориентируется на полнолуния и новолуния.

Хотелось бы обратить внимание на еще один важный момент. Нет сомнений, что связь древнего человека с природой и окружающим миром была гораздо теснее, чем мы можем представить сегодня. Скорее всего, он в силу близости к природе обладал определенными способностями и знаниями, утерянными впоследствии «цивилизованным» человеком. В этом предположении нет идеализации «благородного дикаря». Если современного человека (а такие «опыты» существуют) лишить разного рода гаджетов и поселить в глуши, мир открывается ему с новой стороны, многое в поведении птиц, животных, растений и светил становится ему понятнее и ближе. Вспомним, как удивляли индейцы завоевателей Америки — те считали их чуть ли не колдунами, настолько хорошо эти «дети природы» ориентировались в естественной для них среде.

Древние люди видели и слышали в природном окружении больше, чем мы сейчас. Все это усиливалось мистическим мировосприятием и естественной незащищенностью человека. Природа-кормилица и дарительница жизни могла быть и грозным врагом, отбирающим жизнь. Стихийные бедствия, природные катаклизмы, холод и жара, хищные животные и ядовитые растения — все могло стать причиной гибели человека, так что жизнь его была хрупким даром. Поэтому все, что эту хрупкую жизнь поддерживало и за что надо было благодарить высшие силы, могло быть поводом для праздников; в первую очередь это была, конечно, пища. Собственно, праздники в человеческом коллективе возникают с того времени, когда процесс поедания пищи перестал быть просто биологически обусловленным насыщением организма, а оброс традициями и ритуалами.

Все древние праздники тем или иным образом связаны с едой. Важнее было не дать жизнь человеку и не проститься с ним навсегда (скорее всего, представления о смерти долгое время не выходили за рамки того, что в лучшем случае «там» продолжение того же, что и «здесь»), а накормить его, то есть поддержать в нем жизнь. И каждый такой праздник, трансформировавшийся, изменившийся, обросший поздними добавлениями, но чаще всего в том или ином виде доживший до нашего (или совсем недавнего) времени, непременно имел ритуальные блюда, благодаря которым мы можем попытаться протянуть связь с древностью.

Традиции и обряды — вещь удивительно живучая. Особенно в том, что касается двух моментов. Первый связан с привычками питания. Трудно сказать, можно ли говорить о генетически сложившемся вкусе к еде, но нечто подобное, безусловно, существует, и формула «что русскому здорово, то немцу яд (или наоборот)» вполне подтверждается современными примерами. Причем речь идет не только о составе пищи, но и о способах ее употребления. Народы, в меньшей степени подверженные воздействию модернизации в плане традиций и быта, до сих пор сохраняют верность некоторым застольным привычкам, подчеркивающим сакральность пищи: едят, сидя на полу или земле, то есть на одном уровне с едой, предпочитают брать еду руками, никогда не выбрасывают пищу, во всяком случае не соблюдя определенных правил, и т. д.

Второй момент связан с обрядовостью, которую предпочитают не нарушать из суеверия — как говорится, на всякий случай. Все, что внушает страх, до крайности живуче, особенно если этот страх иррационален и необъясним.

Обращаясь к конкретным празднованиям, которые могут уходить корнями в глубокую древность, надо сразу оговориться, что вопрос это крайне деликатный и к нему нельзя подходить упрощенно. Всякая попытка просто перенести современные ритуалы в древний контекст обречена на провал. Речь может идти только об элементах, возможных деталях, каких-то отдельных фрагментах, да и нынешние традиционные блюда, естественно, только сутью, основой напоминают о своих древних аналогах.

В соответствии со сложившимся в древности вокруг еды гендерным делением хотелось бы вспомнить о двух праздниках — мужском и женском, отзвуки которых дошли до нашего времени. Первый это праздник охотников — праздник удачи и ловкости. Он тесно связан с убитым животным, которое в какой-то степени отождествляется с самим охотником (о тотемизме древних написано много трудов, и в данном случае нет смысла особо останавливаться на этой теме). Такого рода праздник — это не просто радость по случаю добытой пищи, но и ритуальное действо, призванное умилостивить жертву, чтобы она не покарала своих убийц. В этом случае речь идет о зачатках обряда жертвоприношения. От праздника зависит удача будущих охот; убитое животное надо окружить почетом и соблюсти все необходимые правила, чтобы оно могло возродиться для новой охоты.

У многих народов долгое время сохранялись празднования, связанные с охотой на медведя, дикого оленя, лося и других животных. Скопления их костей, явно ритуального характера, находят в пластах, относящихся к эпохе среднего палеолита (30–15 тысяч лет назад). Особенно много их встречается в Альпах. Несмотря на существующие разногласия, касающиеся причин возникновения этих костяных «коллекций», наиболее убедительной все-таки представляется версия о том, что они были созданы древними людьми. Вполне возможно, что они связаны с мужскими звериными праздниками, зародившимися в те времена; в пользу этого свидетельствует то, что среди находок очень часто встречаются черепа и кости лап медведей.

Б. А. Рыбаков детально описал медвежьи пещеры эпохи среднего и позднего палеолита. Особый интерес представляют медвежьи захоронения в известной карстовой пещере Драхенлох, расположенной в альпийской зоне на высоте около 2,5 километра. Черепа и кости лап медведей хранились в специально отгороженном камнями отсеке. «На границе второй и третьей камер (пещеры) стояли в ряд шесть грубых прямоугольных каменных ящиков, образованных из плит и перекрытых одной большой горизонтальной плитой. Заполнение этих „сейфов“ также состояло из черепов и длинных костей (лап) пещерного хищника и несло следы строгой регламентации… Из других находок надо еще отметить размещение нескольких неповрежденных черепов в естественной нише и неподалеку от нее — один целый череп, обложенный по контуру камнями…»[106].

Захоронения медвежьих черепов и костей лап в естественных нишах известны в пещерах Петерсхелле, Зальцофен и Клюни. В последнем случае черепа были положены по кругу. В пещере Регурду кости медведя были захоронены в яме, выложенной камнем и прикрытой массивной плитой. В Ильинской пещере близ Одессы кости медведей находились за специальной каменной оградой; череп медведя был обложен камнями. Хорошо сохранившийся череп медведя, особо поставленный, известен из пещеры Кударо. Рыбаков приходит к выводу, что преднамеренное, осознанное сбережение в труднодоступных местах, под каменным прикрытием черепов и лап медведя может свидетельствовать о начатках тотемизма и охотничье-производственной магии.

На традиции медвежьих охотничьих ритуалов обращал внимание еще И.-Г. Георги в своем «Описании всех обитающих в Российском государстве народов». Он говорит, что финны особо почитают медведей и «думают, что души их так же, как и человеческие, бессмертны; а от сего и вошли в употребление, при звериной их ловле, весьма многие суеверные забобоны». Последнее слово как нельзя лучше выражает отношение прагматичного немца к описываемым нравам, оно означает «вздор, пустяки, нелепости». Георги приводит отрывок из древней финской песни, в которой охотник обращается к зверю с просьбой о прощении, он просит послать в его дом добычу и радость и обещает: «Беспрерывно стану тебя почитать и буду от тебя ждать добычи». Остяки, по его сообщению, «медведям предопределяют после смерти такую же, по крайней мере, как и себе, участь. По убиении оных поют они извинительные песни и оказывают повешенным шкурам много учтивостей, дабы оные в царстве теней им не мстили»[107].

У народов Сибири и Севера сложилась особая связь между охотником и жертвой, уходящая в глубь веков. Именно об этом писал румынский исследователь мифологии Мирча Элиаде, рассуждая о людях эпохи палеолита: «…Систематическая травля и убийство диких зверей привели к созданию уникальной системы отношений между охотником и его жертвой… Откровение о „мистической солидарности“ охотника и жертвы дается просто самим актом убийства: пролитая кровь во всем схожа с человеческой. В конечном счете, эта „мистическая солидарность“ с дичью являет родство между человеческим обществом и животным миром. Убить зверя на охоте, а позже — заколоть домашнее животное — эквивалентно „жертвоприношению“, в котором жертвы взаимозаменяемы»[108].

Отголоски охотничьих праздников, в центре которых находился медведь, по сей день можно найти у некоторых народов Сибири и Крайнего Севера. Проходили такие праздники чаще всего весной, в марте, — это время проведения большинства охотничьих ритуалов; иные из них продолжались до трех месяцев, начиная со дня зимнего солнцестояния. Окончание и кульминация были приурочены ко дню весеннего равноденствия, когда природа пробуждается после зимы и медведи выходят из берлоги после спячки. Сохранившиеся элементы охотничьих праздников заставляют вспомнить о далекой древности — например, особое почтение оказывается голове и лапам медведя, которые хранят как святыни в специально отведенных для этого местах. Голову часто ставили на стол, целовали, кормили, украшали, а потом либо хоронили в особом месте, либо помещали на вершину дерева, либо надевали на столб. Лапы считались оберегом, их тоже с почтением сохраняли.

Остяки и вогулы еще в XIX веке давали клятвы над медвежьей головой. Если кого-нибудь подозревали в преступлении, подводили к голове, заставляли положить руку на голову и произнести: «Если моя клятва ложна, да сожрет меня медведь»[109]. При этом вера в силу этой клятвы была столь сильна, что виноватые скорее сознавались в преступлении, чем решались обмануть хозяина лесов.

Ритуалы почитания медведей и посвященные им охотничьи праздники описаны подробно в исследовательской литературе[110]. Основные их элементы: почтение, оказываемое животному (чаще всего его шкуре, которой старались придать форму зверя), пение магических песен, кормление его ритуальной выпечкой или мясом. Не обходилось и без представлений, танцев, песен, нередко участники действа надевали различные маски, сделанные из шкур животных или дерева, прятали лица, закутав их одеждой. Наряжали и украшали также «медведя», точнее, его голову и шкуру. Театрализованные действа и пантомимы часто носили эротический характер, что символизировало, с одной стороны, продолжение медвежьего рода, а с другой, было призвано дать медвежью силу и производительность участникам праздника.

Среди палеолитических наскальных рисунков встречаются изображения (М. Элиаде насчитывает их 55) людей, одетых в шкуры животных, украшенных другими звериными атрибутами — рогами, хвостом, когтями, клювом и т. д. Нередко они нарисованы танцующими, в движении. Так, в пещере Труа-Фрер на юго-западе Франции есть изображение танцора в шкуре бизона, который играет на инструменте, похожем на флейту. Там же находится знаменитое изображение, получившее название «Великий волшебник»: это танцующий человек с оленьими рогами, лошадиным хвостом, медвежьими когтями и т. д. Делались различные предположения, кто это может быть — шаман, первобытный колдун, охотник, маскирующийся под зверя, чтобы обмануть стадо. Или участник праздничного действия, призванного отметить удачную охоту, испросить прощения у убитых животных, умилостивить богов и духов, приумножить стада для последующих охот.

Учеными был подробно описан и заснят на пленку медвежий праздник, проведенный в декабре 2002 года в Ханты-Мансийском автономном округе. Хотя он и был специально организован, его аутентичность не вызывает сомнения. Праздник был посвящен конкретному убитому зверю и не имел привязки к календарю. «Медведь» (вернее, его шкура в праздничном убранстве с головой и лапами) был доставлен из дома охотника к месту проведения обряда. Его поместили в переднем углу, место окурили дымом чаги, все пришедшие на праздник местные жители, подходя по очереди, «здоровались» с ним. Затем «медведя» и всех присутствующих осыпали снегом. И лишь после начался собственно праздник, длившийся три дня, с «пробуждающей песни», которую исполнитель спел, стоя перед зверем. Далее последовала череда песен, танцев, гаданий, театрализованных представлений, в том числе и содержавших эротические элементы. Медведю время от времени подносили угощение — оленину, хлеб, пряники и т. д. На третий день после прочтения заклинаний было произведено жертвоприношение: забили двух оленей и, согласно традиции, повернули их туши вокруг оси по ходу солнца. Затем последовала ритуальная трапеза. Оставшиеся на празднике до утра по очереди попрощались с медведем, после чего было проведено еще одно жертвоприношение; участвовали в нем исключительно мужчины. По окончании действа, медведя вернули в дом охотника, добывшего зверя. Напоследок перед ним была исполнена «запретная песня», в которой человек обращается к зверю: «Ты извини, если что-то было не так, не обижайся, если что-то мы сделали неправильно…»[111].

Почитание медведя и связь его с древними охотничьими культами известны издревле. Медведь был одним из символов и ипостасей древнегреческой богини Артемиды, покровительницы охоты и охотников, властительницы лесов (в некоторой степени это касается и ее римской преемницы Дианы). Артемида нередко представала в легендах в образе медведицы, а ее ближайшая спутница Каллисто и вовсе была обращена в медведицу. С именем Каллисто связывают два величайших созвездия, служившие в древности важными небесными ориентирами, — Большую и Малую Медведицы. Имя самой Артемиды, возможно, связано с медведем — медведь по-гречески «arktos» (интересна здесь и перекличка со словом «север»: греч. «arktikos» — буквально «находящийся под созвездием Большой Медведицы», «северный»)

Сын Каллисто Аркад правил в Аркадии, центральной области Пелопоннеса, название которой также отражает связь с медвежьей темой. Интересно, что область эта, «медвежий угол», ничем особенным в истории не отличившаяся, стала символом патриархальной идиллии, простоты и гармонии, этаким идеализированным уголком райской древности. Жителей ее почитали за близость к природе, гостеприимство и верность старине.

В честь богини Артемиды организовывались медвежьи праздники брауронии. В храмах Артемиды устраивали торжества с песнопениями, процессиями, карнавальными шествиями и представлениями, а также жертвоприношениями. Надо отметить, что Артемида — одна из самых «кровожадных» богинь греческого пантеона, почитание ее всегда сопровождалось принесением многочисленных жертв, судя по всему изначально и человеческих. Она покровительствовала животным и карала их убийц, но в вопросах жертвоприношений была крайне требовательна. Справедлива, но жестока, что свойственно охотничьему укладу.

Интересный обычай существовал в храме Артемиды в Брауроне: сюда привозили девочек от 5 до 10 лет из самых знатных афинских семей; здесь они проходили своего рода обряд инициации перед вступлением во взрослую жизнь. Их называли медведицами и одевали в окрашенные шафраном одежды (видимо означавшие бурый цвет медвежьей шкуры); скорее всего, изначально они носили медвежьи шкуры и, возможно, надевали медвежьи маски; во время обряда они срывали с себя одежду, обнажаясь. Героиня комедии Аристофана Лисистрата (5 век до н. э.) вспоминает, как в детстве «в платье алом, во Бравроне, я медведицей была»[112].

В «звериных» праздниках, как уже отмечалось, всегда присутствует эротический элемент. С одной стороны, они символизируют удачу в охоте, поклонение зверю, а с другой, идею плодородия. Мало задобрить убитого зверя. Надо, чтобы он возрождался снова и опять приносил удачу в охоте. Поэтому медвежьи и другие охотничьи праздники древности непременно должны были содержать символику, связанную с продолжением рода. Вот и в древнегреческих праздниках Артемиды-медведицы девочки, стоявшие на пороге женской зрелости, проходили своеобразный обряд посвящения. К сожалению, детали обряда нам неизвестны, сохранились только отдельные упоминания о нем в литературе, археологические данные, а также барельефы храма Артемиды и изображения на вазах. Однако суть его более или менее понятна.

Отголосками древних охотничьих праздников в некоторой степени можно считать европейские карнавалы и славянские святочные и масленичные гуляния, на которых, кстати, представления с ручным медведем были важной составляющей. Участвовали в них и другие животные, объекты древней охоты, — козел, тур, бык, в зависимости от местности. Безусловно, это только намеки на возможную древнюю обрядовость, но они обращают на себя внимание.

Карнавальные празднества приветствуют возрождение природы, солнце во всей его красе, побеждающее ночь и начинающее свое шествие к кульминации в день летнего солнцестояния. Как правило, для них характерно изобилие жирной пищи, главным образом мяса. Единого мнения относительно этимологии слова «карнавал» нет, однако многие исследователи связывают его с латинским carne — «мясо»; vale же по-латински «прощай». Следовательно, «карнавал» дословно переводится как «прощай, мясо!» то есть название свое праздник, скорее всего, получил, потому что предшествует посту. Тем не менее возможно, что праздник имеет более древние корни и carne («мясо») в его названии первоначально было связано с языческими охотничьими ритуалами и лишь позднее, когда христианство приспособило его для своих нужд, был наложен запрет на мясную пищу. Необузданный характер праздника вполне соотносится с возможными жертвоприношениями в дохристианские времена.

Средневековые праздники часто связаны с праздниками античными. Самый знаменитый из них — сатурналии во второй половине декабря, совпадавшие с зимним солнцестоянием. Легендарное правление Сатурна римляне относили к золотому веку, когда в стране царили равенство, благополучие, изобилие. Праздник отражал и воспоминания о прошлом, возможно, родовом строе, и культ почитания предков, и идею пищевого изобилия как символа счастливой жизни. Многие черты сатурналий говорят об их древнем происхождении: жертвоприношения животных, изобильные и пышные пиршества, в том числе публичные, с ритуальными блюдами — лепешками и большим количеством мяса, переодевания, ряженые в масках животных, театрализованные представления, массовые шествия и танцы, повсеместное зажигание свечей (огня), поминовение предков. Существовал также обычай отпускать в эти дни рабов, которые тоже участвовали в празднике, причем нередко хозяева и рабы менялись местами и первые обслуживали вторых, тем самым создавая хотя бы на эти дни иллюзию всеобщего равенства. Этот праздник был особенно распространен в Риме, но в других местах имелись его аналоги со схожими чертами.

В Древней Греции известен аналогичный праздник — кронии, посвященный Кроносу, который также почитался как правитель во времена золотого века. Вот что говорит об этих празднествах римский поэт Акций: «Большая часть греков и в особенности Афины празднуют в честь Сатурна (Кроноса), и праздник этот называется Кронии. Празднуется он следующим образом: по селам и городам устраиваются веселые пиршества, господа прислуживают своим рабам, отсюда же и наш обычай, что господа пируют вместе с рабами»[113].

Важно отметить, что вплоть до марта, то есть до времени весеннего равноденствия, в Древнем Риме проходили празднования, которые можно связать друг с другом. Все они отмечались обилием еды и питья, причем с преобладанием мясной пищи, праздничными шествиями, переодеваниями, ряжеными. И тематика их была чаще всего «пищевая», связанная с охотой, земледелием, виноделием, скотоводством, а также с движением солнца, то есть вполне могла трансформироваться из древних охотничьих празднеств. В январе праздновали веселые и шумные январские календы, в феврале — луперкалии, праздник пастухов, в марте либералии — праздник плодородия и вина (Либер-Дионис-Бахус-Вакх, в сущности, одно и то же божество). В аттическом (древнегреческом) календаре первая половина марта относилась к месяцу «анфестерион» (праздник виноградной лозы), а со второй половины начинался «элафеболион» (месяц праздника охоты).

Средневековые европейские карнавалы попадали на февраль, Масленица чаще на март, а с конца декабря начинался праздничный рождественский цикл, со Святками, ряжеными и другими старинными ритуалами. Истоки этих празднеств уходят в глубокую древность. И почти всегда связаны со звериной темой.

В иллюстрациях XIV века к средневековому «Роману об Александре» изображены ряженые, участвующие в празднике — рождественском или масленичном. Центральное место занимает коза, однако известно, что похожие представления устраивались и с участием медвежьих масок и костюмов. Нередко ряженые изображали смерть животного и его последующее оживление.

На западе Европы такой же центральной фигурой охотничьих праздников, как олень или медведь на севере, был бык (тур). На миниатюрах XVI века, изображающих карнавал в Нюрнберге, члены цеха мясников, взявшись за руки, пляшут вокруг «быка» и «коня». Сценарий карнавальной игры включал в себя «убийство и воскресение быка». В Словакии в XIX веке на Рождество и Масленицу в свите «туроня» шел «мясник» с деревянным ножом. При обходе крестьянских дворов он «перерезал» туроню горло. Верили, что кровь жертвы, смешанная с навозом, увеличивает урожай[114]. Нет сомнений, что это отголоски реальных жертвоприношений прошлого.

Бытописатель русской жизни XIX века А. В. Терещенко описывал увиденный им в Париже карнавал: «В бытность мною в Париже я видел карнавал, который происходил очень шумно… балы, вечера, танцы и маскарады занимают их до излишества. В воскресенье мясники водят по улицам откормленного быка, который обвешивается погремушками, украшается разноцветными лентами и кусками материй. На нем сидит мальчик, похожий более на Амура, нежели на Бахуса. Мясники в мифологических одеждах ведут за рога быка, за ними идет музыка и едет огромная колесница, которая битком набита здоровыми мясниками в разных положениях: иной держит дубину, представляя из себя Геркулеса; другой шатающегося Вакха, третий Силена, четвертый Сатира с козьими ногами и рогами и проч. …Убивают быка и, разрезав на известное число кусков, рассылают их по тем домам, куда водили его. Прежде всего отсылают самый лучший кусок королю, который дарит за то несколько сот франков»[115].

Славянский праздник имел свои особенности. Б. А. Рыбаков пишет о медвежьем празднике комоедицы, распространенном еще в XIX веке в Белоруссии: «Белорусы в середине XIX в., не считаясь с тем, что комоедицы могли прийтись на великий пост, справляли праздник плясками в медвежьих шкурах или в вывороченных мехом вверх тулупах»[116]. П. В. Шейн, собиравший в начале XX века данные по этнографическим традициям северо-запада России, посвятил комоедице небольшую главу, отметив, что чествование медведя в Минской губернии происходит накануне Благовещенья. Он описывает ритуальные блюда дня: «В этот день приготавливаются особые кушанья, именно: на первое блюдо приготавливается сушеный репник в знак того, что медведь питается по преимуществу растительною пищею, травами; на второе блюдо подается кисель, потому что медведь любит овес; третье блюдо состоит из гороховых комов, отчего и самый день получил название комоедица»[117]. Шейн считает существование этого дохристианского, по его мнению, обычая свидетельством того, что когда-то в этих местах поклонялись медведю. Правда, связывает его с желанием людей этой местности умилостивить зверя, чтобы он не истреблял их домашних животных.

Тот же А. В. Терещенко собрал информацию о традициях празднования Масленицы в разных регионах России. Остановимся только на тех из них, которые связаны со «звериной» темой. В целом писатель отмечает разгул и веселье, связанные с этим днем, которые, отметим, мало совпадают с христианским смыслом подготовки к Великому посту: «Русский с чистосердечной простотою предается всяким потехам: скачет и пляшет, шутит и смеется над скряжническою жизнью, гуляет в городе и вне города, поет и выводит на рожке радостную песню; сорит деньгами, опоражнивает бокалы с вином — тогда ему море по колено и хоть трава не расти».

В Саратовской губернии с песнями возили на лошади деревянного истукана (возможная замена животному), кланялись ему, затем ставили его посреди улицы и устраивали вокруг него гуляния с угощением. В воскресенье истукана «погребали», разыграв специальное действо, после чего относили куда-нибудь и оставляли до следующего года. Во многих областях Центральной России на лошадях возили ряженого мужика или дерево с колесом на верху, при этом лошадей наряжали в различных животных. Люди при этом одевались в звериные шкуры и во время шествия скакали и пели. В Сибири в санях, участвующих в шествии, располагались ряженые скоморохи, медведь и госпожа Масленица.

В Архангельской области действо настолько было похоже на европейский карнавал, что наводит скорее на мысль о позднем заимствовании, чем об общих корнях: «В пятницу мясники возили по городу быка на больших санях, в которые сами впрягались по несколько десятков. Здесь Масленица начинается с четверга. В этот день ездят по городу на больших санях с кораблем, который обвешивается флагами разноцветными и испещряется изображениями рыб, птиц, волков, медведей, тигров, лисиц, львов и пр., с разинутою пастью. На мачтах висят шкуры этих животных и чучела птиц и рыб. Замаскированные идут позади; музыка сопровождает общее веселье»[118].

На Руси издревле бытовала медвежья комедия, в которой ученый мишка давал представление под комментарии своего вожака. Нередко сюжет ее, как и в других «звериных» случаях, был связан с умиранием и воскрешением зверя или эротической тематикой. Популярность такого рода представлений была огромна: по имеющейся информации в 1887 году «в одном только селе Андреевка Васильковского уезда насчитывалось около ста пятидесяти ученых медведей, в самом Сергаче их было почти девяносто, в отдельных татарских и русских селах Нижегородчины — от пятидесяти до ста выученных животных»[119].

В Польше и Чехии рядились в так называемого «горохового медведя»; человека, представлявшего зверя, опутывали сушеными ветками гороха. В Македонии на Масленицу медведя «звали» на праздничный ужин.

Разгул и обжорство также могут каким-то образом быть связанными с древними представлениями о праздничном изобилии, призванном обеспечить его и на будущее. Обращает на себя внимание и обычай просить прощения в последний день Масленицы. Одной из основных целей охотничьего праздника было испрашивание прощения у жертвы, попытка загладить вину перед ней. Наконец, поминовение предков, с которого начинался праздник, кормление их, обращение с просьбой дать прощение также уходят корнями в глубокую древность.

Интересно, что древние традиции проглядывают и в очень современном «Празднике оленевода», который проводят во многих регионах Сибири. Всем своим распорядком он демонстрирует сильное советское влияние. Об этом говорит достаточно длительная торжественная часть с речами местных начальников и то, что большая часть времени уделяется спортивным состязаниям, пусть даже и с местным колоритом, и фольклорным выступлениям. Тем не менее этот праздник до последних лет (даже и в советское время!) сопровождался жертвоприношением оленей и совместной трапезой.

Академик А. П. Окладников, вспоминая свое сибирское детство, выпавшее на начало XX века, привел рассказы старого эвенка Калтакана, как лесные охотники один раз в году собирались на праздник. В центре этого праздника был особый обряд «добычи охотничьей удачи, счастья» — «шингкэлавун». Он длился много дней и совершался всем родом сообща у родовых святынь — камней, скал и деревьев, носивших древнее имя — бугады[120]. Ряженные в оленьи шкуры, с рогами на голове, охотники тайги танцевали колдовские танцы, которые должны были зачаровать зверей.

В некоторых областях (в Олонецкой, Вологодской) еще в XX веке была жива легенда о том, что раньше в жертву приносили дикого оленя, который позже возрождался, но потом он убежал, больше не возвращался, и его заменили домашним животным[121].

В русской деревне до недавних пор сохранялся обычай «братчины», своего рода принесения в жертву домашнего животного; его называли «обреченным» и специально откармливали. Такого рода жертва сопровождалась богослужением и молитвой[122]. К дню, когда совершалась «братчина», специально варили пиво. После трапезы устраивали хороводы, ходили с песнями по деревне. Жители деревни на такие празднества приходили без приглашения.

Перечислять элементы древних охотничьих ритуалов в поздних этнографических зарисовках можно долго. Посмотрим теперь, что сохранилось от древних охотничьих ритуальных трапез, какое наследие оставили нам праздники палеолитических охотников.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

49. Общественное мнение и социальные стереотипы как результаты массовой коммуникации

Из книги Общая социология автора Горбунова Марина Юрьевна

49. Общественное мнение и социальные стереотипы как результаты массовой коммуникации Социальный стереотип – это упрощенный образ социальных объектов или событий, обладающий значительной устойчивостью. Устойчивость стереотипов может быть связана с воспроизведением


13. Общественное сознание и партии в канун первой революции

Из книги Евреи, Христианство, Россия. От пророков до генсеков автора Кац Александр Семёнович

13. Общественное сознание и партии в канун первой революции Советские историки, описывая общественные движения этого периода, всегда зацикливались на радикальных кружках типа «Народной воли», неонародничества или марксистских группках, представляя их лучом света в


Общественное устройство

Из книги Мифы и легенды Китая автора Вернер Эдвард

Общественное устройство Как отмечалось выше, китайцы сражались за территории с местными жителями. По мере распространения пришедших племен автохтонное население просто уничтожалось, ассимилировалось с ними или оттеснялось на юг.В конце концов некитайским племенам не


Общественное место

Из книги Настоящая леди. Правила хорошего тона и стиля автора Вос Елена

Общественное место В общественных местах к детям предъявляются особенно строгие требования. Мамы и папы ждут от своих чад проявления безупречных манер, словно это экзамен. И негативная оценка посторонних людей может вызвать у родителей реакцию, не всегда адекватную


Тайна и общественное мнение

Из книги Авантюристы Просвещения: «Те, кто поправляет фортуну» автора Строев Александр Фёдорович

Тайна и общественное мнение Прежняя государственная власть держалась на тайне. Действительный тайный советник так назывался именно потому, что был допущен к святая святых — к принятию решений (русская административная лексика следовала немецкому образцу). Управление


1.3. Общественное познание в философии позитивизма

Из книги История британской социальной антропологии автора Никишенков Алексей Алексеевич

1.3. Общественное познание в философии позитивизма Негативная реакция на события эпохи революций и вызванных ими кровопролитных войн постепенно слабела в общественном сознании европейцев. Своеобразная реабилитация идеалов Просвещения и утверждение