7. Мужское и женское начало в кулинарной традиции древности

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

7. Мужское и женское начало в кулинарной традиции древности

Первое, что бросается в глаза, это мужское доминирование «на кухне» в двух вопросах. Во-первых, как уже упоминалось, при приготовлении мяса. Это не только считается мужской прерогативой, но и действительно часто лучше получается у мужчин. И даже самые никудышные мужчины-повара охотно встают у шашлычного мангала: приготовление мяса на огне в самой эмансипированной семье считается делом сугубо мужским. Взаимодействие мужчины и мяса имеет некую внутреннюю сакральность. Возможно, в первобытном обществе женщине было запрещено участвовать в приготовлении мяса — во всяком случае, жертвенного ритуального мяса, готовившегося для праздника по случаю удачной охоты. И видимо, не случайно мужчины бывают гораздо реже вегетарианцами, чем женщины. Дело здесь не в биологической потребности, современные женщины часто нуждаются в гораздо большем источнике энергии в силу своей большей активности и занятости, а во внутренней склонности мужчин к мясу.

Во-вторых, через всю человеческую историю прошло разделение в вопросах гастрономических: мужчина — художник, женщина — подмастерье. Вероятнее всего, в древности за ритуальную, обрядовую и особо торжественную пищу отвечали мужчины. Это и сегодня сохраняется во многом в так называемых традиционных обществах. Праздничный плов, а также для поминок или свадеб на Востоке, например в Узбекистане, готовят только мужчины, а иногда и специально приглашенные мужчины — особые мастера по приготовлению плова. Армянский хаш готовят тоже почти всегда мужчины. В Абхазии приготовление праздничного мяса и «абысты» (род крутой каши из кукурузной муки и воды, мучная основа всех блюд, в древности, до появления кукурузы, ее варили из проса) — обязанность мужчин. У киргизов сталкиваемся с интересным сочетанием: на праздничный стол традиционный бешбармак (отварное мясо, чаще всего баранина и конина, с домашней лапшой) готовят вместе, мужчины и женщины: на первых лежит вся часть, связанная с приготовлением мяса, а на вторых — теста. И уж конечно, упомянутый выше шашлык на Кавказе готовят только мужчины.

Самые известные повара за всю историю человечества, во все времена, были мужчинами. Создание кулинарных шедевров, сотворение изысканных чудачеств и производство гастрономических чудес — это удел мужчин. А изо дня в день кормить, пусть даже очень вкусно и с фантазией, но все равно рутинно, выпало на женскую долю. Смелые эксперименты с новыми вкусовыми сочетаниями, высокая кухня, фьюжн, молекулярная кухня — это все развлечения поваров-мужчин. Следить за тем, чтобы все в доме были сыты и довольны, вовремя и хорошо поели, — задача хозяек-женщин. Скорее всего, на «мужских» шедеврах прожить каждый день было бы невозможно, еда, которую готовят женщины, гораздо более привычна по вкусу, традиционна, проста (в хорошем смысле). Мужчина так и остался периодическим гастрономическим (или ритуальным) добытчиком-творцом, а женщина хранительницей очага, что подразумевает и еще массу повседневных хозяйственных обязанностей.

У многих народов сохранился строго установленный порядок разделения мясных кусков (и блюд вообще) в соответствии со статусом и возрастом. Особенно важно место и роль головы животного в трапезе вообще и особенно в пиршестве. У горцев Кавказа, адыгов, казахов, тувинцев, монголов и калмыков и многих других голова считается самым почетным куском[123] (хотя с обывательской, не ритуальной точки зрения у овцы есть и более аппетитные места). Так, например, в Киргизии по праздникам одновременно с приготовлением бешбармака нередко отваривают баранью голову. Ее подают уважаемому гостю, а он уже угощает остальных отрезанными самолично кусками.

Известно, что именно свиная голова была главным угощением Рождества и Нового года. В XIX веке «у людей зажиточных целую неделю от Рождества Христова до Нового года стоит на столе свиная голова»[124]. Причем отметим, что это было общеевропейское явление: «Свиное мясо, свиная голова, колбасы и какое-либо печение в образе свиньи составляют необходимую принадлежность Васильева вечера и рождественских святок не только у русских, но и болгар, сербов, румын, в Сицилии, Англии, Германии, в скандинавских землях и на Кавказе»[125].

Франция, начало XIX века, ироничный француз Александр Гримо де ла Реньер сочиняет знаменитый «Альманах Гурманов». Достоинствам свиньи Гримо поет настоящий гимн: «Начнем с конца самого благородного, то есть с головы: из нее методами совершенно противными цивилизации, но зато без большого труда изготавливают исключительно вкусное холодное». Заключается раздел о свинье безапелляционным: «Тот недостоин звания гурмана, кто не питает к свинье глубочайшую благодарность…» Далее идет черед дичи. «Из кабаньей головы получается превосходное преддесертное блюдо, какое увидишь не во всяком доме; не все могут попотчевать гостей благороднейшей частью гордого царя наших лесов»[126].

Миссис Битон, английский аналог нашей Елены Молоховец, викторианская домохозяйка, написавшая в середине XIX века руководство по ведению хозяйства, но главным образом подробную поваренную книгу с многочисленными историко-культурными и медицинскими вставками, рассказывая о рождественских традициях, обращает внимание на обычай непременно ставить на праздничный стол кабанью голову на серебряном подносе[127]. Эту голову окружали особым почетом. Похожую традицию в России отмечает А. В. Терещенко: «В старину первое блюдо у каждого англичанина состояло из кабаньей головы на уксусе; в пасти кабана торчал лимон. У нас на Руси было непременным кушаньем в Рождество Христово начиненный кашею поросенок или кабанья голова с хреном»[128]. Известно, что в России еще совсем недавно запеченная голова домашнего животного подавалась в ритуальных целях и на свадьбе.

Не отзвук ли этого магического отношения к голове животного, почтительное обращение с которой гарантировало дальнейший охотничий успех и изобилие? И не отражением ли доисторического отношения к голове как сакральному пищевому предмету стало соотнесение ее с другой едой, ставшей священной для человека и вытеснившей многие традиционные блюда древности, что отражено в русской пословице «Хлеб — всему голова»?

Особое место в человеческой культуре отводится мясу. О его роли в палеолитической диете речь пойдет ниже, здесь же только остановимся на его праздничной функции. Через всю свою историю человек пронес отношение к мясу как к обязательному атрибуту праздника, символу удачи и победы, знаку богатства и власти. Менялись эпохи, и мясо, бывшее когда-то ежедневной пищей одной лишь знати, стало доступно всем, но все равно сохранило значение очень важного элемента пиршества. На праздничном столе можно обойтись без многих вещей, но редко без мясных блюд.

Хотелось бы обратить внимание на то, что в христианских постах главным испытанием человека стал отказ от мяса и мясных продуктов. То есть проверка веры происходит среди прочего и через отказ от мяса. Император Священной Римской империи Лотарь I (795–855) как чрезвычайное наказание для своих подданных установил лишать их оружия и полностью отлучать от мясной пищи. Если принять во внимание, что война для многих была способом существования, становится понятным и тяжесть приговора к вынужденному вегетарианству.

Литература от века к веку изобилует описаниями мясных пиршеств. Отметим, что чем проще готовится мясо — целиком, на живом огне и без добавок, тем ценнее оно, тем торжественнее пир. Вот Одиссей со спутниками посещают Ахиллеса с Патроклом:

Доску большую Пелид пододвинул к горевшему свету,

Выложил на доску спины от жирной козы и барашка,

Также хребет и от туши боровьей, лоснящийся салом.

Автомедонт их держал, рассекал Ахиллес богоравный,

И разделял на куски, и на вертел нанизывал мясо.

Жаркий огонь между тем разжигал Менетид благородный.

После того как дрова догорели и пламя погасло,

Уголь разгреб он и вертел, его утвердив на подпорках,

С мясом над жаром поставил, божественной солью посыпав.

После того, как куски он обжарил и бросил на стол их,

Хлеба достал Менетид и в красивых корзинах расставил

По столу; мясо же сам Ахиллес разделил меж гостями.

Кончивши, сел на другой стороне у стены своей ставки

Против царя Одиссея. А сделать богам приношенье

Другу Патроклу велел. И в пламя тот бросил начатки.

Илиада

Простота и гармония этого пира восходят к далекой даже от гомеровских времен древности. Приготовлением мяса занимаются сами высокородные хозяева, а пищу, как и полагается, начинают с подношения богам и кормления огня.

Отметим, что окропление огня кровью приготовляемого во время праздника животного совершалось в российских деревнях на Рождество еще в XIX веке: «В некоторых местах Северо-Восточной России бьют также на рождественские праздники свиней и пекут пироги; убитого кабана окропляют водой, окуривают и обрызгивают огонь кровью, на коем обжигали его»[129]. Все это отголоски древних охотничьих магий, когда охота была особенным событием в жизни людей, добыча зверя — победой, сохранение жизни охотников — праздником, а мясное пиршество, проведенное по всем правилам, — залогом новой добычи.

Приведем несколько примеров праздничной роли мяса в жизни «цивилизованного» человека, взятых из разных стран и эпох.

Греция, шесть веков спустя после Гомера, пир в Афинах. На закуску «принесли серебряное блюдо, на котором лежали большой хлеб, гуси, зайцы, козлята, искусно выпеченные хлебцы, голуби и голубки, куропатки и прочие пернатые твари, какие только водятся на свете». Апофеоз пира: «Потом принесли уже не угощение, а целое богатство. Это был позолоченный серебряный поднос (золото покрывало его толстым слоем), такой большой, что на нем поместилась огромная жареная свинья; она лежала навзничь и показывала брюхо, набитое лакомствами: в нем были вместе запечены дрозды, утки, множество жаворонков, яичные желтки, устрицы, морские гребешки. Все это роздали гостям в горячем виде». И на закуску: «Выпив, мы взяли золотые ложки и положили себе мяса козленка, совсем еще горячего и лежавшего на таком же блюде»[130].

Скандинавские боги соревнуются во время пира: «И он подозвал одного человека по имени Логи, сидевшего всех ниже, и велел ему выйти вперед и намериться с Локи силой. Тут принесли корыто и, наполнив его мясом, поставили на пол. Локи уселся с одного конца, а Логи — с другого, и принялись они есть кто скорее, и встретились посреди корыта. Локи обглодал дочиста все кости, а Логи съел мясо, да вместе с костями, а с ним и корыто. И всякому стало видно, что Локи игру проиграл» (Младшая Эдда).

Италия, XV век, изысканное свадебное застолье в Милане. «Сначала принесли розовую воду для мытья рук. Потом предложили пастилки из кедровых орешков и засахаренный миндаль, называемый здесь марципаном. На второе были гренки со спаржей. Третье блюдо: отварная сепия, гарнированная мелко нарубленной жареной печенью. На четвертое: жаркое из газели, пятое блюдо: отварная телячья голова. Шестое: ассорти из каплуна, откормленных голубей, кур, говяжьего языка и ветчины. Седьмое блюдо: жаркое из козлятины. Восьмое: куропатки, фазаны и другая птица, а к ним — оливки. Девятое блюдо — жареный петух в медовом соусе. Десятое блюдо: жареная свинина в соусе. Одиннадцатое блюдо: жареный павлин в соусе с фисташками»[131].

Россия, XVI век, разговение после Успенского поста: «В Успенский мясоед к столу подают: лебедей, да потрох лебяжий, журавлей, цапель, уток, грудинку баранью с шафраном на вертеле, вырезку говяжью на вертеле, языки на вертеле, потрошки свиные, курятину заливную, отвары куриные, говядину, свинину заливную, юрмы, лосину, солонину с чесноком и с пряностями, зайчатину в латках, зайчатину с репой, зайчатину заливную, кур на вертеле, печень баранью просветленную с перцем и с шафраном, говядину вяленую, свинину вяленую, колбасы, желудки, ветчину, рубцы, кишечки, кур вяленых, карасей, кундумы, щи. А на ужин в Успенский мясоед к столу подают: зайчатину печеную, буженину, квашенину, головы да ножки свиные, полотки, зайчатину соленую, свинину, ветчину»[132].

Франция, XVI век, великан-обжора Гаргантюа ужинает (да, это гротеск, но он, несомненно, восходит к жизненным реалиям): «Тут подали ужин, для которого, помимо всего прочего, было зажарено шестнадцать быков, три телки, тридцать два бычка, шестьдесят три молочных козленка, девяносто пять баранов, триста молочных поросят под превосходным соусом, двести двадцать куропаток, семьсот бекасов, четыреста судейских и корнуальских каплунов, шесть тысяч цыплят и столько же голубей, шестьсот рябчиков, тысяча четыреста зайцев, триста три дрофы и тысяча семьсот каплунят. Дичины сразу не удалось достать сколько требовалось; впрочем, настоятель Тюрпенейского аббатства прислал одиннадцать кабанов; сеньор де Гранмон прислал в дар восемнадцать туш красного зверя; сеньор Дезессар прислал сто сорок фазанов, да еще набралось несколько десятков диких голубей, а также речной птицы, чирков, выпей, кроншнепов, ржанок, лесных куропаток, казарок, сукальней, чибисят, турпанов, колпиц, цапель, молодых цаплят, водяных курочек, белых хохлатых цапель, аистов, стрепетов, красноперых фламинго (так называемых феникоптеров), индеек; сверх того, было подано изрядное количество супов и рагу»[133].

Испания, тот же XVI век, герой Сервантеса скромный Санчо Панса роскошествует в роли фальшивого губернатора: «…Ему подали на ужин тушеную говядину с луком и вареные ножки теленка уже не первой молодости. Санчо отдал всему этому более обильную дань, чем если бы его потчевали миланскими тетерками, римскими фазанами, соррентской телятиной, моронскими куропатками или же лавахосскими гусями»[134].

В России XVIII века посты, как правило, соблюдали. Однако обращает на себя внимание странная привычка готовить из рыбы блюда, имитирующие внешним видом и вкусом мясные. Такие блюда, с одной стороны, можно было есть в пост, а с другой, своим видом они хоть как-то напоминали любимое мясо. Так, один заезжий англичанин отмечал, что пробовал в России «множество рыб», которые «искусством повара обращены были в индейских петухов, кур, гусей и проч.». А на знаменитых пирах князя Потемкина подавали «блюда из рыб, но так, что и по виду и вкусу и запаху — дичь, баранина, свинина»[135].

Мясо с древнейших времен сохранило особое место в застолье, оставшись немного чудом, немного праздником, всегда связанным с мужским началом. Может быть, в глубине души мужчины до сих пор верят, что, съев мяса, они обретут кусочек медвежьей силы и мощи?

Хотя у нас нет никакой достоверной информации о растительной пище, возможно сопровождавшей мясные охотничьи пиршества, попробуем сделать одно предположение. В последние годы много написано о том, что растительная пища играла роль едва ли не более значительную, чем мясо, в диете древнего человека. Мясо было праздником; продукты собирательства — в первую очередь растительные, хотя и не только — буднями. Практики традиционного питания в мире показывают, что чаще всего мясо сопровождается некой растительной углеводистой субстанцией — крупяными или мучными кашами, хлебом, лепешками. Вероятно, эти практики восходят к древности.

Медвежий праздник и медвежья тема постоянно сопровождаются упоминаниями о горохе. В некоторых регионах ряженые, переодетые медведями, увешивались высушенной гороховой соломой, изображая так называемого «горохового медведя». В медвежий праздник комоедицы горох был непременным ритуальным блюдом. Даже сегодня, восстанавливая в Ярославле традицию весеннего чествования медведя, как говорится в рекламе, «в соответствии с традициями к празднику испекут „медвежьи лапы“ в виде следов хозяина леса… из каши, злаков и гороха… Подобными яствами угощались славяне в день пробуждения медведя»[136]. Неизвестно, откуда устроители праздника взяли эти сведения, но показательно.

Согласно финно-угорским верованиям медведь изначально обитал на небе и был сыном божества Ена, но однажды так прельстился горохом, что спустился на землю по гороховому стеблю и остался жить на земле[137]. А в русских сказках времена, когда царил горох, представляются древними, далекими и немного идеализированными, этакий золотой век до прихода цивилизации: «В то давнее время, когда мир Божий наполнен был лешими, ведьмами да русалками, когда реки текли молочные, берега были кисельные, а по полям летали жареные куропатки, в то время жил-был царь по имени Горох с царицею Анастасьей Прекрасною; у них было три сына-царевича». Есть целый цикл сказок о горохе-богатыре, который один может победить лютого змея. «На роду моем написано, что будет мне супротивник Иван-Горох, и родится он от горошинки», — признается змей плененной красавице (56).

Ученые предполагают, что именно горох был одним из древнейших объектов собирательства. Н. И. Вавилов, подробно изучивший центры происхождения культурных растений, считал родиной гороха разных видов Юго-Западную Азию и Средиземноморье[138], места, издревле заселенные человеком. Достоверно известно, что уже восемь тысяч лет назад горох был окультурен (некоторые исследователи полагают, что это могло произойти до «приручения» зерновых[139]), после чего быстро распространился по регионам, где возникали первые земледельческие культуры. Известно также, что вплоть до недавнего времени горох ели сушеный, чаще всего растирая и делая из него муку. Скорее всего, именно в таком виде его употребляли и древние люди.

Греческое название гороха, ныне устаревшее, — pison, латинское — pisum (вошедшее в разных вариациях во многие языки). В латинском языке с ним связан ряд слов: pisa — пестик, pisatio — утаптывать, pisto — толочь, растирать, pinso — растирать, pistor — мукомол (размалывающий крупы вручную). Если принять версию, что латинское слово было заимствовано из греческого (если, конечно, они не произошли из некоего общего основания и заимствования вообще не было), то весь круг последующих образований связан именно с понятием «горох»; его, а не крупы изначально растирали, толкли, размалывали, и делали это пестиком.

С русским языком сложнее. В различных славянских языках название этого древнего растения звучит похоже. По аналогии с латинским вариантом отдельные словари производят его из древнеиндийского языка: gh?rsati — «трёт», ghrst?s — «тертый»[140].

Однако ассоциаций здесь может быть и больше, причем со славянскими словами: тут и грохот (скорее вторично, возможно, от звука сушеного гороха, который использовали в музыкальных инструментах древности), и горсть (мера объема могла изначально быть связана именно с горохом), и грон-гронец, позже горн-горнец, в словаре Срезневского переводящийся как «котел»; пример к последним словам взят из Студийского устава конца XII века: «да варят сочива же и зелия» в «един горнец», в более позднем варианте которого читаем: «ясти едино варение, и сочиво, и обварен боб, пием же и вино»[141], что в современном толковании разъясняется как «одно вареное блюдо, но дополненное сочивом (любая каша) и бобовыми» (Устав о посте по Типикону). Судя же по оригиналу, речь шла о некоем вареве, возможно, из гороха и круп или зелени, отваренном в специальном котле (сочиво в значении «каша из круп» могло появиться позднее, а первоначально означать гороховую кашу). Итак, охотничьи праздники, в центре которых медведь, олень, лось, бык, можно считать мужскими праздниками. Они посвящены удаче, силе, ловкости, а также тому животному, которое является объектом охоты и становится частью ритуально-жертвенного действия. Скорее всего, они, как и у современных охотничьих народов, были приурочены к каждой удачной охоте. Условно же их можно отнести ко времени весеннего равноденствия, исходя из того, что древнейшие праздники были, по всей вероятности, привязаны к наиболее доступному для древнего человека виду «календаря» — движениям солнца и луны.

Однако собирательство, бывшее реальной повседневностью, имело не меньшее значение, чем охота. Более того, оно спасало человека от голода и гибели в случае неудачной охоты. Следовательно, должен был существовать и женский праздник, связанный с принесением благодарности тем природным явлениям, которые кормили людей и составляли неотъемлемую часть женской жизни в древности: земле, растениям, на ней произрастающим, воде, эту землю и растения питающей, и огню, превращающему сырой и холодный, малопитательный и трудноусваивающийся, а подчас и ядовитый без тепловой обработки сырец во вкусное блюдо.

Из древнейших первобытных представлений о единстве человека и природы дошли до наших дней странные обряды, отражающие очень близкое и крайне личностное взаимоотношение человека и потребляемой им пищи. Так, в Индии существует поверье, что лучший чай срезается девственницами в определенное время дня и при определенных условиях, а рис следует собирать девушкам с обнаженной грудью. Все это отголоски древних представлений о связи женщин, даже некоем их отождествлении с собираемыми дарами природы.

О собирательстве вообще и о растительной пище древних мы можем судить только по косвенным данным. А тем более — о связанных с ними праздниках и ритуалах. Основа этих праздников и ритуалов, которые, безусловно, впитали в себя многое и из последующих эпох, должна быть очень древней. Возможные следы и отголоски их можно проследить в летнем празднике, существовавшем когда-то в том или ином виде у всех европейских народов, а дольше всего сохранявшемся у славян. В наших широтах для женского праздника лучшим временем должно было стать лето, период буйства трав и растительности, долгих дней и коротких ночей, то есть летнего солнцестояния.

Период празднований охватывал значительный временной отрезок, в который входили и церковный праздник Троицы, и народный Семик, и христианский праздник рождения Иоанна Предтечи (отсюда, видимо, Иван к древнему Купале), и народный Купала, и совсем уже мистические Русалии, которые связывают то с античной традицией праздника цветов, то с русскими бесчинствами русалок. По длительности и значению в обрядовой народной жизни с ним мог соперничать только столь же продолжительный период зимних праздников, относящихся к зимнему солнцестоянию. По аналогии с зимними Святками летний период празднеств называли иногда «зелеными Святками». В Западной Европе он назывался праздником «середины лета» и также был связан с летним солнцестоянием, хотя ряд схожих по смыслу и содержанию обрядов был отнесен в некоторых случаях к майским праздникам. О смешении майских и июньских праздников свидетельствует и известная пьеса У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» (буквально — в «срединную» ночь, то есть в ночь летнего солнцестояния), с вполне «купальской» фантасмагорией, хотя в тексте несколько раз упоминается, что герои «свершали обряды мая».

В центре праздника, который мы будем называть восточнославянским названием Иван Купала, поклонение воде, огню и растениям. Празднуют его в ночь с 23 на 24 июня, в самый длинный день и самую короткую ночь в году. Весь круг этих летних празднеств — женский. Мужчины, хотя и задействованы в нем, в основных ритуалах, связанных с водой, травами и растениями не участвуют.

В день Ивана Купалы разводят костры, причем еще совсем недавно зажигали их обязательно от «живого огня», полученного трением. И. П. Сахаров в «Сказаниях русского народа», собранных в середине XIX века, сообщал, что в Старой Ладоге «Ивановские огни совершаются на горе Победище, при впадении речки в Волхов. Там сей огонь, добытый при трении из дерева, известен под именем: живого, лесного, царя огня, лекарственного». А в окрестностях Москвы в ночь Ивана Купалы «старики садятся в кружок и начинают чрез трение добывать огонь из двух старых, сухих дерев. Кругом их все стоят в глубоком молчании. Едва показался огонь, все ожило, запело и завеселилось. Зажигаются костры и баклаги. Молодые поют и пляшут, старики сидят в кружках, беседуют о старине и от радости попивают винцо»[142]. Разведение костров в день летнего солнцестояния сохранялось, помимо местностей, где жили славянские народы, в Скандинавии, Великобритании (особенно Корнуолле), Германии, Испании, Португалии, в Средние века оно было живо еще в Италии и Франции.

Огнем очищались, прыгая через него. Совершали магические действа — водя вокруг костра хоровод, создавали своего рода волшебный круг, иногда в середину костра втыкали шест со звериным черепом. Прирученный огонь — женский символ; ведь, как правило, женщины на нем готовили, им согревали жилище, его поддерживали. Во время праздника Ивана Купалы огню поклоняются, его почитают и оберегают, с ним заключают магический союз, но и показывают свою власть, перепрыгивая через него и обводя кругами.

Иван Купала — праздник прославления воды. И дело здесь не только в том, что вода питает землю, дающую пищу человеку. Без воды невозможно и существование самого человека. Святые родники, колодцы, ручьи и реки издревле были местом почитания у разных народов. В Древней Греции и Риме считалось, что каждый ручей, каждая речушка, пруд, озеро имеют свою богиню-покровительницу, живущую в воде и защищающую ее. На Руси, как писал бытописатель С. Максимов, «достаточно ярко выражается древняя, присущая не одному православному люду, слепая вера в родники и почтение к ним, не как к источникам больших рек-кормилиц, а именно как к хранителям и раздавателям таинственных целебных сил. Это одно из наследств седой старины, но из разряда таких, которые наиболее усердно оберегаются и, несмотря ни на какие соблазны, не исчезают»[143]. В Англии в некоторых местностях сохранился древний обряд украшения источников и колодцев дарами природы — листьями, плодами, желудями, корой.

Существовало огромное разнообразие ритуалов, связанных с почитанием воды в день Ивана Купалы. Из наиболее широко и повсеместно распространенных надо упомянуть купание в реках, носящее очистительных характер, кормление воды, когда в нее бросали куски хлеба, а также пускание по воде молодых деревьев, разных растений и венков после завершения обрядов с ними. Воде, таким образом, вверяли судьбы и жизни человеческие, так как основные обряды с растениями в ночь на Ивана Купалу были связаны с будущим.

Иван Купала был днем высшей гармонии в природе, единства всех ее частей. Считалось, что один раз в году, в день летнего солнцестояния, даже вода и огонь, две непримиримые стихии, заключают своего рода союз. Возможно, именно поэтому по берегам рек и озер жгли костры.

Интересно, что у коренных народов Сибири по сей день, уже правда в современном и полуофициальном виде, в конце июня отмечаются праздники кормления огня и воды.

Важнейшую роль в июньских праздниках играл культ растений. Считалось, что в эти дни, а особенно в ночь на 24 июня, они обладают особой силой, могуществом, властью. Это был их праздник. По некоторым поверьям в Ивановскую ночь деревья могли переходить с места на место, разговаривать между собой, и при определенных обстоятельствах человек мог их понять.

Если в ритуалах с огнем участвовали часто и мужчины, и женщины, а с водой, как правило, женщины, то «растительная» часть праздника была исключительно женской, мужчины к участию в ней не допускались. Ночью женщины собирали травы, считалось, что они обладают особенно целебными свойствами, ими потом лечились в течение года. Даже банные веники, связанные на Купалу, наделялись целебной силой. Собранная трава считалась и оберегом от злых сил. Как пишет наблюдатель XVIII века, крестьяне «верят, что именно в Ивановскую ночь все эти травы получают особенную силу и даже свойства сверхъестественные»[144]. Вместе с тем надо отметить, что сбор трав в эту ночь носил скорее ритуальный характер, чем практический, был обставлен множеством правил, обрядов, песен.

Вход в дом, пол в доме и церкви, места празднеств засыпали разными видами трав, имевших охранительное значение. Обязательно плели венки — имели значение и их форма (магический круг), и состав цветов: каждый вплетенный цветок имел свое значение, нес свой смысл. Венками себя украшали, по ним гадали, а затем их или распускали и бросали цветы в воду, или просто пускали целиком по воде. Это было завершением праздника.

Некоторые из собираемых женщинами растений предназначались для удачной мужской охоты. Так, среди собираемых в Ивановскую ночь трав фигурирует болотный голубец: «Кто хочет ходить на медведей, <тому надо пить> взвар из голубца натощак с уксусом и медом, тогда ни один медведь не избежит охотника, а сам охотник не будет бояться зверя»[145]. В. Даль подтверждает репутацию этого растения как помощника в охоте: «Болотный голубец, сев. растен., коим суеверные охотники заговариваются от медведя». Однако растения с таким названием на самом деле не существует, и его нередко записывают в мифические; впрочем, известно, что одним из названий ягоды голубики, растущей в том числе и на болотах, является «голубец». Эту северную ягоду вполне могли наделять особыми свойствами, особенно в такой волшебный день.

Наряду со сбором действительно целебных растений, которые использовались в народном врачевании и просто как общеукрепляющие средства, а также обыкновенных растений типа полыни, репейника, крапивы, призванных оградить от нечистой силы, с праздником Ивана Купалы связано и множество легенд и верований; некоторые из них имеют древнейшую основу. Так, одним из самых знаменитых занятий в эту ночь является поиск цветка папоротника, якобы расцветающего один раз в году и всего на несколько мгновений — ровно в полночь с 23 на 24 июня.

Вот как описывают это «явление» этнографы XIX века, основывающиеся на собранных ими крестьянских легендах. И. П. Сахаров в «Сказаниях русского народа»: «В глухую полночь из куста широколистного папоротника показывается цветочная почка. Она то движется вперед и взад, то заколышется как речная волна, то запрыгает как живая птичка. Все это происходит от того, что нечистая сила старается скрыть от людского взора дорогой цвет. Потом, ежеминутно увеличиваясь и вырастая вверх, цветет как горячий уголь. Наконец, ровно в 12 часов, с треском развертывается цвет, как зарница, и своим пламенем освещает около себя и вдали. В этот самый миг является нечистая сила и срывает цвет»[146].

А. В. Терещенко: «Из широколистного папоротника является цветочная почка и поднимается постепенно: она то движется, то останавливается, и вдруг зашатается, перевернется и запрыгает, как живое. Иные даже слышат голос и щебетанье, и все это делает адская власть, чтобы, пугая людей, не допустить их до цветочка. Когда созреет почка, тогда наступает ровно 12 часов ночи: она разрывается с треском, вся покрывается огненным цветом; глаза не могут вынесть — так пышет от него жаром! Вокруг и вдали разливается яркий свет, и только невидимая рука срывает его»[147].

Обращает на себя внимание тот факт, что речь идет о древнейшем растении, которое некогда преобладало на планете. При этом и современные папоротники сохранили значительное разнообразие родов и видов, то есть их можно считать лучше всего сохранившимися на сегодняшний день остатками древней флоры. Поиском цветка папоротника могли заниматься наши далекие предки. Известно, что папоротники не дают цветков, но, да простят меня ботаники, кто знает, может, и существовал когда-то вид, который расцветал чудесным цветом. Хотя описание мифического цветка папоротника наводит, скорее, на другие размышления. Уж очень сильно он напоминает огонь. Возможно, существовал некий обряд, связанный с возжиганием в этот день огня в лесу и дошедший до наших дней в искаженном мифологическом виде.

Столь же древним кажется представление, будто владелец чуда-цветка может понимать язык животных, трав, растений и вообще стихий и явлений природы. Оно отражает близкие отношения между человеком (скорее всего, женщиной) и предметом собирательства. Возможно, в «праздник собирателя» важно было не только почтить живительные силы природы, но, как и в случае с охотничьими ритуалами, привлечь к себе удачу в будущих трудах, попытаться стать частью природы, раствориться в ней, чтобы понять ее могущество, силы и законы.

Не только травы, но и кусты, и деревья участвовали в празднике. Известен обряд кормления деревьев: срубали деревце (часто березку), носили по деревне, и в каждом доме ей подносили кушанье. Девушки ставили березку в передний угол и угощали ее теми же кушаньями, которыми одновременно с этим угощали и гостей: перед березкой ставили особый столик с пивом, вином, печеньем и сластями; хозяйка кланялась березе и просила ее пить-есть: «белая березанька, милости просим к нам в гости… не побрезгуй… нашим хлебом-солью»[148].

Если девушки отмечали праздник в лесу, то относили еду туда и клали около выбранного для празднования дерева, которое в этом случае тоже как бы участвовало в пиршестве. Вокруг этого дерева водили хороводы, тем самым очерчивая магический круг, который призван был оберегать дерево.

Хоровод — древнейшее ритуальное действие. Б. А. Рыбаков связывает его движение с солнцем. Известно также, что кругу придается особое значение в колдовстве, он как бы отделяет определенное магическое пространство, создает свой особый закрытый мир. И всегда — волшебный. Хотя хоровод считается чисто славянским танцем, это далеко не так — элементы хороводных танцев сохранились и в других культурах; в прошлом они были распространены повсеместно.

Обращает на себя внимание обычай завивания деревьев на праздник Купалы — у славян это, как правило, береза. Переплетая ветви, деревьям придавали разные формы: круглого венка, арки, галереи. Иногда даже создавали архитектурные композиции. А. В. Терещенко свидетельствует: «Более ста лет тому назад ижоряне праздновали в окрестностях Петербурга ивановский огонь с особым отличием от других. По рижской дороге, в 10 верстах от Петербурга, находилась липа, ветви которой сплетались с ветвями других деревьев так, что они образовывали природную беседку. Петр В. не раз отдыхал в ней. Тут собирались ижорки в Аграфенин день и проводили всю ночь при разложенном огне, с пением и воплем. Напоследок сжигали белого петуха, сопровождая жертвоприношение скачками и плясками»[149].

Интересные параллели находим у других народов. На территории Англии встречаются памятники эпохи неолита, возникновение которых относят к тому же периоду, что и Стоунхендж, то есть около 3000 лет до н. э., может быть, даже более раннему. Это тоже круги, но только сделанные из деревянных столбов. Естественно, сохранились только их следы, однако же позволяющие реконструировать первоначальный вид. Таков, например, Вудхендж в двух милях от Стоунхенджа, состоящий из шести концентрических кругов. Рядом с ним расположено древнее поселение Даррингтон-Уоллс, обнесенное земляным валом, внутри которого находятся следы небольших кругов из деревянных стволов.

Существует версия, что изначально эти круговые конструкции возводили из деревьев с ветками и листьями, которые переплетали так, что получались круглые беседки, одна в другой; в этих беседках совершались магические ритуалы. Английские исследователи говорят о том, что традиция свивать ветки деревьев в архитектурные композиции сохранялась и в более поздний период[150]. Известно, что в Англии культ деревьев и вообще растительности сохранился по сей день.

Круглые «живые» беседки-колоннады вызывают множество ассоциаций. Не является ли тот же Стоунхендж более основательной заменой первоначальным деревянным конструкциям? И своего рода воспроизведением древних хороводов? Или наоборот, хоровод — это память о древних магических сооружениях? Вспомним также античные колонны, напоминающие стволы деревьев, мраморные капители которых как будто воспроизводят кроны…

На древность происхождения праздника Ивана Купалы указывает и ряд других сохранившихся особенностей. Как и все древние праздники, он начинается с поминовения предков, с принесения им жертвы. Жертва в виде кормления, а также сжигания на костре и потопления в воде приносится и основным силам природы. Праздник пронизан идеей преемственности и взаимосвязи жизни и смерти, призван обеспечить плодородие земли и плодовитость женщин. Отсюда и «непотребные дела», как называли их в древности (Стоглав), или «свобода нравов как пережиток древнего брачного обряда»[151] в формулировке ученых. Свободные отношения между девушками и юношами один раз в году были известны в некоторых местностях еще в XIX веке, в большинстве своем они переродились в игры и развлечения, носящие эротический характер.

Праздник Ивана Купалы насыщен суевериями, причем по большинству своему — женскими. Славяне вообще сохранили самое большое число суеверий в сравнении с другими европейскими народами, а женщины суеверны особенно. Дни летнего солнцестояния считаются временем волшебства и магии, причем злые силы не менее активны в этот период, чем силы добрые. Поэтому одной из важных составляющих праздника является стремление оградить себя и своих близких от окружающего зла, которое норовит завладеть человеком.

И конечно, в праздник совершаются чудеса. Например, считалось, что это время, когда «разверзаются небеса», и если это увидеть и успеть загадать желание, то оно непременно исполнится. Что характерно, в качестве примера в народных сказаниях «обычно фигурируют женщины, пожелавшие иметь большие груди и вынужденные после этого закидывать свои груди через плечо»[152]. Чем не баба-яга — кормилица и властительница всего сущего?

Праздник Ивана Купалы отличался большой устойчивостью, хотя борьба с ним велась регулярно и повсеместно. Так, в сборнике решений Стоглавого собора 1551 года особое внимание обращалось на необходимость наведения порядка в период летних празднеств: «Русалии о Иоанне дне… сходятся мужи и жены и девицы на нощное плещевание, и на бесчинный говор, и на плясание, и на скакание, и на богомерзкие дела, и бывает отроком осквернение и девам растление, и егда нощь мимо ходит, тогда отходят к реце с великим кричанием, аки беснии, умываются водою; и егда начнут заутреню звонить, тогда отходят в домы и по водам глумлы творят всякими плясаньями и игрании гусльми и иными многими виды, сиречь играми и скаредными образовании. А инд и иным образом таковые непотребные дела творят в Троицкую субботу, и заговень Петрова поста в первый понедельник ходят по селам, и по погостам, и по рекам на игрища, там же неподобная еллинская бесования творят…» «Еллинские» здесь в значении «языческие».

Традиции трапезы в праздничные Ивановы дни также отдаленно созвучны женскому собирательству, хотя, конечно, большую ее часть составляют продукты земледелия, вытеснившие за тысячелетия более древнюю основу.

Обязательной считалась яичница и вообще яйца, иногда окрашенные в желтый цвет (но не в красный как на Пасху). И это несмотря на то, что праздники нередко попадали на Петровский пост, который начинается через неделю после Троицы, являющейся преходящим праздником, и заканчивается в день святых апостолов Петра и Павла (29 июня по старому и 12 июля по новому стилю), то есть может длиться весь июнь. Яйцо — древнейший символ мироздания, зарождения и возрождения жизни, ее вечности, имеет оно и эротический подтекст. Отметим также, что яйца диких птиц в древности несомненно являлись продуктами собирательства. Обрядовой считалась также и курица как производное от яйца (или все-таки его творительница?), а в некоторых областях — белый петух.

Важно отметить, что еду, которую чаще всего ели в лесу или в поле под березками, то есть в растительной «компании», собирали вскладчину — каждая девушка вносила свою лепту. Это, безусловно, свидетельствует о древности ритуала; отдельные исследователи связывают эту традицию с «преобладанием коллективной собственности» и «эпохой матриархата», к которой относят возникновение ядра этого обряда[153].

Другие пищевые традиции праздника варьируются в разных местностях и регионах, но суть их сводится к следующим моментам. Во-первых, это еда растительного происхождения, разного рода зерна и крупы, которые обрядово толкут и разминают, а также сквашивают, то есть используют древнейшие способы приготовления. А. В. Терещенко отмечает, что женщины «приносят с собою вареники и водку и угощают веселящихся. Вареники готовят из грешневой муки и начиняют их толченым конопляным семенем и луком. После начинают танцевать около костра, бросая в него березу и конопель». Он же упоминает и ритуальные каши: «В Нерехотском уезде (Костромской губ.) девушки собираются накануне Аграфены-купальницы к одной из своих подруг толокчи в ступе ячмень, и это толчение сопровождается веселыми песнями. На другой день варят из него кашу, которая называется кутьею, и едят ее вечером с коровьим маслом…» Это же подтверждают и другие авторы: «…Деревенские девушки собираются на беседу и толкут ячмень в ступе, сопровождая эту несложную работу песнями. Утром, на Аграфену, из этого ячменя варится — в складчину — обетная каша, съедаемая вечером…»[154]

Важный пищевой момент праздника — то, что вся пища должна быть приготовлена на огне: «В Западной Руси с давних пор существует обычай приготовлять так называемое „Свеченое“. В каждом доме, и богатые и бедные, все свято стараются соблюсти этот обычай, и чем больше будет печенья, варенья, пирожного, тем лучше»[155]. В обрядовой пище преобладали изделия из теста и молока: в зависимости от местности пироги, каши (преимущественно толченые, мучные), вареники, ватрушки, лепешки.

Безусловно, отследить в почти современных обрядах следы глубокой древности чрезвычайно сложно. Здесь неизбежно всегда будут преобладать домыслы и догадки. Однако такого рода реконструкции вполне возможны: то, что кажется далеким прошлым, могло в том или ином виде сохраниться в памяти человеческой. Как писал русский бытописатель А. А. Коринфский, собиравший сказания, обычаи, традиции и верования русского народа, о празднике Ивана Купалы: «Из области народной веры они перешли в круг простонародных суеверий, из обрядов — в обычаи, в большинстве случаев служащие забавою для сельской молодежи, совершенно бессознательно воскрешающей на своих игрищах потускнелые образы, безвозвратно канувшие в реку забвения»[156].

Для древнего человека прием пищи был главным общественным действием, во всяком случае — праздничным; так же добывание пищи было, безусловно, действием социальным, к тому же, если говорить об охоте, оно сопровождалось тяжелым трудом и риском. Нет сомнений, что в процессе этого действия должны были выработаться определенные ритуалы, направленные как на практические цели (обеспечение продуктами в будущем), так и на получение удовольствия от совместного приема пищи.